В омуте сильных чувств.

Гилберт пришивает пуговицы к рубашке Алисы, прикусив губу от усердия. Игла в его руках выглядит нелепо, но то, как двигаются пальцы, не даёт сомневаться в том, что ему не в первой такое. Он шьёт изумительно ловко, и в голове вертится лишь одна мысль: «Гилберт точно мамочка». Как заворожённый, слежу за верными движениями рук. Гилберт удивителен. Он хоть и неуклюж, но зато может позаботиться и о себе, и о других. – Где ты только умудрилась их оторвать? – спрашивает он, поднимая взгляд на Алису, которая кутается в простыню на другом конце дивана. Она смотрит на него с упрямым недовольством и, хмыкая, отворачивается. Наверное, помнит, как ругался Гилберт, когда заметил перед самым выходом из дома, что на её рубашке не хватает трёх пуговиц. Алиса тогда смутилась. Должно быть, вспомнила, где их потеряла. В той гостинице, верно? Представляю себе лицо горничной, убирающей номер, и невольно улыбаюсь. Как хорошо, что мы живём на другом конце города от этого заведения. Мне было бы неловко вновь там оказаться, особенно, когда мы довольно заметно наследили. – Ну, не ворчи, Гил. Всякое в жизни случается, – говоря это, смотрю в сторону Алисы. Она будто чувствует на себе мой взгляд и поворачивается. Наши взгляды пересекаются, и аметистовые глаза загораются радостью и теплом. Сердце стремительно ускоряет свой ритм, и я борюсь с желанием оказаться рядом с ней сию же секунду. Гилберт ничего не знает. Вообще никто не знает. Мы с Алисой одни в своём собственном маленьком мире, и вроде как существуем, но в то же время – нет. Обособлены от других и скрываемся. От этой мысли мне становится грустно, и, даже если в этом мире нам уютно, так продолжаться не должно. Мы смотрим друг другу в глаза непозволительно долго. Алиса чуть улыбается, чтобы не выдать нас, и я улыбаюсь в ответ – так же одними уголками губ. В аметистовых глазах сверкают огоньки задора, но вместо положенной весёлости я чувствую только то, как бьётся в груди с тоской и мукой сердце. Мы вроде как вместе, но мне всё равно одиноко. Прямо сейчас, в эту минуту. Чувствую какую-то потребность в том, чтобы заполнить зияющую дыру в груди, образованную одиночеством, и с грустью вспоминаю то, что нам не удавалось побыть наедине с самого утра, а скоро – вечер. Время тянется мучительно долго, когда нет возможности занять его интересным делом. Отвожу взгляд первым, потому что знаю, что Алиса ни за что не отвернётся. Слышу тихий сокрушённый вздох и буквально вижу, как теряют свой цвет столь яркие и красивые глаза, как опускаются уголки губ и затухает улыбка, как по лицу ползёт тень сожаления, как Алиса кутается в простыню, пытаясь спрятаться от неприятных чувств. Она была одна так долго там, в Бездне, среди Цепей и вечного мрака. У неё не было никого, кто мог бы разделить с ней её тревоги и смятение, вызванное тем, что вместо воспоминаний в голове сплошь и рядом пустота, и только имя – единственное, что напоминало ей о том, что она существует. Не живёт, а именно существует. В Бездне жить невозможно. – Надеюсь, не сильно заметно, что пуговицы другие, – пыхтит себе под нос Гилберт, от усердия хмурясь. Он смог найти лишь несколько штук, хоть немного напоминающих «родные», и на эти поиски ушло почти полчаса. – Не отвлекайся, Водоросль, – бубнит с другого конца дивана Алиса и украдкой смотрит в мою сторону из-под чуть опущенных ресниц, густой угольно-чёрной каймой обрамляющих веки. Я не вижу всех тонкостей, но зато помню её лицо до мельчайших подробностей, даже лучше своего собственного. Алиса ночью спит, а я смотрю на неё, когда не спится, и думаю о том, что ни за что не позволю ей больше плакать как тогда, когда мы только-только выбрались из Бездны. Я должен защитить её, защитить от всего, что может причинить ей боль. А ещё… хочу быть ближе к Алисе, хочу быть с ней рядом. Это стало уже потребностью, как нужда в воздухе, в еде или сне. Смотрю на часы дважды, поворачиваясь корпусом назад. Через час нужно быть у Шерон. Она пригласила нас на праздничный ужин в честь наступления нового года. – Долго ещё? – интересуюсь я у Гилберта, и он вздыхает и обрывает нить. Похоже, готово. Гил бросает рубашку Алисе и уходит к себе, чтобы вернуть на место швейный наборчик. Провожаю его взглядом до самой двери и только после этого встаю. Ворон застыл на пороге и ждёт, что я тоже выйду: Алисе надо одеться. С усмешкой думаю о том, что это нелепо – вот так уходить после всего, и глотаю язвительный комментарий. Чувствую на своей спине прожигающий взгляд Алисы, и по телу бегут мурашки. Аметистовые глаза блестят задором, когда я прикрываю дверь, и с губ едва не срывается тяжёлый вздох. Мне не хватает Алисы на материальном уровне. Я слишком привык к тому, что постоянно держу её тайком от Гила за руку и целую, когда он не видит. В этой квартире мы как в тюрьме: под вечным надзором. Это забавляет и печалит одновременно. До сих пор не могу понять, мазохист я или нет, раз временами даже наслаждаюсь этой сладкой мукой в груди от постоянного напряжения и невозможности рассказать всему миру о своих чувствах. – Надеюсь, мы не сильно опаздываем. Леди Шерон это не понравится, – замечает Гилберт, нахлобучивая на голову свою верную шляпу. Его брови чуть нахмурены, и янтарные глаза смотрят на меня немного недовольным взглядом. Чувствую себя виноватым за оторванные пуговицы: мой недочёт в том, что я не смог тогда нормально расстегнуть их, и Алисе пришлось рвать нити, чтобы избавиться от ненужной тогда уже одежды. Едва сдерживаюсь от улыбки, вызванной воспоминаниями. Прошла неделя с тех пор, но даже спустя столько времени я помню каждую проведённую вместе с Алисой минуту до мельчайших подробностей. Помню её улыбку и смех, взгляд, в котором так искренне отражаются все её чувства, помню жаркий шёпот и горячее дыхание, касание её губ на своих губах и руки, которые прижимали её хрупкое тело ко мне… – Оз?.. – Гилберт как-то странно смотрит на меня. Он даже забыл о том, что хотел закурить перед тем, как уйти, и так и замер с сигаретой у рта. Искреннее удивление и лёгкий испуг заставляют меня отвлечься от раздумий и вернуться в реальность. Я вздрагиваю, когда понимаю, что весь горю: и щёки, и уши, и даже кожа. По телу течёт живительное тепло, и оно неумолимо движется вниз, к животу. Отворачиваюсь к двери, пряча своё смущение. Мне слишком неловко, чтобы объясняться, и кровь резко