Звезды на дне колодца

Где-то на юго-западе Колорадо, 2268 год

Сероватые облака напоминали волны. Или густые плывущие разводы – будто ночь опрокинула склянку с забродившим молоком и оно расплескалось над пустошами Колорадо. Местами волны, местами разводы – такие бывают, когда океан спокоен и лишь изредка ветер тревожит его гладь хаотичными, нервными порывами.        В памяти Лайлы хранился величественный образ бескрайнего океана – он шумел, шуршал, как скомканная бумага. Облизывал черной водой песок, оставляя на нем грязно-серые пенные узоры. Пах солью, химией и гнилой травой – сорванной со дна, выброшенной на берег. Обволакивал сырым теплом.        На картинках в журналах и на довоенных открытках океан был совсем другим – синим, ненастоящим. Лайле больше нравился настоящий, спокойный, мертвый океан. Тот, который она видела лишь однажды – в далеком детстве. И про который думала годы спустя, наблюдая, как ползут по черному полотну неба пенно-молочные волны облаков. Казалось, закроешь глаза – услышишь, как они шелестят.        – Вот же блядь! – вместо шелеста океана. – Ну и куда их несет в ночи… Все как всегда. Сохраняем спокойствие. Не дергаемся. Девка пусть язык за зубами держит… Привет, уважаемые! Славная ночка, не правда ли? А мы вот здесь…        – Ave, – прозвучало из темноты. – Покажите документы.        Стандартная процедура – проверка бумажек, еще на предыдущей границе штатов выписанных от руки. Плечо той руки было обтянуто красной тканью, кисть скрывалась под кожаной перчаткой без пальцев. Глаза из-под нахмуренных бровей смотрели с холодной брезгливостью.        – Куда идете?        – К Денверу, через Айдахо Спрингс.        – Не ссы, малышка, – один из двух охранников каравана, с которым Лайла уже пересекла целый штат и планировала добраться до столицы другого, наклонился к самому уху. – Тут так же, как в Аризоне. Сама не нарвешься – проблем не будет.        – Сам ты… малышка, – процедила Лайла, наблюдая, как к свету костра из темноты один за другим выходят легионеры, как они озираются, переглядываются, посматривают на брамина и свисающие с его боков тюки.        Четыре человека. Без командира. Обычный ночной патруль.        – Ваши цели?        – Торговля.        – Что в мешках?        – Товар. Разные мелочи, ничего запрещенного. Могу показать.        Лайла зыркнула на собственный вещмешок, брошенный у костра. А когда посмотрела прямо, наткнулась взглядом на молодого – чуть старше ее самой – солдата. Тот на секунду замер, нахмурился – и Лайла тут же уставилась в землю.        Воины Легиона Цезаря не любят, когда женщины смотрят им прямо в глаза.        – Сними этот мешок. И открой.        Если документы в порядке, обыскивать полностью смысла нет. Глянут по-быстрому, наугад. Не обнаружив ничего запрещенного, сухо попрощаются и отпустят. Лайла не в первый раз ходила курьером по территориям Легиона – но еще никогда прежде ее не заносило так далеко.        – Покажи свой пропуск, – солдат, с которым она имела неосторожность пересечься взглядами полминуты назад, приблизился, встал напротив. Высокий, коротко стриженный, широкоплечий и…        Лайла вскользь отметила: симпатичный. Привлекательный ровно настолько, насколько может быть привлекательным сильный, здоровый, атлетически сложенный молодой мужчина. Он бы ей наверняка понравился там, по другую сторону реки Колорадо, одетый в кожаную броню или гражданские тряпки… Во что угодно, но только не в красно-черную форму легионера.        – Куда ты идешь? – снова быстрый, равнодушный взгляд. Ровный, безэмоциональный голос.        – В Денвер, – Лайла старалась, чтобы ее собственный голос звучал уверенно и твердо, однако под мышками выступил пот. – Через Айдахо Спрингс.        – Торговец, – солдат качнул головой, – два охранника и ты. С какой целью…        – А это дочка моя, – тут же пришло спасение. Противный небритый мужик с одутловатой рожей сделал несколько шагов, протянул лапищу – медленно, без опрометчиво резких движений. Обхватил Лайлу за плечи, прижал к своей горячей туше. – Вот показываю ей дороги, маршруты. Рассказываю, как все устроено, смену себе готовлю. Да, милая?        Лайла выдавила из себя улыбку и робкое, с придыханием, «да». Почувствовала, как под кожаной курткой смялись герметично запечатанные пакеты, примотанные к телу. За эти пакеты здесь не то что под пулю или клинок – на крест с распоротым брюхом угодить раз плюнуть.        Но Лайла в свои двадцать лет была уже опытным курьером. Ей не впервой рисковать.        – Все в порядке, – решили легионеры. – Дальше двигайтесь по этой дороге, примерно через пятнадцать миль сворачивайте на триста шестое. От трассы не отходите, если возникнут проблемы… Сигнальные ракеты есть?        – А как же, – разулыбался торгаш. – Я правила знаю. Если банда какая вылезет – красную запустить.        – Все так, – напоследок еще раз окинув взглядом людей и вещи, один из легионеров кивнул: – Bene ambula¹. Vale.        Казалось, всеобщий облегченный вздох волной прокатился по пустошам, едва патруль Легиона скрылся в ночи. Лайла почувствовала, как расслабились ноги, мелко задрожали колени. Отошла, присела на вещмешок. Пошарила ладонью на ощупь – где-то тут должна валяться бутылка воды.        Она была опытным курьером и навидалась всякого, но к близости смерти никак не удавалось привыкнуть.        – Ну твою ж мать, а, – с чувством произнес наемный охранник. – Чисто роботы, а не люди. Говорят – как с листа зачитывают. Хоть бы улыбнулись, выругались или еще что.        – И юбки их эти, – хмыкнул торгаш. – Я сколько хожу, все не знаю, как без смеха на это непотребство смотреть. А заржешь – так сразу кровью своей захлебнешься. Ну их нахер, гомиков чертовых. Поспать бы…        Со стороны потянуло дымом – охранники закурили. Подбросили пару досок в затухающий костерок. Лайла, наконец-то утолив жажду, тоже полезла за сигаретами. Вроде бы обошлось – и впереди последняя, самая легкая часть пути. По широким дорогам, мимо лагерей Легиона, с правильно оформленными документами. Добраться до места назначения, отдать товар, взять деньги или письмо… Скорее всего, это будет письмо, а полный расчет она получит по возвращении. Чтобы на обратном пути, если вдруг, никто не привязался с расспросами.        – Ну что, милая? – опустившись на корточки рядом, торгаш развернул к ней поблескивающую рожу и развязно подмигнул. – Я же говорил: нормально все будет. Но пересрать успел будь здоров. Ты б деньжат мне докинула за нервы.        – Хер тебе в зубы, а не деньжат, – сквозь дым пробормотала Лайла, чувствуя, как и ее клонит в сон. Путь выдался долгий, а ночь уже перевалила за половину. – Уговор с самого начала был, что прикроешь. Вот и прикрывай. Иначе больше с тобой не пойду, других сопровождающих хватает.        – Да ладно, ладно. – Крякнув и зевнув, торгаш поднялся. – Слыхали? – кивнул наемникам. – Девка-то у нас такая, что палец в рот…        – Ну какой?.. Какой идиот свою родную дочь потащит в столь непростой и опасный путь? – вдруг спросила темнота по-новому, незнакомо. – Кому придет в голову гонять девчонку с караваном по нашим землям? Что за… За невообразимая ерунда?        Громкие шаги – четкие и ровные, словно марш. Насмешливый голос рассек ночную тишину, будто клинком. Движение в темноте – и Лайла подскочила, выронив сигарету. Охранники встрепенулись, отступили, руки потянулись к оружию, но тут же опустились.        Легионеры вышли на свет в новом, более серьезном, составе. Пять воинов – молчащих, мрачных, собранных. На этот раз с деканом во главе.        – Доброй ночи, уважаемые господа. И дама, – голова, украшенная нелепым шлемом с бело-красными перьями, склонилась. – Марс любит дерзких и смелых. Но очень не любит лжецов. К сожалению, мои люди чрезмерно доверчивы. Чрезмерно доверчивых Марс недолюбливает тоже. Впрочем, с этим мы разберемся позже.        – Я прошу прощения, что…        – Молчать.        Декан на торговца и не взглянул – тот заткнулся сразу, как блеснула заточенная сталь. Один из воинов шевельнул мачете – провел им по чужой щетинистой шее, ткнул острием в кадык.        Забывая дышать, Лайла бедром ощутила прикосновение девятимиллиметрового ПП, который раньше не раз выручал ее в непростых обстоятельствах.        – Давай мне свои документы, девочка. Как твое полное имя?        – Лайла. Лайла Вуд.        Она уставилась на ладонь в кожаной беспалой перчатке. Так держат руки те, кому нечего скрывать, кто предлагает помощь или дружбу. Уверенный и располагающий жест – в любой другой ситуации он выглядел бы доброжелательным.        Но не в этой.        – Документы, – мягко надавил декан, и на миг показалось, что под красным платком, закрывающим лицо до самых глаз, он улыбается. Голос, речь, манеры командира – все странным образом контрастировало со скованной сдержанностью солдат.        Лайла протянула сложенный лист бумаги – даже спрятать его подальше времени не нашлось.        – Простите, командир, но я уже все прове…        Воин, которого Лайла успела запомнить, поджал губы, уставился себе под ноги, стоило декану бросить в его сторону короткий взгляд.        – Иной раз как сущие дети, – из-под платка прозвучала усмешка, взгляд скользнул по бумаге, подсвеченной все еще ярким костром. – Наивны, доверчивы… но исполнительны. Преданны и беспрекословны. Не веришь? Сейчас я тебе кое-что покажу.        Вернув листок, он шагнул в сторону, и Лайла едва не попятилась. Оглянулась – охранники каравана замерли молчаливыми истуканами возле дремлющего брамина. От них помощи точно можно не ждать.        – Подойди, – велел декан воину, который Лайле недавно почти понравился. – Дай мне свой мачете. Опустись на колени. Видишь, девочка? Смелее, посмотри на него.        Лайла, чувствуя, как леденеют кишки, посмотрела. Увидела все тот же знакомый взгляд. Спокойный и равнодушный, словно этот парень и не боится ничего.        Может, он и впрямь не боится? Потому что знает, что ничего не произойдет?        – Он, наверное, думает, что это из-за тебя, – опять заговорил декан. – Или из-за его собственной невнимательности и доверчивости. Или из-за того, что он осмелился открыть рот тогда, когда его никто ни о чем не спрашивал? Теперь уже и не поймешь. Culpa poena par esto², сказал бы кто-то. Но я считаю, что наказание обязано предвосхищать вину.        Лезвие мачете легло под задранный подбородок. Наклонилось, бликнув, под удобным углом. Такой абсолютной тишины Лайла давно не слышала. Даже сердце и то остановилось, кровь замерла в сосудах, а светлеющее небо застыло подобно нарисованному полотну.        – Черт. Ну ладно. Я пошутил.        С низким неприятным смешком декан опустил оружие. Хлопнул ладонью по металлическому наплечнику стоящего на коленях солдата – и в лице того проявилось наконец что-то искреннее, человеческое. Он моргнул, сглотнул, уголки губ дрогнули. Собралась складками и тут же расправилась повлажневшая кожа на лбу, всколыхнулась грудная клетка под кожаным панцирем.        – Я не стану отнимать жизнь у своего человека из-за какой-то грязной шлюхи. Обыскать тут все, – декан отдал приказ и, как только легионеры, включая подскочившего паренька, кинулись выполнять, снова повернулся к торговцу: – А ты у нас кто? Назови себя.        – Фрэнк Ми… – торговец запнулся, поперхнулся фамилией. Даже в темноте было видно, как он побледнел, как взгляд остекленел, будто у покойника.        – Фрэнк Вуд, надо полагать, – участливо подсказал декан. – Mendacem memorem esse oportet. Лжецам нужно иметь хорошую память, если ты понимаешь, о чем я. Так значит, это твоя дочь? И как же у мешка с браминьим дерьмом уродилась столь симпатичная леди?        По взгляду из-под тяжелых, обрюзгших век за считаные секунды Лайле стало понятно все.        – Да черта с два. Я с ней месяц назад познакомился, – ножом вонзилось в сердце, проткнуло копьем затылок. – Она денег дала, чтобы мы до Денвера ее провели. А так… Что за девка – я знать не знаю. У меня самого дело чистое, я Господом Богом… и матерью родной, и детишками своими клянусь…        Лайла выдохнула. В висках загудело, на лбу и под застегнутой наглухо курткой выступила испарина.        – Выходит, – сторонясь потревоженного брамина, произнес декан, – моим людям ты все же солгал. Я уже упоминал, что великий Марс не любит лжецов?        – Простите. Пожалуйста, простите меня. Клянусь, я больше никогда…        «Восемнадцать», – думала Лайла, слушая бормотание торгаша, наблюдая, как солдаты ворошат тряпье и старые книги, как разбрасывают по земле коробки с едой, вскрывают и перетряхивают свертки.        В магазине ПП восемнадцать патронов. Одной очередью можно успеть зацепить сразу нескольких, а потом развернуться и со всей скоростью рвануть к ближайшему лесному массиву. Затеряться среди стволов, листвы и выкорчеванных пней.        А потом ее догонят. Если в живых останется хоть один – он точно ее догонит. Изобьет, возможно, изнасилует – но плевать на это. Страшнее другое: он непременно ее убьет. Она закончит свою жизнь так, как заканчивают все наркокурьеры, пойманные на территориях Легиона. Ее вскроют от горла до самого паха, вытащат внутренности, затолкают вместо них пакеты с чертовой наркотой. Подвесят ее тело на столбе у дороги – так, чтобы каждый прохожий мог внимательно рассмотреть и сделать все нужные выводы.        Она умрет. Рожденная на далеком западном берегу, все детство проведшая в трущобах Нью-Рино, пережившая мать-проститутку, поднявшаяся с самого дна, из малолетней шлюхи ставшая наркокурьером…        Сегодня она умрет мучительной, страшной смертью.        Ладони потели, подмышки взмокли. Лайле начинало не хватать воздуха – предрассветная свежесть не помогала дышать. Напротив, душила вязкой, прохладной сыростью, как грязное побережье мертвого океана.        – Все чисто, командир. Каждую сумку проверили, в каждый сверток заглянули.        С тихим «хм» декан сделал несколько шагов. Взмахнул чужим клинком, поправил болтающиеся на шее мотоциклетные очки. Нахмурил брови.        – В чем же подвох? – спросил в пустоту. – Absque dubio³, что-то должно быть. Иначе к чему столько бестолковой суеты?        Развернулся, окинул Лайлу долгим внимательным взглядом. Велел:        – Сними куртку.        Он мог отдать приказ своим людям – чтобы они сами раздели, обыскали, обнаружили пакеты с проклятой химией, которую Лайла когда-то любила как надежный источник не самого паршивого заработка. Как средство, помогающее забыться и расслабиться – или, напротив, взбодриться и повеселеть…        …а сейчас ненавидела всей душой…        Он мог отдать приказ, но не отдал. Покачивая клинком, смотрел, как Лайла негнущимися пальцами подцепляет молнию, как ослабляет ремень и стягивает рукава.        Потрепанная кожанка упала на землю, по-ночному прохладный воздух дотронулся до обнаженных плеч. Ноздрей коснулся острый запах свежего пота. Так потеют, когда до смерти напуганы или до чертиков возбуждены. Такой запах привлекает хищников, извращенцев, психов всех мастей. Каждого, кто способен учуять страх.        – Ну вот, – декан подошел вплотную, ладонь в перчатке легла на талию, как могла бы лечь рука мужчины, приглашающего даму на танец. Огладила бок, дотронулась до спины. Пальцы проехались вдоль позвоночника, игриво пробежались по ребрам, цепляя шуршащие пакеты. И снова оказались спереди, скользнули за пояс штанов, оттянули его, прихватили край несвежей футболки и потащили вверх. – Я же говорил: что-то должно быть. И я оказался прав… Куда?        Лайла отшатнулась непроизвольно, не отдавая себе отчета. Грохот сердца заглушал вопли разума, в висках вместо крови стучал чистый адреналин. Рука дернулась к ПП, но тут же оказалась заломленной за спину. В плече хрустнуло, позвоночник выгнулся, когда в него впились детали чужой брони. Из горла вырвался тонкий, жалобный писк. Шея, сдавленная захватом, инстинктивно напряглась.        Тонкая шея. Одно движение – и переломится, как сухая ветка.        – У меня есть пара вопросов, и после того, как я их задам… А это еще что?.. Какого черта? Стоять!        Декан рявкнул в самое ухо, и Лайла боковым зрением заметила две фигуры, метнувшиеся к холмам. И следом еще три, сверкнувшие сталью и подолами красных юбок. Сразу за холмами начиналась густая лесополоса, охранники воспользовались ситуацией – наверное, только идиот не воспользовался бы.        И только идиот всерьез мог надеяться, что на территориях Легиона от этого самого Легиона удастся сбежать.        – Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста…        Зазвенел колокольчик. Сбоку, мимо потухшего, еле дымящего костерка неуклюжей тушей проскакал напуганный переполохом брамин.        – Пожалуйста…        Громыхнуло. Кто-то выстрелил неподалеку. Вряд ли легионеры – их пистолеты и ПП совсем по-другому звучат.        – Пожалуйста, прошу вас.…        – Что? В чем дело? – даже сквозь платок горячим дыханием обдало висок. – Ты о чем-то хочешь меня попросить?        Вывернутую руку Лайлы он отпустил, ПП сорвал с ремня, швырнул в сторону. Свободной ладонью проник под футболку, ощупал пакеты, поддел пальцами ленту скотча, защемил, царапнул ногтями кожу.        Еще один выстрел – уже в отдалении. Декан чертыхнулся, вскинул голову:        – А ты стой на месте. Стой на месте, понял?        Торговец, вспомнила Лайла. Старый мудак за все это время и не шелохнулся. То ли из страха, то ли имея какой-то план…        А может, он прекрасно все понимает. Знает, что бежать и сопротивляться смысла нет.        – Поселок возле Денвера. Эвергрин, – сквозь захват прохрипела Лайла. – Там семья живет. Два брата и женщина, их мать. Мне одному из братьев… Саймону… надо пакеты отдать… что потом – я не знаю, они…        – Саймон.        Пальцы под футболкой с силой сжались, крутанулись. Нежную кожу между ними словно огнем обожгло, и сквозь зажмуренные веки проступили первые слезы.        – Остальные имена назови.        Лайла, задыхаясь, кое-как назвала. Вытолкнула из сдавленной глотки, произнесла немеющими губами. Имена тех, кто ее отправил. И кто должен был встретить неподалеку от Денвера, который, как поговаривали, стал одним из первых городов Колорадо, всецело перешедших под контроль Легиона.        Надо быть самоубийцами, чтобы под носом у армии Цезаря производить и толкать наркоту, но в Колорадо с этим проще, чем в Аризоне. Здесь еще остались свободные от Легиона земли и поселения, в которых пока заправляют главари местных банд.        – Пожалуйста… – извиваясь в ослабевшем захвате, Лайла уже не скрывала страха, не сдерживала слез. – Пожалуйста, отпустите меня… или… Или убейте быстро…        Она умела постоять за себя в уличных потасовках, знала несколько эффективных приемов. Что в больших городах, что в долгих странствиях по Западному побережью ей не раз приходилось отбиваться от тех, кто распускал руки, не понимал простое и однозначное «нет» из уст молодой женщины-курьера. Из тех самых уст, которыми она когда-то зарабатывала на пропитание, шатаясь по подворотням Нью-Рино со старой, пропитанной химией и спиртным проституткой – подругой покойной матери…        Но это было давно. Очень давно, а теперь она не шлюха, но какие-то вещи способна понять и увидеть сразу. Ощутить – как внезапно ощутила бедром выпирающий член под форменной юбкой легионера. Сначала решила, что показалось, но через секунду поняла: нет, все именно так.        Навыки самообороны бесполезны – слухи о боевой подготовке солдат Легиона успели просочиться даже на Западное побережье. Но навыки шлюхи могут и пригодиться. Когда нечего терять, в ход идет все, лишь бы выгадать, вымолить, заслужить каплю снисхождения, а если сильно повезет, то и милосердия…        – Хотите?.. – хрипло шептала Лайла, чувствуя, как чужая рука поверх проклятых пакетов уверенно подбирается к груди, а влажный от дыхания платок елозит по взмокшей шее. – Я могу… Я что хотите могу для вас сделать. Я умею, правда… Для вас и для ваших людей… И я не шлюха, я ничем не болею, клянусь…        На западе слухи о легионерах ходили разные. В числе прочего утверждали, что нормальный мужик в коротенькой юбке бегать не станет. Смеялись, фыркали, презрительно кривили носы, но… Не могут же все они быть гомосексуалистами. Должны же среди них быть и нормальные, обычные, такие, как этот декан – здоровый, сильный, еще не старый: судя по голосу, от силы лет тридцати…        Выстрел вдалеке. Еще один. И еще.        – …только, пожалуйста, не убивайте. Или убейте быстро…        Всхлипнула, когда чужие пальцы с силой сдавили грудь. Так, что внутри хрустнуло и жаркая боль выстрелила в подмышку.        И вдруг захват на шее разжался. Лайлу развернули рывком, будто невесомый пластиковый манекен. Глаза – наверное, карие, но в сумерках они по-прежнему казались черными, как угли, – уставились из-под таких же черных бровей. Сердце, и без того ноющее и заходящееся от страха, заболело еще сильнее.        Лайла знала, как смотрят мужчины, которые возбуждены. Разбиралась во всех сортах похотливых взглядов. Могла понять, принимают ли ее всерьез или видят в ней кусок мяса с набором дырок для удовлетворения нехитрых потребностей.        Таких взглядов, как у декана, она не видела никогда. Но понять, что с ним не так, не успела – рухнула на колени, больно ударившись о камешки, втоптанные в песок. Без лишних указаний раздвинула тяжелые пластины, лежащие поверх тканевой юбки, не медля задрала подол.        Тряслись не только руки – все тело колотило от ужаса. От понимания, что каждая секунда жизни – это истинный дар небес. А изнутри, от превратившегося в кусок льда желудка, омывая сердце и сдавливая легкие, поднималась колючая истерическая волна.        К черту. В пяти шагах застыл, притворяясь статуей, обделавшийся от страха торгаш. Где-то за спиной гребаного декана топчутся двое оставшихся здесь солдат – всматриваются в проступающий через сумерки лес, вслушиваются в одиночные выстрелы, которые все звучат и звучат… Реже, чем несколько минут назад.        К черту зрителей – ей и раньше, когда-то давным-давно, доводилось «работать» при публике. Доводилось сосать за две банки мясных консервов, бутылку чистой воды, тридцать баксов с какой-то мелочью. И просто за то, чтобы ее не избили, не искалечили, не прикончили в вонючем тупике полыхающего неоновыми огнями Нью-Рино.        Но за право на быструю смерть – ни разу.        Истерика рвалась изнутри, захлестывала, комом вставала в горле – и Лайла давилась, задыхалась, смаргивала слезы, пыталась дышать через заложенный нос.        