Have trouble sleeping at night

***

В дорогу им дали сменную одежду, еды и патронов. Гэвин был бы очень рад обзавестись нормальным ножом, но вместо этого им с Коннором, обоим, под недовольное ворчание Андерсона, дали по пистолету. Гэвин был в восторге, лицо у Коннора было нечитаемое. Гэвин не слышал, как они помирились. Пока шли сборы, он смотрел издалека, как они разговаривали, как в какой-то момент Андерсон положил ладонь Коннору на затылок и дернул его голову к себе, прижал, почесал над шеей пальцами, как собак чешут за ухом — и они постояли так пару минут, обнявшись. Потом Андерсон быстро, как будто боялся, что его поймают, поцеловал Коннора в макушку — и хлопнул его по плечу. Гэвину было все равно. Им дали лошадей. Двух огромных, рыжеватых животных, рядом с которыми Гэвин только что не обмирал от восторга, хотя и честно пытался это скрывать. А вот судя по лицу Коннора, он был бы счастливее, если б им дали двух собак, но на двух собаках особенно далеко не уедешь. Какая-то часть Гэвина хотела переговорить с Иерихонцами, с мулатом, у которого жёлто-зеленое пятно на глазу уже выцветало и уменьшалось, с девицей, с тройняшками, даже с бледным, которому он таки хорошенько заехал. Говорить на прощанье Гэвин с ними не стал, только посмотрел на них мрачно. Все равно проебал бы разговор, чего пытаться. Еще им вернули одежду, выстиранную и заштопанную, и Гэвин с несколько странным чувством нырнул в свою старую шкуру — от старой шкуры воняло порошком, и она почему-то не вернула ему ощущение, что он снова в школе или только собирается бежать из Детройта. Когда ворота за ними закрылись, Андерсон махнул часовым и буркнул со смешком: «Не все, кто блуждают — потеряны». Гэвин на него покосился, но промолчал. Это звучало неплохо.

***

Все было даже почти нормально, пока Андерсона не подстрелили.