стынет, когда слышу за спиной шаги Гила. Он идёт ко мне, и даже в его шагах уже ничем не прикрытый ужас: он как всегда напридумывал себе множество самых страшных причин такого моего состояния, и я несметно благодарен Алисе, которая буквально пинком открывает дверь, сообщая о том, что готова. С воодушевлением хватаю её за руку и тяну за собой на выход, опережая череду бесконечных вопросов Гилберта. Алиса удивлена не на шутку, но молчит и послушно идёт за мной. Раньше бы она взбунтовалась, что ею помыкают, что её дёргают и указывают, что делать, но теперь всё иначе. Она стала более покорной, и этим мне безумно нравится её дразнить. – Алиса стала тихоней… – тихо смеюсь я, когда мы спускаемся в подъезде на пролёт ниже. Гилберт над нами звенит ключами в замке, закрывая дверь. Всего минута – ровно столько у нас времени, чтобы побыть наедине, и я толкаю Алису к стене, опираясь коленом в бетон между её ног. Отвожу с лица прядь непослушных волос и целую скулы, пылающие от смущения. Иногда Алиса похожа на маленькую, невинную девочку, и этот взгляд пробуждает во мне тёмные начала и желание коснуться этой чистоты и наивности. – Послушная… – Неправда! – она шипит сквозь зубы, совсем тихо, и с деланной злостью щурит глаза. Перехватываю её руки у своей талии, пресекая попытку взять инициативу, и целую в губы, податливо раскрытые навстречу глубокому поцелую. Алиса запрокидывает голову назад, ёрзая спиной по стене, а я считаю шаги Гилберта, звук от которых становится всё громче и громче. – Неправда… – менее уверенно повторяет она, и в глазах её полная покорность и смиренность – что-то новенькое. – Правда-правда, – уверяю я Алису и отстраняюсь, щуря глаза. Она такая забавная, когда тяжело дышит после поцелуя, и этот стыдливый румянец на щеках, возникающий время от времени, буквально сводит с ума. Облизываю пересохшие губы и улыбаюсь появившемуся на пролёте Гилберту, никак не выдавая своего смущения, а вот Алиса действительно как открытая книга. Мне даже её немного жаль, но игривый настрой не предрасположен к сочувствию. – Ты только много не пей, Гил, – напоминаю я, когда мы выходим на улицу. Гилберт смущается, точно барышня, которой шепнули на ушко непристойность, и я едва сдерживаюсь от смешка. Он помнит свои откровения на балконе, и, похоже, его до сих пор мучает чувство неловкости оттого, что он вёл себя так…ммм…развязно, что ли? И по-детски. Даже если прошло уже десять лет, внутри Гилберта будто всё тот же мальчик с непослушными чёрными волосами и янтарными глазами, в которых плещется столько чувств, совершенно не сочетаемых одновременно. – Такого больше не повторится… – бормочет он под нос, надвигая шляпу сильнее, и я хмыкаю, глядя, как он ещё сильнее заливается краской под моим взглядом. «Не верю», – это так легко понять по глазам, и Гилберт понимает, а потому буквально ныряет в подъехавший экипаж самым первым, не дожидаясь нас. – Кстати, Шерон обещала, что запекут индейку, – сообщаю я, когда карета трогается с места. Мы с Алисой сидим рядом на почтенном друг от друга расстоянии. Она смотрит в окно, нетерпеливо стуча пальчиками по сиденью слева от себя, и когда слышит про мясо, мгновенно поворачивается ко мне лицом. – Индейка! Наконец-то! А то у этого одни только овощи, так недолго и помереть можно, – она бросает красноречивый взгляд в сторону Гилберта, который поджимает губы, но только на секунду, прежде чем начать лекцию о том, что овощи очень полезны. Слушаю их спор о еде в пол-уха, наблюдая за движением домов и прохожих мимо нас. Снег всё ещё лежит толстым слоем на земле. За неделю его выпало мало, но из-за установившейся холодной температуры старый не спешит таять. Проезжаем мимо площади, и я вижу у замёрзшего фонтана детей, играющих в снежки. Счастливое, беззаботное детство, когда можно делать почти всё, что угодно, не заботясь о том, что о тебе могут подумать, – отчасти, я скучаю по тем временам, когда думал, что Бездна – всего лишь сказка. Тогда не было Цепей, не было контракта и Пандоры. Не было Баскервиллей и Бездны. Не было десяти лет, потерянных навсегда. Не было раны на груди у Гилберта, нанесённой моими руками, и…не было Алисы. От этой мысли мне становится плохо. – В чём дело, Оз? – Алиса трогает меня за локоть, и в её глазах искренняя тревога. Я ловлю себя на том, что слишком поддался ностальгии, и возвращаю взгляду осмысленность. Гилберт тоже смотрит на меня с тревогой, и я чувствую, как поднимается внутри волна раздражения. Иногда излишняя забота обо мне досаждает. Особенно в такие моменты, когда реальной причины волноваться нет. Скучать по детству вполне нормально. – Просто это замечательно, что выпал снег. Навевает воспоминания, – говорю это с улыбкой на губах, чтобы развеять все тревоги, и с удовлетворением замечаю, что Гилберт поверил. Наивный и такой искренний Гил. Как он только прожил эти десять лет? – Жду не дождусь, когда приедем. Шерон умеет устраивать праздники, – с воодушевлением добавляю я, хотя откуда мне знать, умеет или нет? Я никогда прежде не праздновал в её доме что-либо. – Поэтому, Алиса, ешь, не стесняйся, и развлекайся, как душа пожелает. Всё же Новый год только раз. – «И неизвестно, доживём ли мы до следующего». – Как будто я только и умею, что есть! – тут же возмущается Алиса. Я хихикаю, глядя на это нелепое недовольство на её лице, когда на губах пляшет задорная улыбка. Алиса умеет веселиться, когда хочет, а новости об индейке заметно подняли её настроение. Главное, чтобы у Шляпника настроение было не столь же игривое, иначе всё закончится дракой. – Ну…Если подумать, то Алиса умеет ещё много чего, правда, Гил? – интересуюсь я чуть напевным тоном, не сводя глаз с Алисы, и она краснеет, поймав на себе мой пристальный взгляд. – Оз!.. – она шипит почти угрожающе, сминая ткань юбки пальцами. Возмущение, отражающееся на её лице, лишь ещё больше распаляет во мне огонёк азарта. Я невозмутимо улыбаюсь, чуть сощурив глаза, и Алиса ёрзает на сиденье, словно сидит на иголках. Нижняя губа заманчиво выпирает вперёд от лёгкой обиды, и мне безумно хочется прямо здесь и сейчас припасть к её рту в поцелуе, чтобы стереть это недовольство с её лица. Во рту пересыхает от этих мыслей, и я отвожу взгляд обратно в окно, чтобы отвлечься от вещей, которые в полной мере ускоряют пульс и приливают к щекам кровь. Живительно тепло, столь знакомое, струится по телу, и я прикрываю глаза, призывая