Звезды на дне колодца

Накрапывал дождь – барабанил ритмично по фанерной крыше. Карандаш выводил чужие имена на грязно-желтом, истрепанном по краям листке. Анита целовала в висок и рассказывала, как сплести прочный узел, используя собственную смекалку и живых дождевых червей. Хотелось пить. Во рту было сухо и жарко, как в безводных аризонских каньонах. Язык отказывался шевелиться, не получалось сказать, что узлы из дождевых червей – это глупости, в них нет никакого смысла. Вот если вместо червей использовать гибкие провода или больших эластичных змей, вроде тех, которым когда-то поклонялись «Гадюки»… – Ты слышал? Вроде бы где-то стреляют… Нолан? Нолан, ты вообще живой? На стыке настоящего и воображаемого прострекотала очередь, раскатисто и негромко, будто бы в отдалении. Перемешалась, слилась со звуками барабанящего дождя. Анита исчезла, в висок упирался мелкий выступ какого-то здоровенного валуна, и очаровательный уют обрывистых сновидений растворился в реальности. Реальность предстала в лице Дантона, который, стоило открыть глаза, отполз, поднялся, отряхнул колени. Сунул руки в карманы и устремил остекленевший взгляд сквозь толщу песка и камня. – Я живой, – просипел Эндрю и пальцами потер гудящий лоб. – Долго я спал? – Минуты три. Может, пять. Я не сразу заметил, что ты отключился. Испугался, что помрешь. Минуты три или пять. А по ощущениям часов восемь прошло. – Испугался. Ну конечно, – Эндрю помолчал и, не дождавшись реакции, заверил: – Мне лучше. Еще не совсем хорошо, но лучше. Рука двигается, – осторожно поводил плечом вверх и вниз. – Жар прошел. Открытых ран больше нет, ногти… никуда не денутся, отрастут. Только башка все болит. А где… Куда делся Вось… Октавий? Бывший легионер – совсем не такой, как Эндрю, – попросил больше не называть его Восьмеркой. Сказал, что это глупое прозвище ему дала толпа отбросов, которым он зачем-то слишком много рассказал о себе. Толпа отбросов, около недели назад спасшая ему жизнь, превратила «легионерское» имя в дурацкую кличку и сочла это отличной идеей. Они, как оказалось, ошиблись и в этом, и в целой куче других вещей. Например, явно переоценили преданность и чувство долга спасенного. Октавий небрежно бросил, что какому-то сброду с пустошей он не был должен, в общем-то, ничего. Оставался с ними, не видя альтернатив, не хотел бесцельно шататься по разоренным ранчо и разбитым дорогам и вновь нарываться на неприятности. О неприятностях он, впрочем, подробнее говорить отказался. – Ушел. Вот только что. Мы типа можем подождать его здесь. А можем и не ждать. Ему все равно, – сухо отозвался Дантон и, задрав голову, принялся на востоке высматривать просыпающееся солнце. – А что там за пальба? – Я не знаю. Ничего я не знаю об этой пальбе. Доносится с юга-запада. Может, кто-то из наших. А может, и нет. Твой новый приятель проверит. Наверное. Не без труда, путаясь в липнущих к телу брюках и морщась от болезненной стянутости в свежих лилово-розоватых рубцах, Эндрю поднялся. Скользнул взглядом по лежащей на земле винтовке с полупустым магазином. Стряхнул налипший на кожу песок – заодно смахнул хлопья подсохшей крови вперемешку с блевотиной. Выплюнул угодившие в рот крупинки, вздохнул и поморщился – несло от него, как от выгребной ямы, на дне которой подох озерник. Некогда светлая ткань штанов почернела и ссохлась от всего того дерьма, что впитала за минувшие дни. Руки и ноги были в порядке – Эндрю неторопливо прошелся, убедился наверняка. Заодно удостоверился, что шея и спина не пострадали, а голова болит, но не кружится. И больше не тошнит – если только чуть-чуть, как бывает, когда на нервах выкуришь пару сигарет подряд. На смену выворачивающей тошноте пришел голод – желудок вспомнил, что два или три дня в него поступала только вода. Адски хотелось курить – стоило лишь подумать о сигарете, как от желания затянуться едва не затрясло. В паре шагов от замершего Дантона Эндрю остановился. Вздохнул, облизнул шершавые губы высохшим языком: – Слушай… Нам