***

Снег выпал внезапно, и, потеряв счёт времени, Гэвин решил с этого момента отсчитывать начало зимы. Прошло три дня, с тех пор, как они дотащили на лошади тело Андерсона в заброшенный дом, но эта зима уже казалась бесконечной. Они мысленно резали её на короткие промежутки — установили расписание: кто остаётся на часах, кто идёт на охоту, кто колет Андерсону антибиотики. Они отгоняли распорядком страх смерти, и безглазая не торопилась. Гэвин колол лучше, хоть и это лишний раз напоминало ему о матери, но из самодельного лука Коннор стрелял лучше — и что там, бегал он тоже быстрее. Так что возвращался с добычей он тоже чаще. Они пытались ставить ловушки на кролей, но, оба городские жители, понятия не имели, как это правильно делать. Их припасы давно кончились. Одну из лошадей они отпустили — Гэвин тайком вытирал лицо рукавами, прощаясь с ней, но она бы умерла у них, некормленая, а на воле у неё были хоть какие-то шансы. К тому же она могла вернуться в Иерихон. Вторая лошадь осталась. Они спали с Коннором в обнимку — это был вопрос выживания — и, по утрам, все ещё прижимаясь друг к другу, выкидывали на пальцах, кто пойдёт проверять, жив ли Андерсон. Они пытались спать в разных углах, правда, пока риск не проснуться утром не стал таким же близким, как пар изо рта. Дом промерзал за ночь и ни капли не отогревался за день, и Гэвин был готов умереть от холода, только бы не признаться в том, что ему холодно — но, по какой-то непонятной причине, он же первым перетащил свои вещи к Коннору поближе. В конечном итоге они влезли в один спальник — и Гэвин всем своим видом выражал отвращение по этому поводу. Ему обязательно нужно было всячески отворачивать лицо от Коннора (душно краснеть в чужие белые руки было бы смешно и жалко), но он же норовил незаметно прижаться щекой к чужому плечу, прямо поверх родинок — как будто во сне, так что это вообще и считаться не должно. От них воняло потом, варёным молоком и нечищеными кроличьими клетками. Иногда Гэвин просыпался от того, что слюна у Коннора изо рта стекала ему на плечо, замирал на секунду, а потом пинал Коннора, пока тот не проснется. Коннор травмировался — легко и часто: выбитый палец, подвернутая нога, счесанный локоть, разрезанная рука — как будто долго сражался с кошкой — это все еще можно было списать на неуклюжесть. Но когда Гэвин заметил, что Коннор перестал нормально есть — стал отказываться, оставлять, делиться — он не иллюзорно так пересрал. Сначала думал, что Коннор подхватил какую-то хуйню — не может же у него быть универсальный иммунитет от всего. А когда понял, в чем дело, стало ещё поганей. Коннор отказывался есть в их пользу — это было паскудно, это было нечестно, это вызывало у Гэвина злость и эта злость была беспомощная. Он однажды схватил Коннора за волосы, и они мутузили друг друга до крови, пока Гэвин не ебнул его по виску и они не откатились в разные стороны, пытаясь отдышаться. «Ты охуел? Если ты ещё раз не доешь свою крольчатину и сделаешь вид, что с тебя хватит, чтобы отдать её мне, я из тебя все дерьмо выбью, ты, блядь, понял?». Коннор слегка сморщил нос и улыбнулся, всем своим видом говоря: «попробуй». У него ужасно отросли волосы и теперь постоянно лезли в глаза, а Гэвину постоянно хотелось заправить их ему за уши. Даже сильнее, чем дать Коннору по морде. Он ничего не делал, но руки чесались. Андерсон три дня подряд практически не приходил в сознание, только жутко хрипел и стонал, горячий, как печка, и от этого утренние проверки были тем более пугающими. Гэвин радостно сбегал на охоту, только чтобы не слышать, как он мечется. Но Андерсон был крепкий. Он выдюжит. По крайней мере, Гэвин пытался себя этим успокаивать, чтобы не думать, что они с Коннором застряли зимой посреди ебаного нигде с полумертвым полутрупом на руках. Он в любой момент мог просто не проснуться — умереть от заражения крови, замерзнуть, просто перестать дышать — и Гэвин паниковал и продолжал паниковать по этому поводу, а тем временем они вдвоем с Коннором разведывали территорию, держали оборону и отстреливались от залетных щелкунов. Пистолеты пришлось выгрузить в их стоянке — они были тяжелыми и, не привлекая ненужного внимания, пользоваться ими было затруднительно. Лежа на полу и слушая чужое дыхание, Гэвин думал, что Коннор наверняка не помнил, что он, Гэвин — это он, Гэвин, вернее, что они были знакомы до всего этого замута со Светляками. Если, конечно, знакомством можно считать интимное занятие макания головой в унитаз. Почему именно сейчас? Почему именно сейчас это снова стало так его волновать? Последние два дня Гэвин, зациклившись, с замиранием сердца пытался прочитать в конноровых поворотах головы, интонациях, в том, какой рукой он подавал мясо, какой рукой тянулся к молнии на спальнике — помнит Коннор его или нет. Учитывая, что за день они могли пересечься два раза и сказать друг другу два слова — времени, чтобы подумать, у Гэвина было море. Коннор его не помнил. Или вот сейчас он особенно сильно на бок уложил голову, особенно насмешливо? Нет, показалось. Гэвин раньше не был уверен, что думает по этому поводу, но теперь считал, что рад. Кто знал, что со своей совестью сражаться будет так мучительно. Откуда у