свой организм притормозить. С чувствами сейчас так сложно справляться. Влюбляясь, забываешь обо всём на свете, и эмоции так и зашкаливают, готовые в любую минуту вырваться наружу. Не представляю себе, сколько ещё выдержу эту пытку: сдерживаться становится всё сложнее и сложнее с каждый днём. Было бы очень здорово, если бы можно было всё рассказать и больше не таиться. Шерон встречает нас в воодушевленном состоянии, и этот даже немного лихорадочный блеск в глазах от возбуждения, вызванного предвкушением праздника, заставляет Алису засомневаться в том, а нужна ли ей та самая индейка. Шерон обнимает Алису с сестринской любовью, крепко сжимая в объятиях, и обещает, что свой предположительно первый Новый год Алиса забудет не скоро. Эти слова действительно меня настораживают, особенно после того, как губы Брейка складываются в ироничную улыбку. Он ловит на себе мой осторожный взгляд и улыбается с большей хитрецой, чуть щуря глаза. – Как дела, Оз? Что-то не видно радости, – замечает он. – Как и у тебя. Под старость лет совсем не в радость праздник? Брейк отправляет в рот леденец на палочке, найденный в кармане, и буравит меня единственным глазом. Его взгляд выдержать сложно, но вполне возможно. Растягиваю на губах ещё более широкую улыбку, так и излучающую приветливость, и Зарксис смягчается. Похоже, ему не по душе разговоры о возрасте. Надо запомнить: хоть что-то в этом подлунном мире способно разозлить господина Шляпника с такой лёгкостью. – Ну, проходите, не стесняйтесь, – Шерон так и светится от счастья. Она толкает Алису в гостиную, попутно отдавая появившемуся слуге приказ начинать приготовления к ужину, и весело улыбается. Её глаза горят огнём задора, щёки пылают от возбуждения – видно, как рада леди Рейнсворт празднику. Её бабушки не видно, и, похоже, теперь я понимаю, почему она так обрадовалась нашему визиту: встречать Новый год в одиночестве совсем не отрадно, даже если у неё есть Брейк. – Вкусно пахнет, – заявляет Алиса, принюхиваясь. Эта детская сторона её личности вызывает во мне бурю чувств. Я с трудом заставляю себя сосредоточиться на Гилберте, который что-то говорит мне в это время, но совершенно не получается. Он хмурится, когда понимает, что его не слушают, но морщинка почти моментально разглаживается: Гил не способен долго злиться. – Перед ужином ещё есть время. Детишки могут погулять, – щебечет Брейк со своего места в кресле, держа на коленях тарелку с пирожными, которые он откуда-то уже успел принести. Гилберт собирается возмутиться, но я прерываю его жестом и поворачиваюсь к Алисе. Это мой шанс, мой единственный шанс за вечер побыть с ней рядом ещё немного наедине. – Алиса, пойдём, ты вроде хотела слепить снежный замок? – улыбаюсь самой невинной улыбкой, взглядом давая понять, чтобы она подтвердила мои слова. Ловлю на себе любопытный взгляд Шерон и посвящаю дружелюбную улыбку и ей, для отвода глаз. Алиса мешкает, явно соображая, а потом больно резко вскакивает с дивана и торопливо идёт ко мне, едва не снеся кофейный столик. – Пройдите в сад, там снег не убирали, – говорит Шерон, и её внимательный взгляд буквально сверлит во мне дыры. Чувствую, как в горле пересыхает от волнения и напряжения. Леди Рейнсворт бывает действительно очень проницательна, и внезапные огоньки понимания в её карих глазах заставляют меня внутренне подпрыгнуть на месте. Помогаю Алисе одеться и плотно закутываю в шарф. Она молча стоит напротив меня и открыто смотрит в лицо с надеждой и ожиданием. Слуга подаёт мне мой плащ, и я поспешно застёгиваю все пуговицы. От предвкушения скорого общества одной лишь Алисы пальцы не гнутся, и мысли о том, что Шерон что-то заподозрила, просто сбивают с толку. Отчасти я рад тому, что всё откроется, но отчасти – нет, потому что не хочу слышать ничего о том, что Алиса – «всего лишь Цепь», что «слишком рано» или «неправильно». В любви нет ничего неправильного. «Неправильно» лишь в головах, в умах, в мыслях, но не в любви, не в сердце. – Что за снежный замок? – наконец, спрашивает Алиса, когда мы выходим во внутренний двор. Ноги неумолимо утопают в глубоком снегу, убранном у крыльца лишь на пару метров. Идти тяжело, даже очень. Ещё и похолодало немного. – Из снега слепим замок. Это будет весело, – уверяю её я, оборачиваясь назад. Алиса идёт следом и едва не врезается в меня. Я останавливаю её всего в нескольких сантиметрах от себя, осторожно беря за плечи, и Алиса чуть запрокидывает голову назад, чтобы видеть мои глаза. – Будет очень весело, – полушёпотом добавляю я, щуря глаза, и Алиса чуть краснеет, прикусываю губу. Провожу по ней пальцем, высвобождая из плена зубов, медленно, будто желая прочувствовать каждую клеточку тонкой кожи. Алиса выдыхает, приоткрывая рот, и в глазах я вижу знакомые тёмные огоньки желания. – Надеюсь на это… – бормочет она, отводя ото рта мою руку, и чуть приподнимается на носочках, приближаясь к моему лицу. Её руки ложатся мне на грудь, и в следующую секунду Алиса прижимается ко мне всем телом, обнимая за спину. Она дышит учащённо, но с какой-то тоской, а не волнением. – Я соскучилась по твоему теплу, Оз. – Тебе было одиноко? – тихо спрашиваю я, опуская ладонь на каштановые волосы. Провожу по ним ладонью, пропускаю пряди через пальцы, высвобождая локоны из-под шарфа. От Алисы пахнет безумно приятно. Её запах сводит меня с ума. Я обнимаю её за талию, придерживая второй рукой голову, и глажу пальцами волосы. – Очень… – выдыхает она, прижимаясь щекой к моей груди. – Это больно, будто я медленно умираю. А ты делаешь меня живой, Оз. Только ты. Не забирай у меня жизнь. Я не хочу больше быть одна. – Ну, Алиса, разве ты не доверяешь мне? Я же обещал, что всегда буду рядом, – я аккуратно отстраняю её от себя за плечи и заглядываю в аметистовые глаза, поддёрнутые дымкой печали. Алиса поднимает взгляд и выжидающе смотрит. – Не нужно во мне сомневаться. Это неприятно, – добавляю я. – Оз! Я не сомневалась! – Алиса буквально бледнеет и хватается за мою ладонь изо всех сил. – Никогда! Никогда не сомневалась! – Забавная ты, – смеюсь я и тяну её за собой в сторону, к уже подмеченному глазом месту. – Вот тут давай слепим, – предлагаю я, присаживаясь на корточки, и Алиса садится напротив, внимательно глядя мне в лицо. – Что хочешь, Алиса? Замок со стеной или без? – Со стеной, – неуверенно отвечает она. – Но тогда это место будет больше похоже на…на… – Алиса