надо решить, что делать дальше. У нас ни еды, ни воды, ни… – Нам надо? – Дантон глянул мельком и снова отвернулся, передернул плечами, будто мерз. В душной каменистой низине даже ветер не дул. – Если тебе не надо, я могу сам решить. Вдалеке раздалось два одиночных хлопка. – Решай. Но только за себя. В присутствии Октавия он таким разговорчивым не был. Он вообще не разговаривал – и Эндрю по-тихому удивлялся. Ждал потоков грязной ругани, оскорблений, которыми Дантон начнет по дурости швыряться и нарвется в итоге на перелом челюсти – а то и черепа. Никак не думал, что вместо всего этого Дантон уменьшится в размерах, опустит плечи и замолчит. Все те два или три часа, пока они в темноте брели по пустошам, Дантон молчал. Перебрасываясь короткими, скупыми фразами с Октавием, приходилось все время оглядываться: убеждаться, что никто не потерялся, не отстал… не сбежал, в конце концов. Место, куда они притащились на рассвете, выглядело отличным природным укрытием от ветра, солнца и посторонних глаз. Небольшая, затемненная, усыпанная камнями и устланная ковром из желтоватой травы площадка в обрамлении солидных рельефных скал. В четверти мили от злополучного шоссе, ведущего через два штата к Нью-Вегасу. На приличном отдалении от того места, где Эндрю, Дантон и Намир в последний раз видели миссионеров. Отличное укрытие и столь же замечательная ловушка. Выход из этой каменной ниши был только один, и если оставшиеся в живых ублюдки вздумают их искать… «Они могут, – говорил Октавий, под покровом ночи уводя беглецов подальше от завода. – Но не обязательно станут. Возможно, решат, что вы не стоите их усилий. Или побоятся последствий. Не захотят ничего предпринимать без лидера. Оставят завод и уйдут подальше». «А кто вы… Кто они вообще такие? Я ни черта не понял», – бормотал Эндрю, щурясь от боли в затылке и стараясь не заваливаться вбок на поворотах. «Бывшие наемники. Бывшие рейдеры. Бывшие военные. Просто гражданские, – Октавий небрежно пожимал плечами. – Сбиваются в группы. Организовывают отряды. Кто-то уходит. Кто-то остается. Некоторые пытаются помогать рабам. Другие – все делают для себя. Думают, Легион ослаб». Сейчас, после короткого забытья, Эндрю уже не мог вспомнить подробностей разговора. Мелькали невнятные обрывки про нередкие случаи дезертирства, зашевелившиеся банды, о которых сто лет не слышали, и дурацкий религиозный раскол… Были вещи и поважнее проблем издыхающего Легиона. – Намир. Надо узнать, что случилось с Намиром. Не будешь же ты с этим спорить? – Не буду, – неотрывно пялясь в скалу, ответил Дантон. – На кой хер мне с тобой спорить? На кой хер мне вообще… – Хватит уже. Ты ведь знал, – швырнул Эндрю в иссеченную шрамами спину, будто гвоздь вколотил в позвонки. – Или догадывался. На заводе ты сам об этом заговорил. И Терезе в Лимане что-то успел сболтнуть. Может, еще кому? – Терезе… Блядь, Нолан, – Дантон все-таки обернулся, скользнул взглядом быстро и наискось. – Одно дело, что я там в своей башке себе напридумывал. А другое… Другое, когда ты открыл рот и сам… Он не договорил – скривил лицо, махнул рукой. Неловко и скованно. Поправил пистолетную рукоять, поблескивающую над поясом. Несколько минут назад, пока подсознание Эндрю складывало истории про Аниту и червей, Дантон мог пустить в ход оружие и вышибить кое-кому мозги… Но не пустил и не вышиб. – Как твои ребра? – поинтересовался Эндрю, прекрасно осознавая, что это самая нелепая в мире попытка сменить тему сложного разговора. – Извини, я все лекарства на себя извел. Внутренне содрогнулся. Отголоском сумбурного сновидения в голове всплыло, как, обшаривая свежие трупы, срывая с них подсумки и роясь в карманах, он ухватился пальцами за тонкий инъектор, сковырнул одним из целых ногтей наконечник, продавил шток и бескомпромиссно естественным, как сама жизнь, движением вонзил иглу в ноющие мышцы плеча. Без размышлений и колебаний – просто действия, машинальные, отработанные, будто совершаемые по сто раз на дню. Что он сделал, дошло