него вообще вылезла эта совестливость? Где она пряталась все это время, чтобы ебнуть по нему вот только сейчас? «Ты меня помнишь?» — звучало бы слишком прямо. Предполагало бы сразу, что было что помнить, и могло бы вызвать лишние вопросы, типа «откуда я могу тебя помнить, Гэвин? Ах, да, вот ты сейчас сказал и точно что-то я такое припоминаю — спизженые завтраки, кроссовок под ребра, да-да, отодвинься от меня, пожалуйста, чтобы я не видел твоей мерзкой рожи». Коннор бы так много слов за раз говорить не стал бы. Ему было все равно, почему ему сейчас больше нет? Гэвин сказал, прижавшись лицом куда-то к чужим ключицам (и на всякий случай отодвинув колени так далеко, как только позволял спальник): — Я пойду завтра на охоту. — Завтра не твоя очередь, — ответили откуда-то сверху, чужая грудная клетка слегка вибрировала от звука, Гэвину хотелось положить на неё ладонь и почувствовать эту вибрацию пальцами. — Да, блядь, я знаю, — он ответил с досадой. Я тут пытаюсь разговор начать! «Ты считаешь меня старым знакомым Андерсона, или помнишь, как я давал тебе локтем поддых?». — Ты… «Ты сможешь его уколоть?», «ты не против, что я пользуюсь твоим луком?», «ты не забыл запереть дверь на ночь?». Ты злишься на меня? Просто спроси, что, так сложно? Какая-то пригоршня словечек, ничего такого. Гэвин выдавил: — Ты помнишь школу? Ему показалось, или Коннор напрягся? Он должен сейчас что-то сказать, иначе это будет… — Да. От неожиданности Гэвин выдохнул вопросительное: — Да? Его не удостоили ответом. — В смысле, какого хрена, конечно ты её помнишь, я просто… Что, что ты «просто»? Ну! — Нас было двое. — А? — Гэвин приподнял глаза, в темноте лица Коннора было не видно, только немного блестели белки глаз. Почему они легли так неудобно, что коннорово лицо было где-то выше? Это было не то, что он готовился услышать. — А теперь — один. — Кого было двое? — Конноров. Коннор подвинулся — и Гэвин в приступе малодушия подумал, что лучше бы он этого не делал: теперь ему было видно коннорово лицо — его темные глаза в полутьме блестели маниакально, а Гэвин очень устал и хотел поговорить совсем не об этом. Он хотел, чтобы все было просто — и точно знать, что его не ненавидят. Может, хотел ударить его, в солнечное сплетение, побольнее, чтобы замолчал. Или поцеловать в крупную родинку на щеке. Но вместо этого он лежал и слушал хриплый шепот, и его слегка потряхивало от мысли, что Коннор совсем поехал — и он от этого поехавшего на расстоянии дыхания. — И давно вас… один? — Один год и два месяца. Он это наугад сказал? Потому что Гэвин к этому моменту точно потерялся во времени. — Два представителя вида конноров, — Коннор это почти прошептал, а Гэвин слушал эту странную хуйню и боялся пошевелиться. Подожди, год, два месяца. Когда его привезли в школу? Год назад? Его точно привезли одного. Точно же? Они же не могли прошмыгнуть незаметно ещё одного Коннора? Гэвину казалось, что у него двоится в глазах, и его собственная память вдруг показалась ему пугающе ненадёжной. Нет, Ебн… Коннор же сказал, «за два месяца до школы». Это значит… Он выпалил: — Ты меня помнишь? Со школы? Ты помнишь меня со школы? — это значит, что когда его начинает трясти, его голова не успевает за языком. Коннор молчал секунду, а потом ответил, совсем другим, спокойным голосом: — Да. А я не должен? Так. Секунду Гэвин был не в состоянии это осмыслить. А когда смог — в висках зашумело. Сука. — То есть ты… — он не знал, что хотел сказать: делал вид, что меня не знаешь специально? А он вообще делал вид, что его не знает, или Гэвин сам себя в этом убедил? Да почему ему не все равно-то?! Гэвин испугался — и тут же разозлился, бессильно, неконтролируемо, до белизны перед глазами. — Значит, ничего страшного, — сказал он зло, оскалившись, в темноте, — значит, не за что… Подумаешь, чего это я тут… Чего это я что? — Пытаюсь извиниться, — выдохнул он самому себе в ответ. Злость вдруг отхлынула, как волна, оставив только осознание и беспомощность. Или осознание беспомощности. Коннор сказал: — В этом нет необходимости, — он смотрел прямо и снова был — каменная сдержанность, как будто не было только что… вот того. Двух конноров, блестящих глаз. Гэвин даже на секунду засомневался: а оно точно было? — Чего это? — неустойчивым голосом спросил он, — что, святоша, простил уже? Подставил вторую щеку? А сам думал: может, ты заткнешься уже?! — и хотел вмазать сразу себе, Коннору, всему миру — и никогда, никогда, никогда не начинать этот разговор. — Нет, — ровно сказал Коннор, — не подставил. — Простил значит, — издевательским тоном подтвердил Гэвин, а сам замер — «правда же?». — Существует разница между временным приспособлением к ситуации и прощением, — где он жил, в смысле, где они они вдвоем жили, где его научили так разговаривать? механически, как учителя в школе? Коннор на секунду как будто задумался. — Извиняться нет необходимости, потому что я в любом случае тебя не прощу, Гэвин. Спи, тебе завтра рано вставать. Гэвин задохнулся и промолчал, а Коннор, насколько позволял спальник, задевая его локтями и коленями, повернулся на другую сторону, спиной к нему. И это была пизда. Полнейшая. — Ну и нхйди, — прошептал он в безразличный затылок. — Нхйди.