запинается, не сумев подобрать нужного слова, и растерянно хлопает глазами, ища поддержки у меня. – Тюрьму? Нет, это будет место, где ты сможешь жить в безопасности. Стена не даст врагам попасть в твой дом, она защитит тебя, а не запрёт изнутри, – я погружаю руки в холодный снег и начинаю сгребать его вместе в форме стены. – Я не хочу жить в таком замке одна. Ты будешь со мной, – упрямо говорит Алиса, повторяя за мной. У неё получается немного неловко, снег сыпется обратно, не желая замирать в правильной форме, и девушка кусает от усердия губу, стараясь изо всех сил придать снежной массе вид стены, но едва ли успешно. – Конечно же, я буду с тобой. И остальные тоже. Мы будем жить там все вместе, – улыбаюсь я, наблюдая за её потугами в лепке сооружения. – Нет, там будем только мы, – Алиса хмурится, буравя меня недовольным взглядом. Она вздрагивает и опускает глаза вниз, на наши руки, когда я касаюсь пальцами её ладони, успев построить пробный вариант стены до того места, где остановилась Алиса. – Почему только мы? – тихо спрашиваю я, поглаживая пальцем проступающую костяшку её кисти. Алиса смущённо опускает лицо ниже, но рук не отнимает. – Почему, Алиса?.. – повторяю свой вопрос я, проводя подушечкой по всей ширине ладони и спускаясь к пальцам, застывшим в попытке слепить стену. Чувствую поднимающуюся в груди волну тепла, и горячий ком застревает в горле, когда Алиса поднимает голову, и я вижу пылающие румянцем щёки. Наши взгляды пересекаются, и я подношу к своему лицу её ладонь, не отводя глаз. – Не хочу с кем-либо тебя…делить…о… – она судорожно выдыхает, когда я касаюсь губами подушечки её пальца. – Оз… – Почему ещё? – вновь спрашиваю я, и Алиса закусывает губу. – Алиса?.. – напоминаю я, когда спустя полминуты она всё так же молчит и смотрит куда-то вниз. – Почему ещё? – я провожу пальцем по внутренней стороне её ладони, очерчивая линию жизни, и целую тонкое запястье, обжигая дыханием просвечивающие капилляры. – Потому что…чтобы нам не мешали… – бормочет она. – А чему они помешают? – задаю встречный вопрос я, проникая пальцами под рукав пальто. Горячая кожа мгновенно обжигает подушечки, и контраст дрожью расходится по телу. Я прикрываю глаза, приводя мысли в порядок. Нам нельзя увлекаться. Пусть это место едва ли видно из окна поместья, но внимательные глаза везде смогут найти компромат. – Ох…нам…помешают нам быть вместе… – у Алисы язык заплетается. Она смотрит на меня через полуопущенные ресницы и часто дышит. Белые клубы пара срываются с её губ и растворяются перед носом в считанные секунды. Я отпускаю её руку, возвращаясь к стене, и Алиса разочарованно выдыхает. – Ладно, пока сойдёт. – Оцениваю построенную конструкцию, выполненную пока только на половину, и загребаю больше снега в середину. Алиса послушно помогает, продолжая молчать. Она ждала продолжения, но здесь нельзя. Это не то место, где мы можем позволить себе больше. – Давай основу, Алиса, наш дом, – я тепло улыбаюсь, пытаясь приободрить её, и Алиса кивает. В её взгляде открытое недовольство. Она досадливо кривит губы, и мне становится неприятно на душе. – Если хочешь, я приду к тебе ночью. Мы останемся здесь до утра, так что это вполне осуществимо. Ты ведь не любишь спать одна? – я заглядываю ей в глаза, и Алиса с деланной обидой отворачивается. Подавив в себе смешок, я беру её лицо за подбородок и поворачиваю к себе. – Какая дерзость, миледи. За такое могут и наказать. – Тогда… накажи, – она смело смотрит мне в глаза, упрямо поджав губы. В глазах горят огоньки открытого протеста и неприкрытой дерзости. Я насмешливо кривлю губы, и Алиса лишь с ещё большей решимостью вскидывает подбородок, высвобождая его из моих пальцев. – Накажи, – вновь повторяет она. – Ваше слово – закон для меня, – хмыкаю я и резко притягиваю её к себе за шею. Алиса в последний момент успевает выставить перед собой руки, и я впиваюсь в её рот поцелуем, раздвигаю плотно сжатые губы языком и проникая им внутрь. Она ещё несколько секунд сопротивляется, прежде чем вернуть поцелуй с ещё большей пылкостью и грубостью. Возбуждение нарастает стремительно, бросая тело в жар, делая его тяжелее, и кожа пылает огнём, прося освободить её от одежды. – Это не наказание совсем, – прерываю поцелуй с огромным трудом и веду пальцем по нижней губе, чувствую подушечкой частое дыхание Алисы. В груди бешено бьётся сердце, и его стук в ушах почти заглушает все внешние звуки. – Наказание – это когда приятно одному, а другому – нет. Тебе не должно быть приятно, Алиса, – замечаю я, и Алиса несколько растерянно смотрит на меня. – Вот тогда это и будет наказание. – Не хочу…не хочу, чтобы было неприятно, – бормочет она сквозь мои пальцы, и я невольно улыбаюсь и наклоняюсь к её лицу вновь, чувствуя на своих губах её частое дыхание. – Но вы просили наказание, миледи. Я должен исполнить вашу просьбу, – шепчу я, едва касаясь её губ, и Алиса нетерпеливо поддаётся навстречу, желая получить поцелуй. Я отстраняюсь, не давая её губам найти мои губы, и Алиса сердито хмурится, сверкая глазами. – Вот это уже похоже на наказание. Я не поцелую тебя до самой ночи. – Что?! – её возмущение приобретает форму полу-крика, и мне приходится накрыть её рот пальцем, чтобы не дать больше вырваться ни звуку. – Не хочу наказания! – Ты берёшь свои слова назад? – я насмешливо щурю глаза, и Алиса неохотно кивает, морщась. – И больше не будешь упрямиться? – вновь спрашиваю я и чувствую странное удовольствие от её очередного кивка. – Хорошая девочка. – Нечестно, Оз, – шипит она. – Здесь ты мой слуга. – Слуга? – я с деланным оскорблением вскидываю брови, внутренне смеясь над тем, как бледнеет Алиса, как испуганно моргает. Она такая искренняя, что дразнить её одно удовольствие. – Ладно, ладно. Это была шутка… моя госпожа. – Я делаю акцент на последних двух словах, чуть растягивая слога, и Алиса внезапно вспыхивает. – Не говори так больше, – недовольно шепчет она, с трудом справляясь с собственным языком. – Как? «Моя госпожа»?.. – я чувственно выдыхаю, и Алиса краснеет ещё больше. Буквально чувствую нарастающее в ней волнение и ловлю себя на том, что тоже распаляюсь. Азарт несравним ни с чем. Мне безумно хочется продолжить эту игру, но тогда я не смогу остановиться, и нас могут заметить. Моё подсознание ликует и машет руками, одобрительно кивая. Ему нравится такой исход – он лишь ещё больше будоражит кровь, даже