Непевчая птица

Шпиль Заката, пожалуй, нравился Сирин больше остальных. Во-первых, разумеется, потому, что отсюда город, в котором не было ничего, кроме металла и фальшивого обожания, казался пылью под ногами. Архонт Песни никогда особенно не задумывалась об этом, но здесь, где у нее наконец была масса свободного времени, она окончательно уверилась в том, что Распутье Летианы занимало почетное место в ее списке ненависти... А потому смотреть на него вот так, свысока, было безумно приятно. Второй причиной особой привязанности Сирин именно к этому Шпилю было то, что он был теплее, чем прочие. Не только потому, что Вершитель... Элиас, поправила она про себя, построил здесь кузню, но еще и потому, что он чаще всего отдыхал именно здесь. Как сейчас. Его высокий силуэт, обдуваемый всеми ветрами, красовался на краю Шпиля. Закатное солнце придавало и без того облаченной в черно-красные одежды фигуре какой-то зловещий огненный ареол, который одновременно пугал и завораживал. Архонт, тихонько напевая себе под нос, направилась к нему. - Ты никогда не пробовал петь, Вершитель? - Сирин осеклась, заметив строгий взгляд. - То есть, Элиас? - он не любил свой титул, и она это прекрасно знала, но периодически забывала, иногда даже специально. Голова, обрамленная закатными лучами, слегка качнулась, а Вершитель снова уставился на закат. Он стоял на самом краю, словно раздумывал взлетит ли он, если шагнет вниз... Девочка встала рядом и заглянула в его глаза. В закатном пламени они казались красными. - Почему? - Буревестники не поют песен, - ответил он, не глядя на нее. - Они лишь приносят дурные вести. Не тот вид птиц. Сирин не ответила. Устраивать дискуссии о птицах не хотелось, тем более, что Элиас явно не хотел об этом говорить. Поэтому вместо разговора она взяла его за руку и встала поближе, почти прижимаясь плечом к его руке. Положить голову ему на плечо можно было даже не пытаться - он был настолько выше, что Сирин едва могла достать до его головы рукой. - Сирин, - не смотря на его убеждение о видах птиц, голос Вершителя был мелодичен и глубок, настолько, что он вполне мог бы научиться магии песен, если бы захотел. - Сирин, ты меня слушаешь? - Да, конечно, - девочка подняла глаза и поймала его красный взгляд. - В чем дело? - У меня к тебе встречный вопрос, - произнес он со странной интонацией, в которой смешалось любопытство, страх и, как ни странно, забота. - Ты когда-нибудь думала о полете? - В смысле, спрыгнуть со Шпиля? - на всякий случай уточнила Сирин, хотя прекрасно знала, что Элиас имеет ввиду именно это - он никогда особенно не скрывал своих мыслей, что немного удивляло, но по большей части все-таки радовало, особенно сейчас, когда его мысли были полны тепла. - Нет. Я еще хочу жить. - Ты не до конца честна, - произнес он строго, не обвиняя во лжи напрямую, но явно сомневаясь. - Какая тебе разница? - нахмурилась Сирин, отводя глаза, но его тревога никуда не делась. - Даже если и думала, я не собираюсь делать ничего такого в ближайшее время. Чего ты привязался? - она отбросила его руку и отошла назад на пару шагов, опасаясь, что Вершитель последует за ней, но он остался стоять на краю. Тишина нарушалась лишь привычным звуком, свойственным кузне. Элиас молчал. От него волнами исходило тепло, причину которого Архонт Песни не могла понять до сих пор, и тревога, которая слишком напоминала страх за ее, Сирин, жизнь. Именно этот эмоциональный фон отличал Вершителя от остальных, простых червяков, которые либо боялись ее, либо хотели использовать. Элиас не думал о таком. Даже когда он не смотрел на нее, его тепло проникало под кожу и согревало, как костер, как теплое одеяло, как горячий травяной отвар... - У меня есть причины быть среди живых, - произнесла она несколько более агрессивно, чем собиралась, но быстро себя одернула, заметив, как в теплых облаках его сознания мелькнула молния боли. - Прости... Я не хотела... Так... - Сирин, - строго позвал Вершитель, разворачиваясь спиной к краю Шпиля и протягивая к ней руки. - Я не хочу тебе зла, помнишь? Его тепло обволакивало, сковывало движения, почти душило. Сирин знала, что он не врет. Нельзя врать о своих добрых намерениях так тепло и душно. - Почему, Элиас? - она сделала несколько осторожных шагов к нему. - Почему ты говоришь так? Почему думаешь так? - Так - это как? Девочка коснулась его протянутых рук, осторожно, словно могла обжечься о них. - Как... Моя мать? - неуверенно произнесла она, глядя в его глаза, которые теперь вернули себе свой обычный серый цвет. - Зачем Буревестнику любить Певчую Птичку? Ведь разный вид и все такое... Он притянул ее к себе, крепко обнимая. Воздух покинул легкие окончательно. - Всю свою жизнь я только и делал, что предвещал беды и разрушал, - произнес он слегка грустно. - Но даже у Буревестника есть созидательные нужды... Если ты понимаешь о чем я. - Не понимаю, - она качнула головой, уткнувшись носом в его грудь. - У меня никогда не будет своих птенцов, - сказал он почти безразлично. - Поэтому... Не сочти за дерзость, но я хотел бы вырастить хотя бы одного птенца счастливым, понимаешь? В ответ на это Сирин только сильнее сжала его в объятиях и сделала пару шагов назад, стараясь оттащить его от края. - Что скажешь, Певчий Птенчик? - произнес он тепло. - Как Буревестнику сделать тебя счастливой? - Просто не думай о полете, - прошептала она, но этот шепот, несомненно, поселился у него в голове. - Никогда, слышишь меня? Элиас погладил девочку по спине и легонько улыбнулся. - Знаешь, Птенчик, - в его глубоком голосе звучали веселые нотки. - Я мог бы тебе спеть. Моя мать тоже любила петь мне колыбельные. - Еще раз назовешь меня птенчиком - познаешь полет в полной мере, - фыркнула она.