до него лишь несколько мгновений спустя – и Октавий все видел, но не сказал ни слова. Им обоим законы Легиона уже не писаны, а у кого-то основательно сбоит и здравый смысл. – Нормально все с моими ребрами. Закурить бы. У меня сигареты есть, – Дантон хлопнул себя по карману. – У одного там вытащил. Огня нет. – Дай мне. Взяв мятую сигарету из грязных пальцев, Эндрю поднес ее к лицу. Вдохнул острый, терпкий табачный запах. Сглотнул выступившую слюну. – Может, сожрать ее? – протянул задумчиво. В ответ на «сожрать» желудок сжался и в предвкушении заурчал. Все системы организма работали нормально. Действие морфина еще не закончилось, но Эндрю не ощущал его так ярко, как несколько лет назад. Мысли не растекались вязкой лужицей, сознание не норовило улететь на волнах эйфории, мышцы не напоминали размоченный хлебный мякиш. Короткая отключка и та случилась, скорее всего, не из-за морфина, а из-за чудовищной общей усталости. Он забыл, когда в последний раз спал, а не терял сознание. Наверное, боль вобрала в себя весь эффект от химии. Хотелось верить, что это так и последствий не будет. На всякий случай – Эндрю мысленно записал это в воображаемый блокнот – при первой же возможности нужно затолкать в себя ведро детоксина. Нужно на завтрак, обед и ужин жрать ложками детоксин. Чтобы внутренности выжгло к чертям и чтобы впредь неповадно было колоть себе всякую дрянь. «Не сработает». Эндрю скрипнул зубами. Не сработает – никогда не срабатывало, давало лишь временный, крайне нестабильный эффект. – Надо выбираться отсюда, – снова таращась в никуда, бросил Дантон. – Пожрать раздобыть. Тут же что-то растет, наверное. Может, удастся кого-нибудь подстрелить. У тебя сколько патронов? У меня пять всего. – Полмагазина или чуть меньше. А толку, если подстрелим? Огня нет, – напомнил Эндрю. Дантон хмыкнул: – Ты мясо сырое не ел, что ли, никогда? Я ел. Нас однажды с полмесяца на сырятине продержали. Кто-то один облажался, а наказаны были все. Охуенная справедливость. – У нас тоже такое бывало. Уверен, слово «децимация» ты слышишь не в первый раз. Пауза. Недвижимая утренняя тишина. – То есть ты, выходит, везунчик? – с какой-то странной, нечитаемой интонацией. – Любимец Фортуны? – А ты… Ты совсем идиот? Там не бывает везунчиков, – Эндрю сплюнул, утерся. – Децимация означает, что Фортуна всех поимела в зад. Кто-то при этом выжил. Отошел, нагнулся за винтовкой. Взвесил ее в руке. Проверил ремень, предохранитель, отзывчивость крючка, магазин. Перевел в режим стрельбы одиночными. Бросил вдогонку: – А кто-то нет. Сам он в таком никогда не участвовал, но говорить об этом не стал. Пусть Дантон думает, что да. Пусть не знает, что какие бы боги ни благоволили Легиону Эдварда Сэллоу, они были по-своему милостивы. Изредка, не со всеми и не во всем. – Пошли, – Эндрю перекинул винтовочный ремень через голое плечо. Не привык к такому оружию, предпочитал полегче и покомпактнее, но, спешно подхватывая стволы со свежих трупов, выбирать не приходилось. – Октавия дожидаться не станем. Проверим, кто там стреляет. Если вдруг наши… Если наши, – уставился Дантону в угрюмое, разукрашенное кровоподтеками лицо, – ни слова обо мне им не говори. Иначе… – замешкался, подбирая слова. – Ты меня убьешь? Ну ладно, я понял. Эндрю качнул головой: – Я другое хотел сказать. Хотел сказать… Это же просто разрушит мою жизнь, врубаешься? Все, что у меня есть, к чему я стремился… Все изменилось. Ты ведь больше не раб, верно? Точно так же и я – не легионер. Мы теперь живем совершенно иначе, пытаемся помогать другим… Но мне опять придется куда-то бежать, искать себе новое место и все начинать с начала. С Анитой или без. Она в курсе и говорит, что ей все равно, но мне кажется, это не совсем правда… Он осекся, помолчал недолго. Затем вздохнул: – Если ты проболтаешься, я потеряю все. Возможно, и надежду тоже. Но перед этим я тебя, разумеется, убью. В полном молчании Эндрю сделал несколько шагов и оглянулся. Убедился, что Дантон понуро плетется следом.