сильнее случайного касания рук или трепетного поцелуя. Я полностью согласен с ним, но не могу. Всему своё время. – Мы можем стать ангелами, – говорю я, поднимаясь с земли, и Алиса с искренним недоумением смотрит мне в глаза. Румянец ещё остался на её щеках, и грудь всё так же часто вздымается, но в глазах нет призыва и томности. Я загадочно улыбаюсь и отхожу в сторону, подальше от недостроенного нами снежного замка. – Как? – спрашивает она, послушно следуя за мной. За нами на нетронутом снегу остаётся череда следов, почти совпадающих, и я невольно думаю, как это забавно. Поворачиваюсь к Алисе лицом и чуть улыбаюсь. Румянец удивительно ровно лежит на её щеках, и почему-то это делает её похожей на маленького ребёнка. Мне безумно хочется вновь её обнять, прижать к груди и уткнуться носом в волосы, пахнущие снегом и холодом, но вместо этого я раскидываю руки в сторону и откидываюсь на спину назад, расслабляя мышцы. Алиса охает и делает шаг ко мне, но замирает в метре, утопая по щиколотку в сугробе. Я совершенно не ощущаю никакой боли от удара, и на миг прикрываю глаза, морщась от крадущегося под шарф снега. Когда начинаю активно двигать руками и ногами, чтобы раскатать снег в стороны, слышу шаги Алисы где-то слева, и открываю глаза: она стоит совсем рядом и нагибается, чтобы лучше рассмотреть моё лицо. – Это снежный ангел, Алиса, – произношу я, выдыхая клубы белого пара. – Похоже же? – спрашиваю, не видя в её взгляде понимания. Мысленно надеясь, что мои старания увенчались успехом, и мой «снежный ангел» не выглядит подбитой птицей, я аккуратно приподнимаюсь на локтях и сажусь. – Говоришь, снежный ангел? – в голосе девушки слышны нотки задумчивости. Она опускает на меня взгляд и улыбается, поставив руки на талию. – Тогда я тоже. – Легко развернувшись, она падает в снег рядом, и я, как заворожённый, наблюдаю за тем, как её хрупкое тело утопает в сугробе, и волосы, точно мелкая паутинка, рассыпаются вокруг головы. Алиса лежит совсем рядом, и я выдыхаю, когда чувствую движение слева. Она переворачивается на бок, с удивительно ловкостью избегая затрагивать края «ангела», и наклоняется надо мной, опираясь ладонями в землю. – Теперь ангелов двое. Им не будет одиноко, – шепчет Алиса. – Потому что они вместе и держатся за руки. Я чувствую, как к горлу подкатывает ком. Всё, что происходит с самого Рождества, кажется мне сном, во власти которого я нахожусь уже неделю. Не хочу просыпаться, не хочу, чтобы это заканчивалось. Если ради того, чтобы Алиса была со мной, нужно спать, то тогда я согласен пожертвовать всем ради этого. Чувствуя непреодолимое желание снова коснуться её, я притягиваю Алису за шею ближе к себе, и она послушно поддаётся навстречу. Её дыхание такое горячее, что, достигая лица, обжигает кожу. Я чувствую на губах приятный холод, когда целую щеку, оставляя на коже целомудренные, лёгкие и неприхотливые поцелуи. Алиса оказывается подо мной, и я сгибаю руки в локтях, опираясь ими в землю для удобства. Наши лица снова близко, и собой я словно укрываю её от всего мира. Алиса смотрит мне в глаза открыто, и в её взгляде столько любви и привязанности, столько нежности, что я буквально захлёбываюсь в собственных эмоциях. Наклоняюсь и целую уголок рта с таким трепетом, словно передо мной маленькое хрупкое существо, которое может рассыпаться пеплом от неосторожного касания. И наказание явно придётся отложить: Алиса уже находит мои губы и проникновенно целует, вцепляясь пальцами в мои волосы. Снег обжигает кожу, соприкасаясь с ней, голову кружит, и мысли бегут прочь, как крысы с тонущего корабля. Я не помню, чтобы меня так сильно выбивало из реальности. Я теряю счёт времени и ориентацию в пространстве почти сразу, как только чувствую жаркий поцелуй на шее. Губы Алисы горячие и влажные. Она чуть кусает кожу и тут же зализывает её, как кошка. Касания её языка волнами дрожи разносятся по телу. – Алиса, стой… – бормочу я словно в полусне. Всё кружится перед глазами, и взгляд с трудом фокусируется на лице Алисы, приподнявшейся надо мной. Не помню, как оказался подмят под неё, и тяжесть её тела лишь ускоряет движение тепла к низу живота. – Пошли в дом. Здесь холодно. – Неважно! – бросает она и снова нагибается к лицу, но я уклоняюсь от поцелуя и приподнимаюсь на локтях. Алиса сползает с моих бёдер на снег и недовольно пыхтит. Чувствую стыд, когда понимаю, насколько сильно взволновался, и торопливо встаю. Алиса поднимается следом, и в который раз за день на её лице разочарование и злость. Когда мы возвращаемся в дом, все сидят в гостиной и пьют чай. Точнее, все, кроме Гилберта. Он не очень жалует такие вот чаепития, поэтому участия не принимает. Шерон смотрит удивительно весело на нас, когда мы заходим в комнату. С Алисы сыпется снег на каждом шагу, и мне становится вдвойне неловко перед леди Рейнсворт. – Вам надо переодеться, – заявляет Шерон. – Вы только посмотрите на себя! Алиса, у тебя вообще всё пальто промокло. Чем вы там занимались? – она щурится и смотрит мне в глаза. Я выдерживаю её взгляд и улыбаюсь. «Мы целовались и лепили из снега замок, а потом чуть не поддались самозабвению, когда играли в снежных ангелов», – отвечает моё подсознание, и я недовольно шикаю на него. Ещё не хватало нам такой правды. – Лепили замок, да потом я показал Алисе «снежных ангелов». Вам стоило пойти с нами. Это же весело. – Ах, юность~ – Брейк отложил в сторону пустую тарелку. – В ранние годы душа поёт и радуется и так остро реагирует на всё, что самому страшно. А эмоции!.. Они зашкаливают, и их так много, так много, что теряешься. Верно же, Оз? – он сладко улыбается, и у меня по спине пробегает целая орда мурашек, гремя щитами и шлемами. Я чувствую раздражение от его щекотливой шутки. Но что самое страшное: мне нечего ответить. Шляпник задел одну из самых острых для меня тем, и все силы ушли на то, чтобы сдержать смущение. Я только улыбаюсь в ответ и с притворным восторгом хвалю его за прекрасное определение юности. Снимая промокший плащ, думаю о том, что нужно бы переодеться полностью. Гилберт вызывается проводить меня до выделенной комнаты. Похоже, пока нас не было, места на ночь распределили. Предоставленная мне спальня не так уж и велика, но всё равно достаточно большая. В гостевых всегда стоят двуспальные кровати, а в доме Рейнсворт эти кровати просто огромны. Тёмно-зелёные стены делают комнату будто бы меньше и