Не получалось. От нехватки кислорода немели мышцы, челюсти слабели и норовили сжаться. Слюна выделялась скудно, губы не слушались, никак не удавалось плотно обхватить ими окаменевший член, который тыкался в пересохшее горло, перекрывал доступ воздуха до сдавленного кашля и рвотных позывов.        – Жалкое зрелище. Даже глупые фермерские дочери справляются с этим лучше.        Чужие пальцы вцепились в волосы на затылке, голова откинулась назад. Толчок – и в следующий миг Лайла стояла на четвереньках, лицом к дымящимся головешкам костра, за которыми, расплываясь из-за наполнивших глаза слез, маячили упитанные ноги почему-то все еще живого торговца.        Еще два выстрела в той стороне, где темнел густой хвойный лес.        – Вы двое. Проверьте, что там… Нет, стойте. Сначала избавьтесь от этого, – декан приказал, будто каким-то образом смог влезть к ней в голову, прочитать ее мысли.        – Что? Нет, подождите, я же сказал вам… Пожалуйста, не надо, не…        Едва ноги торгаша подкосились и грузное тело свалилось мешком, Лайла не выдержала – разрыдалась. Ей было плевать на этого грязного, жадного до денег ублюдка, воняющего табаком и кислым потом. И на его охранников, которые затерялись – а может, нашли свою смерть – в ближайшем лесу. Но лишь сейчас она окончательно поняла, что все. Действительно все. Сдать назад, что-то переиграть, о чем-то упросить не получится.        Когда в нее рывком, на сухую вошли сзади, она не вскрикнула и не охнула, лишь разрыдалась еще сильнее. Шмыгала носом, от которого протянулись ниточки слизи, чувствовала, как уже не текут по щекам, а капают на землю слезы, срываясь с опухших век. Сжимала зубы, кусала губы, вздрагивала от боли. Ее трахали грубо, впиваясь пальцами в бока и ягодицы, не беспокоясь об осторожности, о травмах, которые можно и причинить, и получить.        Нисколько не заботясь о безопасности – и Лайла вдруг остро пожалела, что ничем не больна. Было бы здорово, было бы замечательно, потрясающе и восхитительно, если бы спустя месяц, два или полгода у этого ублюдка сгнил его отвратительный, будто наждаком обернутый член, если бы отвалился нос, а отравленной кровью затопило мозги и выжгло разум.        Ее перевернули на спину, стянули одну штанину вместе с ботинком, задрали футболку, обнажив пакеты с наркотой и беззащитную грудь.        – Пожалуйста… – прохныкала Лайла. – Пожа…        – Что? Хочешь, чтобы я прекратил? Вот так, на полпути?..        Вдалеке опять прогремели два выстрела. Легионер нависнув над Лайлой, пристроившись между ее разведенных ног, вскинул голову, замер на миг.        – Да что у них там происходит, – пробормотал, а затем глянул вниз, равнодушно и будто немного задумчиво. – Закончим с тобой. А потом я схожу проверю. Смотри на меня, – сдавил подбородок, не позволил отвести взгляд. – И не смей закрывать глаза. Иначе… – сделал паузу, чтобы коротким толчком снова вбиться в ноющее тело. – Я отрежу тебе веки, – ладонью обхватил напряженное горло. – И засыплю глаза песком. А потом выдавлю их пальцами и заставлю тебя облизать… Прежде чем вырву. Твой. Бесполезный. Язык.        С каждым толчком сухая земля царапала кожу, сдирала ее с локтей и плеч. Песчинки и камешки вгрызались в плоть, нарастала саднящая, горячая боль между ног. После очередного толчка декан тихо вздохнул и замер. Сдавил горло так, что мир вокруг потемнел. Подернутое рассветом небо снова превратилось в мертвый океан, еле заметные точки звезд исчезли, а волны облаков растворились – может, это просто ветер успел прогнать их за горизонт.        Прищуренные глаза между съехавшим лицевым платком и нелепым деканским шлемом смотрели прямо из черноты. Долго, пристально, равнодушно.        Веки Лайлы дрогнули несколько раз и сомкнулись.        – Бывало и лучше. – Хватка на горле разжалась, воздух устремился в легкие, кровь – в мозг. – Бывало и хуже. Но ты ведь понимаешь, что я все равно не оставлю тебя в живых.        