***

На то, чтобы избавиться от трех вооруженных ублюдков, включая нервную бабу со штурмовой винтовкой и здоровяка с помповым дробовиком, у Октавия ушло семь секунд. Хрустели, ломаясь, кости, рвались из глоток влажные хрипы, Эндрю считал. Воображаемые часы тикали, глаза следили за движениями. Мозг не успевал переваривать – был словно обложен горячей ватой, которая изнутри давила на виски. Вмешиваться – путаться под ногами – не пришлось. Дезертир со своей задачей отлично справился, после чего кивнул: «Обыщите». Руки Эндрю хватались за лекарства, оружие и наркоту. О том, чтобы снять с кого-нибудь легкую куртку или содрать рубаху, он тогда не подумал. Мысли Дантона, очевидно, тоже были заняты чем-то другим. Теперь они оба плелись по иссохшей земле полуголыми, отчаянно потели и надеялись, что злое июльское солнце, уверенно набирающее силы, их не испепелит. Миновали огромный пустырь без какого-либо намека на тень. Мрачно осмотрели несколько кустов со зрелыми, блестящими перцами халапеньо. На пару минут задержались возле груды сгоревших бревен у подножья немаленького холма. Вперемешку с почерневшими досками там же валялись обугленные человеческие кости, а сохранившиеся металлические детали выдавали во всем этом мусоре предназначавшиеся для казни кресты. Эндрю поджал губы. Вспомнил, каково это, висеть под палящим солнцем Невады и чувствовать, как мышцы сжимает судорогой, а в венах густеет кровь. Гребаное. Палящее. Солнце. Когда-то кто-то – возможно, Анита – рассказывал, что солнечные ожоги поверх свежей рубцовой ткани могут запустить в организме фатальные разрушительные процессы. Вызвать мутации, опухоли и смерть. Все, абсолютно все вело к долбаной смерти. Любого, кто строил планы на долгую мирную жизнь, был обязан напрягать этот факт. Эндрю напрягался. Куда сильней, чем хотел бы себе позволить. Безвольно прикидывал, сколько времени у него займет возвращение в мирный Вайоминг. Сможет ли он добраться хотя бы до Юты – полуголым, с ободранным стволом за плечом. И ладно Анита… Простит ли он сам себя, если прямо сейчас, наплевав на миссию, Дантона и Намира, повернет назад? Разумно ли будет плевать на Дантона? Эндрю взобрался на лысый, усыпанный мелкими камешками пригорок. Усилием воли выдавил из сознания мысль, что если Дантон вдруг упадет и сломает шею, этот трагический несчастный случай все здорово упростит. – Смотри, – прозвучало позади. – Там вроде дым. По левую руку насколько хватало глаз тянулась высокая стена из гладкого сероватого камня. Справа высокие холмы то и дело сменялись неприступными скальными нагромождениями. Изредка открывались проходы, круто уводящие вниз. Через них можно было увидеть, как по пустошам растекается обжигающий летний день. В той стороне, куда указывал Дантон, вроде и правда что-то вилось и клубилось в стоячем воздухе, преломляло его, нагревало и заставляло мелко дрожать. Дым – не черный и ядовитый, как от горящих автомобильных покрышек, а голубоватый и легкий. Такой бывает, когда сухая древесина только-только занимается пламенем. Стояла тишина – никаких выстрелов за последний час-полтора не звучало. И Дантон за все это время от силы пару слов произнес. Еще недавно Эндрю искренне радовался бы его молчанию, но теперь ничего, кроме гнетущей неловкости, не ощущал. – Пойдем глянем? – спросил он и ждал ответ. Не дождавшись, кивнул: – Пойдем. Только вначале… Указал в очередной просвет между холмами и скалами. Там, на утоптанном пустыре с потрескавшейся землей, валялась вверх колесами деревянная телега. Вокруг нее в живописном хаосе были разбросаны какие-то тряпки, свертки и смятые картонные коробки. Позади – что-то крупное и громоздкое, подозрительно смахивающее на рыжую браминью тушу. Дантон коротко выругался, выхватил ствол и чуть ли не бегом слетел с пригорка. Эндрю успел выкрикнуть: «Стой! Вдруг ловушка!» Выждал несколько мгновений и, быстро глянув по сторонам, поторопился за ним. Дохлый брамин и опрокинутая повозка никак не тянули на добрый знак. Щуплое тело, ничком лежащее на земле, – тем более. О том, что бедняге ничем уже не помочь, сразу стало ясно по сухой почерневшей крови на дырявой майке, но Эндрю и Дантон