темнее, и белоснежно-белые простыни особенно ярко выделяются на их фоне. Я снимаю жилетку, на ходу разглядывая спальню. Почти уверен, что шкаф в углу пуст, поэтому даже и не горю желанием туда заглянуть. Гил стучится и заходит, держа в руках чистую сменную одежду: чёрные брюки и рубашку. Рубашку можно было не нести, хочется сказать мне, но я молча принимаю сухие вещи. Расстёгивая пуговицы воротника, понимаю, что Гилберт всё ещё топчется у дверей. Поворачиваюсь к нему с немым вопросом во взгляде, и Гил тяжело вздыхает. Лёгкое недовольство и даже раздражение на его лице заставляют меня отвлечься от прелестей сменной одежды и обратиться во внимание к возникшим вдруг проблемам. – В чём дело? – спрашиваю я, всё же продолжив расстёгивать пуговицы рубашки. Гилберт смотрит сначала куда-то в сторону, а потом, глубоко вдохнув, поворачивается ко мне лицом. В его взгляде странное сожаление. – Как долго? – с какой-то даже болью говорит он, и по его лицу словно пробегается судорога. На миг у меня перехватывает дыхание. Мне не нравится этот тон и взгляд. И сам вопрос. – В смысле? – Не надо, Оз!.. – в знак протеста Гилберт делает шаг вперёд. В его движениях напряжённость и скованность. Он ловит мой взгляд, и впервые в жизни мне хочется отвести его первым. – Как долго т…ты с…с ней?.. – под конец Гил едва не заикается, и мне чудится даже неприязнь на слове «ней». Однако, похоже, всё раскрыто, и больше не нужно строить из себя ничегошеньки не понимающего. С губ сползает приветливая улыбка, с помощью которой я пытался настроить Гилберта на более спокойную волну. – А в чём проблема? – интересуюсь я с долей осторожности, буравя взглядом Ворона, и тот буквально съёживается на глазах, но отступать явно не намерен. – Зачем? Зачем привязываться к ней? Она…она же всего лишь Цепь! – Гил никогда бы не посмел так сказать, если бы не имел твёрдой уверенности в своих словах и убеждениях. Мне становится тошно от его тона, взгляда, от самой фразы и голоса, которым она была озвучена. Я морщусь, как от чего-то неприятного. Боюсь, в этот раз сдержаться не получится. – Алиса не «всего лишь Цепь», она такая же, как и ты, как я, как Шерон или Брейк. Она тоже человек, способный чувствовать, просто у неё есть сила, которая делает её особенной. Собственный голос кажется мне чужим: столько в нём неожиданной злости, которую я совершенно не чувствую, но то, что произнесено это было ровным, а не повышенным тоном, пугает ещё больше. Гилберт кривится, будто его только что ударили по лицу. В груди поднимается волна раздражения: он смотрит на меня, как на ничего не понимающего ребёнка, и мысленно трёт щеку, по которой ударили. – Чёрт, Гил, хватит! – мне всё же не удаётся сохранить спокойствие. – Не хочу слышать ничего на этот счёт больше. Как у тебя только язык повернулся такое сказать? Особенно после всего того, что мы пережили вместе, втроём. Ох… можешь идти, Гил. Мне нужно одеться, – я подхожу к двери и отворяю её, приглашая его уйти. Мне совершенно не хочется прогонять Гила вот так вот, как я только что сделал, но видеть его лицо сейчас хочется ещё меньше. Это недопонимание во взгляде, открытая неприязнь к происходящему и невероятное упрямство в правильности собственных слов тревожат во мне все негативные чувства. В груди ёкает, когда у Гилберта лицо перекашивает от боли, словно ему сейчас в спину ножом ударили. Он делает шаг к двери и замирает, решительным вдохом давая понять, что не уйдёт. Его непокорность на миг сбивает меня с толку. – Это действительно…действительно так? Ты и…Алиса… Я видел, что что-то изменилось с Рождества, но думал, что мне всего лишь кажется. Я не обращал внимания, но после того, как Шерон… «О Боже, Шерон!..» – моё подсознание взвыло и закрыло лицо ладонью. Мне хочется сделать точно так же, и я едва удерживаю себя от подобного жеста. Гилберт не продолжает фразы, оборвав её на имени леди Рейнсворт, и взглядом ищет у меня понимания и…прощения? Он что, пытается взять свои слова обратно, почуяв опасность остаться отвергнутым и непрощённым? Я мысленно вздыхаю. Оттого, что я ему прощу его слова, ничего не изменится. Его мнение останется прежним, и, похоже, ради всеобщего блага мне нужно убедить его в том, что правда на моей стороне. Я поднимаю взгляд и вижу в его глазах то же желание: быть убеждённым в обратном. Безумно хочется стукнуть его по голове за излишнюю мягкотелость. Моё подсознание требует драки, но я отмахиваюсь от его воплей и подхожу к Гилберту ближе. Он смотрит на меня с лёгким испугом, и я невольно усмехаюсь: он гораздо больше меня знает о многих вещах, пережил столько трудностей, прошёл такой длинный путь, чтобы стать достойным человеком, а внутри всё такой же мальчишка, который нуждается в том, чтобы быть нужным. – Алиса очень дорога мне, Гил. Она не только спасла меня из Бездны. Она показала мне путь к свету, когда я потерялся во тьме. После возвращения…всё стало таким сложным. Она поддерживала меня всё это время. Ты тоже, Гил, конечно, – поспешно добавляю я, когда вижу в его глазах готовое сорваться с губ возмущение. – Вы оба мне очень дороги, поэтому я бы очень хотел, чтобы ты пересмотрел своё отношение к ней. Алиса необыкновенная. Она даже больше человек, чем многие жители Риверры. Разве ты не видишь? Она точно маленький огонёк, который дарит тепло другим, но может и обжечь, если подобраться слишком близко. И ты тоже такой же. Ты можешь дать отпор врагу, как и она. Ты чувствуешь боль, смятение, злость, радость, и она тоже. Ты понимаешь, Гил? – я с надеждой заглядываю ему в глаза. Он смотрит на меня по-детски наивно и открыто, и тёплый оттенок радужки буквально согревает душу. Я касаюсь его руки и улыбаюсь, когда понимаю, что он понял меня. Понял каждое моё слово. – Прости, Оз… – от чувства вины он жмурится, и я хлопаю его по плечу, желая приободрить. Наверное, если бы не серьёзность ситуации, он давно бы убежал в тёмный угол для самоуничижения. – Я люблю её. Действительно люблю. Пожалуйста, не лишай меня этого чувства, хорошо? Не заставляй себя через силу, пойми со временем, я не тороплю. Мне важно лишь то, что ты не будешь говорить больше тех ужасных слов. Пообещай мне это, – я смотрю на него строго, но мысленно улыбаюсь. Гилберт кивает и бормочет «обещаю», и, похоже, чего бы я сейчас с него не потребовал, он бы согласился это выполнить. В голове рождаются садистские мысли о том, как можно