***

Он проснулся не первым, и это было так странно, что он несколько минут просто сидел, увязнув ладонью в спальнике, тупо пялясь в стену и пытаясь придти в себя. Спать на голой земле — не весело, но можно привыкнуть. На досках, на матраце на полу, на вонючей продавленной койке — ко всему можно было привыкнуть. Спина спасибо не говорила, но кто вообще её спрашивал. Андерсон храпел, так что о его жизни можно было не волноваться и с зеркалом не бегать (у них не было зеркала). Так. У них. Да. Ебн… Коннора здесь не было. Гэвин, не вставая, еще пошарил глазами по комнате — коннорова рюкзака не было тоже. Не съебался же он вот так вдруг, с рюкзаком? Хотя… Нет, не мог. Он натянул куртку и штаны, собрался, проверил входы-выходы, проверил Андерсона. Не то чтобы Коннор оставил бы ему записку, если бы что-то случилось, и все-таки какая-то часть Гэвина ожидала найти что-то поясняющее. Короткое, непритязательное, «вернусь после заката», например. Чёрт знает. Они никогда так не делали — но сейчас все было странно. Более странно, чем обычно. Коннор же не мог сбежать из-за вчерашнего? Нет, он не стал бы сбегать из-за вчерашнего. Или… Гэвин с трудом вытеснил из мыслей вид его затылка в темноте. Где бы Коннора ни носило, он, Гэвин, собирался сегодня на охоту, и он пойдёт сегодня на охоту. Лук валялся в углу, это было странно. Гэвин поддался смутному порыву и проверил тайник в полу: отковырял неприкрученную доску — под ней нашелся пистолет — и андерсонов револьвер. Один пистолет, второго не было. Каким хреном Коннор думал, когда… За окном зашуршало. Гэвин автоматически пригнулся, чтобы его было труднее заметить из окна, протянулся за пистолетом и всунул его за пояс джинс — пистолет был тяжёлым, так что он рисковал остаться с голой задницей и джинсами, сползшими до колен, но времени выбирать не было. Боже, он бы с такой невозможной радостью отсиделся внутри, но нужно было идти и оценивать ситуацию. Мысленно обругав снег — свежий, утренний, как раз замел все возможные следы — он прикрыл поплотнее двери и, пригнувшись, поторопился к тому месту, где они обычно ставили безнадежные ловушки на кролей. Кроссовки — пусть и зашитые, ещё там, в Иерихоне — были не самой подходящей обувью для такой погоды, но он уже почти привык к постоянному холоду. К немеющим ногам, трескающимся и шелушащимся вечно холодным ладоням — холод теперь был с ним постоянно, лез под куртку, заползал через горло — не считая, конечно, ночей, когда они с Коннором вместе заползали в спальник — но сейчас не время было думать о Конноре, его родинках на затылке, мертвом брате, непрощении и… Он заметил следы, а потом уже услышал треск. Бегуны перли из леса. Он стрелял, пока не уложил из пистолета двух, потом сделал несколько быстрых шагов назад. Последний бегун постоянно оступался, увязая в снегу — Гэвин, чертыхаясь, промазал по нему дважды, прежде чем наконец попасть. Где носит Коннора, и какого черта этот сраный самонадеянный?.. От резкой боли в голове у него вспыхнуло перед глазами — и так же резко погасло. Вот он стоял — и вот он лежит щекой в снегу, а дальше больше ничего нет, только темнота. — Ну… Он все? — Да, вырубился. Ничего я не — успел подумать Гэвин перед тем, как отключиться окончательно.