Он отстранился, приподнялся, поправляя одежду. Пробормотал что-то на том древнем, всеми забытом языке, на котором говорили только воины Легиона…        И вдруг застыл. Окаменел в совершенно нелепой позе, крепко зажмурившись, перестав говорить и дышать. Потому что Лайла внезапно вспомнила, как в таких ситуациях поступают. Вспомнила не умом – дал знать о себе старый, чуть ли не в детстве выработанный рефлекс.        Сработал в один миг с озарением: они – не роботы. Легионеры – люди, сделанные из плоти и крови. Их можно ранить, можно убить, можно соблазнить стройным, пусть и грязноватым девичьим телом. Они – мужчины. А значит любому из них можно так зарядить промеж ног, что он согнется, взвоет, захрипит, выйдет из строя на…        На сколько?..        Этот легионер согнулся. Но не взвыл и не захрипел.        «БЕГИ!»        Лайла почти что увидела это. Гигантские неоновые буквы, вспыхнувшие в сознании, озарившие извилины, встряхнувшие тело импульсом, будто ударом плети или ремня.        Мышцы напряглись, содранные локти снова проехались по земле. Лайла вынырнула из-под декана, целую вечность – не больше трех-четырех секунд – потратила на то, чтобы стряхнуть с ноги ботинок, выпутаться из штанины, натянуть трусы, подхватить брюки…        Мешок? Пистолет-пулемет?        «Не стой, дура! Беги!»        – Тебе конец… девочка.        Декан Легиона – не робот, а человек – стоял на одном колене. Одной рукой держался за ушибленный пах, второй пытался оттолкнуться от растревоженной, взбитой до пыльных облачков земли. И смотрел не отрываясь. Все смотрел, смотрел и смотрел…        Брюки – все, что успела забрать с собой Лайла, прежде чем побежать. Босиком, в сползших трусах и задранной майке, с приклеенными пакетами – которые она оторвала позже, вместе с ошметками скотча, кусочками кожи и кровью, выступившей из царапин и ссадин.        Лайла бежала к лесу. Молясь всем богам о том, чтобы ее не вздумали догонять, чтобы, если решат остановить, стреляли сразу на поражение. Она клялась себе, что если переживет этот день, если сможет каким-то чудом вернуться в солнечную Калифорнию, то завяжет с наркотой, заберет накопления, пошлет куда подальше ушлых дельцов и шестерок мафиозных семей. Осядет в каком-нибудь небольшом городке, откроет магазин и будет торговать разными мелочами, а после рабочей смены выходить на веранду, опускаться в плетеное кресло, потягивать кислое освежающее вино или холодный чай.        Она мысленно кричала небу, что хочет снова увидеть восхитительно-мертвый, величественный океан.        Когда солнце уже проглядывало сквозь верхушки хвойных деревьев, Лайла, шмыгая носом и постанывая, отмывалась в мелком лесном ручье. Погружала в него горящие сбитые стопы и локти, на которых засохли отвратительной кашей песок, ободранная кожа и кровь. Пыталась размочить, растворить хотя бы часть того клея, на котором держался проклятый скотч, чтобы оторвать от себя химию и швырнуть в ручей. Сняв белье, отскребала омерзительную слизь, засохшую на тонких завивающихся волосках. Всхлипывая, зачерпывала пригоршни воды, терла промежность, засовывала внутрь пальцы, стремясь вымыть из своего тела чужой запах, чужие касания, чужое семя.        Мелькала мысль: а что, если этот легионер сам чем-то болен? А что, если это не у него, а у нее через полгода сгниет и отвалится нос?..        Позже, пошатываясь от голода и усталости, она сквозь лес ковыляла на запад. Шла за медными лучами солнца, перекатившегося через небосвод. Радовалась: при ней остался пропуск, позволяющий беспрепятственно передвигаться по землям Легиона. С ужасом представляла обратный путь через огромную Аризону. И вопреки всему верила, что до цивилизации непременно дойдет живой.