использовать подвернувшийся шанс, чтобы поддразнить Гилберта, но тут краем глаза я замечаю стоящую у порога Алису. На ней надето тёмно-синее платье, и широкая шёлковая лента в тон плотно обтягивает её талию и завязывается в бант на спине. Корсет соблазнительно стягивает формы, давая волю фантазию, и я невольно задерживаю взгляд на оголённых ключицах. Алиса чуть краснеет под моим оценивающим взглядом, и я понимаю, что смотрю на неё слишком жадно, но ей просто невероятно идёт этот цвет, и видеть её в платье… Это что-то новое. Рукава-фонарики прячут от чужих глаз хрупкие плечи, и в голове всплывает картина гладких рельефов светлой кожи. Алиса прячет руки за спиной и чуть топает ножкой, обутой в туфельку на небольшом каблучке. – Просто…на меня это надели и… – Алиса краснеет ещё сильнее и опускает взгляд. Похоже, она ещё не заметила Гила, что даже к лучшему. Я выхожу в коридор, затворяя за собой дверь снаружи. – Почему ты ещё не одет? – она видит лишь полы моей рубашки, всё так же не поднимая головы, и я невольно улыбаюсь. – Ты изумительно выглядишь, Алиса. Просто великолепно. – Правда? – она резко вскидывает голову, и радостный блеск в глазах и тёплый румянец на её щеках поднимают в груди волну нежности. Я шагаю к ней и обнимаю за плечи, наклоняясь к уху. Алиса перестаёт дышать и замирает в моих руках, и я чувствую, как часто бьётся в её груди сердце. Моё тоже ускорило свой ритм. – Мне очень нравится… моя госпожа, – выдыхаю я. Алиса вспыхивает и негодующе топает ножкой, но не спешит высвобождаться из объятий. – Хватит издеваться, Оз! – шипит она. – Ты помнишь, что обещала быть послушной? – тихо спрашиваю я. – Ничего подобного! – Алиса вскидывает подбородок, и я едва сдерживаюсь от смеха. Это детское упрямство и горделивость – в этом вся она. – Тогда ты знаешь, что будет, – я складываю губы в ироничную улыбку, и Алиса закусывает нижнюю губу, осознав, к чему привёл её буйный настрой. Обиженная гримаса скользит по её лицу и застывает. – Знаю… – нотки смиренности в её голосе срабатывают точно спичка, поднесённая к пламени. Я чувствую сладкую дрожь по телу, когда её ладони упираются в мою грудь, проникая под расстёгнутую рубашку. Мне хочется застыть и наслаждаться теплом её рук, но я останавливаю Алису, перехватывая запястья. – Прости, но мне надо переодеться. Я до сих пор в мокрой одежде, – деловито замечаю я. Моё подсознание хохочет, катаясь по полу. Ему нравится прерывать Алису в моменты истины, но ещё больше ему нравится то, как обиженно она выпячивает нижнюю губу, такую соблазнительно полную. – Не делай так, – шепчу я, и Алиса удивлённо хлопает глазами, не понимая, о чём идёт речь. «Пища для размышлений», – мысленно хмыкаю я и отстраняюсь. Алисе полезно помучиться и поразмышлять над вещами, творящими с моей волей и сознаниями невесть что. Я облизываю пересохшие губы под её внимательным взглядом и внутренне тяжело вздыхаю. Совсем забыл о Гилберте. Он так и стоит за дверью и, невероятнее всего, подслушивает нашу беседу. Может, воспользоваться этим?.. – Когда ты так выпячиваешь губу, мне хочется тебя поцеловать, – поясняю я, нарочито громко, представляя себе, как краснеет Гил, наш невинный и неискушённый Ворон. Он не выдержит и сбежит, забыв о том, что должен скрываться, – я уже предвкушаю эту сцену и блаженно выдыхаю. Алиса закусывает губу и тут же отпускает её, явно решив, что может получить лишний поцелуй, если снова выпятит её. – Ну, хватит, – я возвращаюсь к двери. Кажется, скоро именно меня придётся на носилках везти в госпиталь, потому что Алиса действительно выпячивает вперёд губу, сдабривая всё тем, что смотрит на меня удивительно соблазняюще. Где только она этому научилась? Усилием воли закрываю за собой дверь и ищу взглядом Гила. Он стоит у самого дальнего окна и дымит в открытую раму. Его щёки чуть красные: похоже, часть разговора он всё же слышал. Я ничего не говорю на этот счёт и поспешно переодеваюсь в чистую одежду. Гилберт всё это время упрямо смотрит в даль за окном, пусть там уже темно и вряд ли далеко видно. Клубы дыма срываются с его губ и растворяются в воздухе, наполняя комнату слабым запахом табака. «Ну, спасибо, Гил!» – мысленно язвлю я и подхожу ближе. – Мне потом этим дышать, Гил! – распахиваю раму шире, впуская холодный ветер внутрь. Нужно проветрить спальню перед сном, иначе начнётся курс пассивного курения. – Сколько раз уже говорили об этом. – Прости… – Гил поспешно тушит сигарету, не поднимая взгляда. «Ну что опять?» – мне безумно хочется закатить глаза, но я сдерживаюсь. К такому человеку, как Гил, нужно относиться с пониманием и терпением. Придя к такому выводу, я складываю губы в улыбку. – Пойдём. Ужин же уже готов, верно? – я шагаю к двери, и Гилберт послушно следует за мной. Он борется с желанием по-хозяйски забрать старую одежду и унести в прачечную, но всё же просто выходит следом за мной в коридор. – Ух, я так голоден! – потираю живот в знак подтверждения, когда молчание, длящееся уже две минуты, становится невыносимым. – А ты, Гил? – Да, я тоже, – отзывается он без видимого энтузиазма поддерживать разговор. Совершенно не понимаю его иногда. Вроде только что был готов залиться слезами и радоваться тому, что его простили, а теперь удивительно немногословен и даже мрачноват. Кажется, он до сих пор весь в сомнениях, но это нормально. Он не верит в Алису, в наши отношения, в их правильность и пользу, и я прекрасно понимаю, как ему сейчас тяжело отказаться от установившихся принципов. Но он справится, определённо. Потому что это Гил. – Наконец-то. Брейк сидит по правую руку от Шерон, и мои глаза разбегаются от количества накрытых на большом деревянном столе, крытом белой скатертью, блюд. Леди Рейнсворт действительно решила отпраздновать Новый год на широкий размах, и когда я замечаю бутылку вина, да не одну, то понимаю, что эта ночь и правда запомнится надолго. По крайней мере, Алисе точно: в её бокале уже плещется бордовая жидкость, и волна воспоминаний содрогает тело. Не стоило, ох, не стоило наливать ей... – Садись, Оз, – Алиса стучит рукой по стулу рядом, приглашая сесть рядом с ней, и я послушно следую к указанному месту. Гилберт семенит следом, но его перехватывает Зарксис и усаживает рядом с собой на обратной стороне стола. Похоже, Гил предпочёл бы нашу компанию, потому что с досадой поглядывает на меня. Я молчу, не предпринимая попыток спасти его из