***

Гэвин не помнил мира до этого всего. Он родился в 2013, в аккурат после первой вспышки. Он родился и вырос в карантинной зоне и, конечно, повидал всякого дерьма, но он все-таки всю свою жизнь провёл в городе, так что некоторых вещей не застал. В городе людей не жрали. Котов жрали, собак жрали, людей — может где-то, но так чтобы целая община спокойно принимала тот факт, что съедает недавно пойманного чувака? Чёрт, Детройт большой, наверняка такая хуйня где-то все-таки была. Он очнулся в клетке. Ладно, «клетка» — это слишком громко сказано, но прутья были на месте. По эту сторону прутьев сидел Коннор, а по ту — мужик. И теперь они играли в гляделки. У Коннора рот был в крови, у чувака лицо было понимающее. Гэвин хотел в туалет и съебаться подальше. Он не смог в коннорово каменное лицо — так что Гэвин просто крысился и пытался разобраться в ситуации. Руки у них обоих повязаны, дяденька мягким, доброжелательным голосом им что-то втолковывает, на заднем плане мужик деловито рубит мясо. Они оба здесь, и Андерсона тут, судя о всему, нет — значит, либо эти ребята не влезли в их стоянку, либо он все-таки здесь, просто не в этой комнате, и разделили их ради оказания психологического давления. Гэвину очень не хотелось думать, что Андерсоном может быть то, что парень в кепке ровно сейчас так неторопливо и показательно крошил. Странно, кстати, было бы, если бы эти ребята не влезли в их стоянку — могли же пройти по его следам — если, конечно, стадо бегунов не затоптало их начисто. Отстреляться от бегунов и попасться людям, ну что за непруха. Главное было не думать, что будет с Андерсоном, если они не смогут сбежать достаточно быстро. Так, что он там говорит? Какие они особенные? Новая кровь? Присоединяйтесь? Я смогу убедить других, вас возьмут? У них на глазах свежевали то, что раньше было человеком, а они сидели вдвоём, привязанные, и должны были, после уверений в том, какие они особенные и как они помогут общине, сказать: «да, вы нас убедили, хотим к вам»? И правда, долгий прочувствованный монолог от каннибала, что может быть лучше. Дядька у решетки пытался быть убедительным. Все смотрел на Коннора, говорил больше глядя на Коннора, и уговаривал больше его, клал ему пальцы на ладонь таким мягким жестом. Гэвин тут скорее был в качестве мертвого груза, может, даже жеста доброй воли. Странно даже, что дядька не зашел с другой стороны и ради того, чтобы отрубить Коннору его связи с прошлым, Гэвина не тюкнули по темечку самую малость сильнее, чем следовало бы. Отрицать очевидное было глупо: Коннор со своим кровавым ртом был красивый и ебнутый, а этому стремному мудиле-агитатору за «вступайте в нашу общину, давайте вместе есть людей» нравилось из этого то ли что-то одно, то ли все сразу. И Гэвин мужика-каннибала понимал, но от этого вцепиться ему в его вислое морщинистое горло хотел не меньше. Гэвин почти и не заметил, как прочувствованный монолог кончился. Только когда повисшая тишина продолжила длиться, вдруг понял, что все, надо решать. Дядька смотрел выжидающе, но так мягко, не настаивая. Коннор улыбался, тоже мягко, ласково почти, он даже Андерсону так не улыбался. Гэвин подумал: ну вот сейчас. Так стоп, он что, именно здесь первый раз проговорил это про себя? Что… Э… А чёрт, к черту, раз уж их все равно съедят, перемелют на маленькие кусочки — Коннор был красивый, очень красивый. Слышите все? Очень красивый! Коннор склонил голову — кровь у него на лице уже подсохла и от улыбки шла трещинками — чуть наклонился вперёд, плавно двинулся вперед всем корпусом — к руке, накрывающей его руку, как будто для поцелуя. Кажется они с дядькой одновременно затаили дыхание. И кажется дядька ещё пару секунд не понимал, что происходит, пока с криком не отдернул укушенные пальцы и не двинул Коннора по лицу, насколько позволяла решетка. Коннор с довольным видом откинул волосы со лба. Гэвина душит смех, он был готов хохотать, как проклятый, но между сжимающими его грудь спазмами он кое-как прохрипел: — Понял? Нхйди, мудачина. Каннибал выматерился, его голос был уже не такой мягкий и доброжелательный, как и его жесты. Тесак на заднем плане не прекращал кромсать мясо. Коннор улыбался, из его разбитой губы сочилась кровь. Он коротким движением вытер лицо о связанные руки, и даже не поморщился. Жить было хорошо и страшно.

***

Им обоим потребовалась небольшая диверсия, интуитивная совместная работа и много чертовой удачи, чтобы выбраться. Когда Андерсон добрался до них, каннибал булькал кровью, а они как две гиены вцепились в него и кромсали, пытаясь достать побольнее. У Коннора был очень хороший нож и очень яростная хватка, у Гэвина были только руки и нежелание стать обедом. Андерсону пришлось буквально отрывать их от трупа. Он прижал их к себе, как смог, рычащих, дрожащих от ярости и адреналина, едва не рыдающих над истекающим кровью телом. Отобрал у Коннора нож, разомкнул гэвиновы пальцы на чужой, окровавленной рубашке. Сказал: «шшш, сынок, шшш», и Гэвин не был уверен, к кому именно он обращался. Они вдвоем все равно вцепились в него с одинаковой силой.

***

Поселение горело красивым костром. Они уходили молча. Андерсон время от времени хрипел и слегка заваливался на бок — Гэвин тайком посматривал на него — без лошади второй раз они его не утащат, а лошадь в дыму и суматохе они не нашли — но, кажется, старик в таком состоянии мог даже драться, даже стрелять. То ли пистолет выпал, когда Гэвина вырубили каннибалы, то ли когда они же его обыскивали — но он снял другой пистолет с трупа: труп лежал на ступеньках, и при плохом свете казалось, что он прилег в снег, лицом вниз, пару шагов не дотянув до дома. Так, в общем, и было. Пистолет трупу все равно не пригодился, а теперь-то — и подавно не пригодится. Гэвин бы ещё пояс трупов, покрепче, снял, если бы у него так не дрожали руки. Его сама эта простая, разумная, бытовая мысль вдруг испугала, и он, скрючившись над трупом, попытался не прикасаться к нему лишний раз, только задрал куртку, чтобы пистолет вытащить было легче — джинсы измазались, снег под трупом был грязный. Гэвин быстро встал и рванул за остальными. Огонь перекидывался с крыши на крышу — лениво, как потягивающаяся кошка, но неотвратимо. Люди в дыму кричали и звали, и Гэвину было настолько не страшно, насколько только могло быть. Ему было никак. Пистолет тяжело взбух у Гэвина в кармане джинс и мешал нормально передвигать ноги, так что Гэвин снова переложил его в ладонь. За рукоятку держать было неудобно, зато её тяжесть почему-то была приятной, как будто она его, Гэвина, заземляла. Стрелял он отвратительно, но признаваться в этом не собирался — от тех же бегунов он отстреляться смог, так что к черту. К тому моменту, как они отошли достаточно далеко, на Гэвина уже снова накатило. Они с Коннором наощупь влезли в один спальник, и Гэвин изо всех сил пытался не дрожать. Он стянул куртку, наощупь проверил предохранитель на пистолете и прижал его к животу. Ему казалось, что он никогда больше не сможет уснуть без оружия. Это было так тупо. Коннор лежал к нему спиной, и у него была страшно горячая шея. Они не разжигали костра, и почти не разговаривали, Андерсон спал сидя, если вообще спал. Утром он пытался делать вид, что все в порядке. Гэвин при свете посмотрел на Коннора — грязного, окровавленного, исцарапанного, с засохшей кровью на распухшей губе — и подумал: точно, вот, что не так. Пощупал свое лицо, потянулся за снегом и зашипел — его обожгло холодом, и порезы на лице заныли, одновременно. Он как будто остро почувствовал, что у него есть кожа и эта кожа им недовольна. Ну, становись в очередь, кожа. Когда Гэвин поднял глаза, он встретился взглядом с Андерсоном. — Это все нужно обработать, — сказал Андерсон. Наверное, вчера это выглядело не так плохо. Или просто вчера им всем было не до того, даже Андерсону. Гэвин посмотрел вниз, на колени, в жестких рыжих пятнах, и на кроссовки. Кроссовки выглядели так, как будто Гэвин прошёлся по лужам рядом со скотобойней. Он сел в снег и начал их оттирать. Где-то выше и левее, Андерсон сказал: — Так. Не то чтобы Гэвин не чувствовал холода. Но вытереть их было очень важно. — Так, парень. Очень важно. Его вздернули за шкирку и поставили на ноги, а когда колени снова подкосились — подхватили и дотащили до спальника. — Смотри на меня, — он послушался и поднял глаза, — надо вам лица промыть. Гэвин сказал: — Не надо мне нифига, — и сам удивился, как слабо это прозвучало. — Коннор. — Да, лейтенант Андерсон. — О, Господи, да зови ты меня Хэнком. И садись рядом. Сейчас. Андерсон полез за пазуху и вынул оттуда фляжку — а Гэвин запоздало подумал, что эта фляжка такая маленькая, а её содержимое за время их пути все ещё не кончилось. Это было странно и не вязалось с тем, насколько запойным алкоголиком он Андерсона считал. Когда кожа запекла от спирта, задумываться об этом он уже был не в состоянии. А когда чуть отпустило, он сидел с пульсирующим, разбухшим лицом, и смотрел, как Андерсон стирает кровь и грязь у Коннора с щёк.