ситуации, в которую он попал. – До полуночи ещё далеко, но мы можешь уже начинать, – сообщает Шерон, разгладив невидимые складки платья на коленях. Она сменила наряд на более праздничный, и нежно-розовый цвет очень ей к лицу. Неизменный бант подвязывает волосы в хвост, и длинные концы его падают почти до самых плеч. Я помню тот день, когда впервые её увидел: тогда она буквально пронзила моё сердце своей красотой и милой улыбкой. – Вот, держи, – Алиса, не спрашивая моего мнения, кладёт в мою тарелку кусочек индейки, и ещё один, и ещё. – Приятного аппетита, – говорит она, и в её голосе сквозят нотки язвительности и…ревности? «Ох…» – я с трудом сжимаю в руке вилку. Алиса только что приревновала меня к Шерон, и это безумно приятно. Я улыбаюсь сам себе и ловлю пристальный взгляд Шляпника. К несчастью, Брейк сидит прямо напротив меня, и ироничная улыбка на его губах приводит моё подсознание в бешенство. Я начинаю есть, стараясь не обращать внимания на его взгляд, и вскоре Зарксису надоедает. Конечно, гораздо интереснее донимать Гила. – Алисе очень идут платья, верно, Оз? – спрашивает Шерон, отправив в рот кусочек мяса. На её губах тёплая улыбка, и сияющий взгляд открыто выражает любопытство и дружелюбность, но хитрые, понимающие огоньки всё так же сохранились. – Да, просто идеально, – я улыбаюсь и ловлю на себе взгляд Алисы. Она краснеет, плотнее сжимая в руке столовые приборы. Есть ножом и вилкой ей не хотелось, но пришлось, раз уж здесь такой официальный ужин. Движения рук немного неловки, но в целом она очень даже хорошо справляется. Алиса умеет быть нежной и осторожной, когда нужно. А ещё она быстро приспосабливается и схватывает всё на лету. – Мне хочется развязать эту ленту на вашей талии, госпожа… – шепчу тихо я, чтобы услышала только Алиса. Она резко давится и начинает кашлять, рукой шаря в поисках чего-нибудь, чем можно запить. Отыскав пальцами ножку бокала, она подносит хрусталь к губам и запрокидывает голову назад. Прежде чем я успел её остановить, она залпом выпивает всё содержимое бокала и со звоном ставит его обратно на стол. Я замираю, ожидая реакции: всё же выпить столько вина за раз вряд ли возможно без последствий. У Алисы лицо покраснело, да в уголках глаз застыли слёзы. Она действительно подавилась, и мне неловко, ведь в этом моя вина. Я осторожно трогаю её за руку, разжимая пальцы, и Алиса поспешно утирает выступившие слёзы. Её щёки пылают, но не оттого, что она подавилась, а от моих слов. Я понимаю это слишком поздно и чувствую смущение от неожиданной мысли. Сказал, не подумав, решив пошутить, а всё обернулось так… – Ты как, Алиса? – с тревогой спрашиваю я и, чтобы своим жестом по отношению к её руке не дать Шерон ещё больше пищи для размышлений, кладу руку ей на плечо, как сделал бы в любом случае, не будь между нами даже столь близких отношений. Алиса кивает, говоря, что всё в порядке, и ёрзает на стуле. Складки платья шелестят у неё на коленях, и мне действительно хочется дёрнуть за бант. Я мысленно вдыхаю и выдыхаю, заставляя себя успокоиться, как чувствую на своём колене чьё-то лёгкое касание. – Абсолютно всё хорошо, – отзывается Алиса приподнятым тоном и строит выражение лица, что, мол, как вы вообще могли подумать, что со мной может что-то случиться? Она говорит что-то ещё, но я смутно понимаю её слова, а точнее – даже не слышу их, потому что тонкие пальцы полностью опускаются на ткань брюк и скользят от колена по бедру вверх. Во рту всё пересыхает, и я хватаю бокал с вином, чтобы промочить горло. Напиток обжигает на миг, и я морщусь, пытаясь сосредоточиться на этой лёгкой боли, но не могу: Алиса явно решила отомстить мне сполна, потому что кладёт уже всю ладонь полностью, и даже через ткань я чувствую обжигающее кожу касание. «Ох, нет…» – мне нужно срочно остановить это, пока я ещё способен соображать, но следующие два глотка вина решают за меня всё, а точнее – они лишают меня способности трезво мыслить и оценивать ситуацию по существу. Я чувствую пульсацию по всему телу, и бешеное биение сердца звучит даже в ушах. Моё тело отзывается на ласку, но сознание до сих пор борется, однако я уже почти уверен, что оно сейчас отключится. Сглатываю и подношу к который раз к губам бокал с вином, накрывая ладонь Алисы своей ладонью и останавливая скольжение. Алиса пытается высвободиться, но я сжимаю её пальцы и чуть оттягиваю вверх. Подсознание воет и рычит на меня, требуя продолжения, но крупицы разумности, что ещё остались, поют гимн нравственности и здравомыслию. Я поворачиваю голову и вижу, что глаза Алисы блестят каким-то даже лихорадочным огоньком. Алкоголь ударил в голову, и пылающее лицо и задорная улыбка на её губах выдают это. Она чуть поворачивает голову и смотрит на меня с нетрезвым ликованием. Похоже, считает, что в начатой ей игре она пока лидирует. Думая о том, откуда у неё вообще подобные знания чуткостей человеческого тела, замечаю, с каким горячим любопытством смотрит на нас Шерон. Внезапно я понимаю, откуда Алиса успела столько узнать, и мысленно взвываю. На часах только десять часов, и мне уже начинает казаться, что до полуночи я не доживу. – Изумительная индейка, – говорю я как можно более ровным и спокойным тоном, растягивая на губах улыбку. Шерон согласно склоняет голову вперёд и отпивает из бокала. Понимание во взгляде сообщает мне о том, что нас явно раскусили. Алиса проболталась ей? Замечательно. Самый страшный удар пришёлся не по мне, но…за это определённо следует наказать. – До утра, Алиса, – говорю я, не понижая голоса. – Не до ночи, до утра. Она широко раскрывает глаза, пытаясь сообразить, о чём речь, и по её взгляду я понимаю, что после бокала вина процесс замедлился в несколько раз. Проходит минута, прежде чем тень догадки пробегает по её лицу, и Алиса дёргает руку обратно. – О чём ты, Оз? – интересуется Брейк, сладко улыбаясь. – О том, что мы будем веселиться до самого утра и не ляжем спать в эту ночь, – отвечаю я и буквально чувствую, как напрягается всем телом Алисы. Она поняла, что я хотел этим сказать: побыть наедине нам не удастся до самого утра, а там, может, и до вечера. Предвкушая её страдания, я одновременно с тоской думаю о том, какое ужасное наказание выбрал: оно задевает и меня тоже, и от этого внезапно становится даже весело. Я делаю ещё один глоток вина и беру в руку вилку. Эта ночь действительно будет долгой и запоминающейся.