***

Андерсон, конечно, делал вид, что ему все непочем, а сам периодически приваливался к ближайшему дереву и стоял так пару секунд, пытаясь отдышаться — но ему становилось лучше. И только когда Андерсон по-настоящему выкарабкался, Гэвин вдруг понял, насколько сильно он не верил, что старик сможет. Но была весна, и он был жив, и Коннор был жив, и Гэвин, что самое странное, был жив. И их пункт назначения маячил где-то впереди. В Иерихоне то ли знали меньше, чем Гэвин предполагал, то ли говорили меньше, чем знали. И благодаря иерихонцам они знали, куда им нужно было двигаться, но не могли знать точно, что их там ждёт. Именно весной Андерсон скучающим голосом задал вопрос, который заставил их обоих поднять на него глаза: — Может, и не стоит идти к этим Светлячкам? До бывшего университета, места назначения, было рукой подать — и никто не просматривался поблизости. То ли им дали подойти, то ли в Иерихоне их наебали, то ли знания иерихонцев безнадежно устарели. — Ага, — ответил Гэвин ехидно, — а пиздовали мы сюда, чтобы развернуться и попиздовать обратно? — Следи за языком, — сказал Андерсон, но как-то не угрожающе совсем. Потом замолчал и выдал: — Если серьёзно, мы же не знаем, что там. И какие они. И чего хотят на самом деле. Гэвин уже раскрыл было рот, но его перебили: — Знаем, — сказал Коннор. Андерсон с Гэвином синхронно развернулись к нему. — Я знаю женщину, по имени Аманда, она из Светлячков. Она будет ждать нас там. — Охуенно, — пробормотал Гэвин. — Он ещё и знает кого-то из Светляков. — Мы жили с ней какое-то время. Андерсон попробовал уточнить: — Мы? Коннор моргнул. Потом моргнул ещё раз. — В смысле, ты с матерью? — Нет, — Коннор замолчал, а потом сказал как-то неуверенно, — можно я не буду об этом говорить? Андерсон посмотрел на него, то ли обеспокоенный, то ли встревоженный, но кивнул. А Гэвин подумал: «мы» — значит Конноры, так ведь? Закат над крышами сиял ослепительно, и они трое остановились, чтобы пару минут просто на него посмотреть. Гэвин скользил взглядом по крышам и по разросшимся деревьям, и по полуразрушенным оградам. Андерсон сказал, это был университет, собственно, на фасаде была какая-то надпись, но против садящегося солнца Гэвин ее не мог разобрать. На стенах краской из балончика, то тут, то там виднелись светлячьи три незамкнутых круга. У него в голове крутилось: Коннор не сказал даже Андерсону, он сказал только ему. Гэвин даже на секунду почувствовал себя особенным, что ли? И тут себя же осадил: не обманывай себя, ты не Андерсон, пусть он занимается самообманом. Ты прекрасно знаешь, что оказался свободными ушами, когда Коннору это было нужно. Если бы ещё знать, неужели только Коннору это было настолько нужно, что он согласился и на гэвиновы уши? Так боялся, что умрет? Или так боялся, что Андерсон умрет? Может, его брат умер зимой? Гэвин оттолкнулся ладонями от перекладины, пролез под оградой и спрыгнул вниз, в кучу гнилых листьев, вылезших из-под сошедшего снега. Счесал ладонь, перецепился, в последний момент прикрыл локтем лицо, чтобы не задело нос, но так-то и неплохо приземлился. Сверху донеслось андерсово возмущённое: — Эй! Здесь могла быть тысяча и одна засада, ну да чёрт с ней.

***

Университет был заброшен. Вблизи он казался огромным и тёмным. Гэвин даже потрогал каменную стену у забитых дверей — стена была влажная. Они спустились и обошли здание по периметру, но людей здесь не было. Гэвин сказал негромко: — У них же должны были быть причины, чтобы кинуть это все, — он сделал паузу и спросил — да? И вероятнее всего причины были не из лучших. Пролезть через здание было непросто, но их в любом случае интересовала лаборатория, которую упоминал Карл, так что выбора не было. Андерсон сказал: — Стой на часах. Гэвин кивнул — но слушаться не стал, пусть Коннор на часах стоит, а он тем временем шмыгнул за Андерсоном вслед. Коннор шёл за ним. Лаборатория была разграблена, в столе Андерсон нашёл — что-то вроде рации? У этого прибора не было антенны и Гэвин спросил: — Это зачем ещё? — Это диктофон, — ответил Коннор. — Прибор для записи звука. — Да ты что? — огрызнулся он, — и откуда ты… Его прервал громкий щелчок. Он быстро перевёл взгляд — Андерсон нажал на кнопку. Прибор молчал. — Хоть бы это были чертовы батарейки, — пробормотал Андерсон. Он отложил прибор на металлический стол, зарылся в свой рюкзак, отнял у прибора крышку, заменил батарейки, с щелчком поставил крышку обратно. Потом посмотрел на них с Коннором и сказал: — Ну, с богом. Когда плёнка кончилась и голос замолчал, Гэвин спросил: — Это что было? — хотя очевидно было, что это. Андерсон выдвинул ящик и аккуратно положил диктофон обратно в стол. — Что-то, над чем подумать надо, вот что это. Голос говорил о Солт-Лейк-Сити и больнице Святой Марии. Они снова знали, куда должны добраться и снова не могли предугадать, что их там ждёт.

***

Гэвин не хотел знать о мире, который был до — у всех стариков от мыслей о нем тут же кривились лица, или мутнели глаза, они или начинали ломким голосом ностальгировать, или как-то моментально грубели и начинали посылать нахуй, хотя до этого были ничего так, вежливые. Ему было вполне нормально без их страданий и без их сожалений, от которых хотелось спрятаться, убраться подальше. Когда на твоих глазах до этого сильные взрослые начинают разваливаться и сыпаться, от этого хочется сбежать. Хорошо было думать, что Андерсон понимает, куда они идут. Он периодически узнавал местность — смотрел на заросшие знаки, иногда отдирал плющ рукой, иногда ему хватало просто на них глянуть — кивал сам себе, они шли дальше. Шли по битым автострадам, переполненным и перегруженным такими же битыми тачками, лезли через разрушенные здания. Излом моста прерывался и краем уходил под воду, и им приходилось переться вброд, сопротивляясь течению. Они пересекали заброшенную карантинную зону, по дуге, наскоро, когда Коннор заговорил — так, как будто подхватил и продолжал старый разговор, а не первым подал голос впервые за два часа всеобщего молчания: — Так вы были полицейским, лейтенант Андерсон? — Коннор, я тебе говорил звать меня Хэнком сколько раз? Коннор как будто задумался, а потом ответил с невозмутимой обходительностью: — Около двадцати. Вы были полицейским, Хэнк? Андерсон молчал, пока они поднимались наверх — Гэвин оступился, и его поймали за плечо. Синяк будет — пассивно подумал Гэвин. Тут было свежо. Ветер приятно перебирал его волосы. Здесь хотелось остановиться и перевести дыхание. И они действительно постояли пару минут, а потом зашагали дальше. Андерсон наконец сказал: — Да, было дело. — И как это было? — Что? — Работа в полиции? — Коннор смотрел прямо, воплощенная собранность, воплощенная искренность. Где его научили таким фокусам? Не врожденное же оно? Где он мог таких интонаций нахвататься? Андерсон пару секунд смотрел на него, прищурившись и не замедляя шага, а потом помотал головой: — Неа, парень. — Что? — Не нужно пытаться меня развести на байки о моей работе, это все не для детских ушей. — Где ты тут детей нашёл? — вполголоса проворчал Гэвин. Ему было неинтересно слушать, что бы там Андерсон ни взялся вспоминать. (Он опять ударится в свою больную ностальгию, а потом опять будет молчать часами). — Чего там говоришь? — Детей тут нет, — ответил Гэвин ровным голосом. Скользнул взглядом в сторону Коннора, отвернулся. — О, точно, тут только два взрослых молодых человека, разумеется. Гэвин резко спросил: — Сколько тебе лет? — Что? — Сколько тебе лет? — Сорок один, если хотите знать, молодой человек, — Андерсон помолчал немного, а потом добавил с сомнением, полувопросительно: — или сорок два уже? — И какое было последнее дело, над которым ты работал? Пока был полицейским? — Да какая… — он замолчал. — Ты не работаешь только над одним делом, это так не делается. — Ну. — О, господи. Чего ты хочешь? — Баек. Андерсон посмотрел на него оценивающе, а потом сказал: — Чёрт с тобой. — выдохнул, начал — Была тёмная, грозовая ночь… Так нормально? — Ну-у-у-у… Коннор подал голос: — Очень интересно, Хэнк. — Чертовы дети, — пробормотал Андерсон, пытаясь спрятать улыбку. — Чертовы. Возможно, он хотел звучать назидательно, но все еще не справился с растягивающимися в улыбке губами, так что назидательно не получилось: — Работа детектива — это не весёлые побегушки за киношными бандитами, которые размахивают пушками и злобно смеются, между прочим. И шестиминутных, снятых одним дублем зачисток в гетто туда не так чтобы часто завозят, так что… Он напоролся на их отсутствие реакции и осекся. — Точно. У меня сегодня не синефильская аудитория. Да и в любом случае, вам было бы рано его смотреть… Ладно, слушайте. Гэвин нырнул взглядом под ноги. — Любое дело — это хуева туча бумажек. Ты можешь бегать с пистолетом наперевес, но потом будь готов в письменном виде обосновать каждое своё, даже самое мелкое действие. Есть ночные патрулирования, и в них — никакой особенно романтики. «Были» — подумал Гэвин, заговариваешься, старик. — Хорошо, когда тебе дают повышение, но это дело с наркопритоном, который мы накрыли, было одним из самых сложных, и сейчас я думаю, что нам просто повезло… Первое время он очевидно пытался смягчать подробности, но скоро просто упоминал самые кровавые детали сухо, без выражения и не акцентируя на них внимания. Андерсон рассказывал: кого ловили, как выглядело тело, что обычно говорили потерпевшие, где прятали закладки, и как можно было выйти на подпольный притон. Оказалось, он активно жестикулирует, когда много говорит. Все это было почти похоже на слухи о Светляках и привычных Гэвину детройских бандах, только правила тогда были немного другие, вот и все. Иногда, правда, до смешного другие. В конечном итоге, этот ваш мир «до», судя по андерсоновским рассказам, не так уж и сильно отличался от мира сегодня — решил для себя Гэвин. Он хотел демонстративно делать вид, что ему не особенно-то и интересно, но на истории про два трупа в закрытом подвале мэрии у него перестало получаться. Ему было интересно, хорошо почти — впервые за долгое, долгое время.