все равно его выволокли из-под телеги, придавившей ноги. Перевернули на спину. – Это Шелдон, – выдохнул Дантон и распрямился. – Наш санитар. – И механик. – Эндрю вглядывался в синее запыленное лицо с неровной щетиной и мутными глазами, на которые налипла грязь. – Он вроде говорил, что может и так, и так… Вот черт. Вздохнул: не уследил, не находился рядом, ничем не сумел помочь. По-быстрому осмотрел ранения. Обычные огнестрельные, очередью в спину, возле плеча – навылет. Одна из пуль по касательной задела шею, сорвала кусок кожи и, судя по всему, вскрыла сонную артерию. Мясо в том месте уже подсохло, кровь спеклась. Густой гнилостной вони пока еще не ощущалось, но явный запашок витал в воздухе. По шерсти брамина ползали жирные мухи – их крылья и крошечные тельца сверкали на солнце почти красиво, переливались, будто выплавленные из стекла. Телам пара суток, не меньше. Что бы тут ни случилось, оно явно не лучше дерьма, выпавшего на долю маленькой разведгруппы. – Выстрелы, выходит, не отсюда звучали… – Нолан. Лови. Эндрю успел развернуться. Поймал пластиковую бутылку с водой. Сорвал крышку, впился пересохшими губами в горлышко. Увидел, как Дантон с наслаждением высасывает остатки влаги из второй такой же. Даже язык внутрь засовывает, собирая капли со стенок. – Ты же ни хера не Нолан, – утолив жажду, Дантон вроде как ожил. Принялся ворошить распотрошенные свертки и порванные коробки, пока Эндрю с винтовкой наперевес вертел головой. Все еще опасался, что тела и повозку тут бросили не просто так. – Как твое настоящее имя? – Эндрю. А Нолан – это не имя, это фамилия моего отца. Я не родился в Легионе. Я хоть и плохо, но… помню свое детство. И свою семью. В Легионе оказался, когда мне девять было. – А, – Дантон пинком отбросил драную пустую коробку. – Ну ясно. Так ты, выходит, из этих. – Из каких это? – Из тех, которые… Знаешь, Лиза таких жалела. Девка моя, я о ней тебе еще в Лимане рассказывал. Раз в год или два пригоняли табун сопляков. Они там бегали, маршировали. Палками размахивали, пока настоящие клинки не дадут. Глаза были растерянные, стеклянные, как у… – Дантон скосился на труп. – Как у сраных покойников. И чуть ли не у каждого второго на мокром месте. Лиза говорила, что они похожи на осиротевших щенков. Им бы к мамке обратно, под теплый живот, а их палками и кнутами превращают в служебных псов. Дохли там пачками. Чуть ли не по штуке в день. Зато те, кто выживал… Через месяца два или три они менялись. Становились совсем другими. И тогда Лиза переставала их жалеть. А я всегда помнил, что из них вырастет. Мне никогда их не было жалко… Смотри, – он глянул на кучу хлама у своих ног. – Тут марли, бинты, всякая перевязочная херня. А из еды… О! – кинулся к мятому куску картона. – Консервы! Аж четыре банки. Есть чем открыть? Может, у бедолаги Шелдона нож какой остался? Ты глянь, пока… Резко прервал свою неожиданно длинную речь. Подобрался, замешкался, и его вроде слегка посветлевшее лицо снова стало мрачным и напряженным. – Ладно, давай я сам… – Не парься, проверю, – Эндрю вновь склонился над трупом. Осмотрел его, ощупал карманы, опустился к сползшим с ног сапогам. Качнул головой: – Ничего. Даже ствола. Надо еще порыться, вдруг спички или зажигалка найдутся? Тогда можно… А что это у тебя? В ответ Дантон молча поднял перепачканный красно-коричневым вещмешок. Встряхнул пару раз, демонстрируя: полный. Присев на корточки, торопливо его развязал. Бумажный сверток с обычными сухарями тоже насквозь пропитался кровью. Недолго поколебавшись, Эндрю его не выбросил, но отложил: на самый крайний случай. Лучше уж сухари с металлическим привкусом и легкой тухлинкой, чем нелепая голодная смерть. На счастье, герметично запечатанные макароны с сыром, две упаковки чипсов и «Сахарные бомбы» почти не запачкались. А вдобавок в вещмешке, помимо горсти крышек, нескольких монет Легиона и потрепанной книжки, обнаружились патроны для десятимиллиметрового пистолета, здоровенные трусы и пара несвежих футболок. – Шелдона жалко, – с набитым ртом пробубнил Эндрю, буквально ощущая, как с каждым проглоченным куском к нему возвращаются силы, пусть не в том объеме, в каком хотелось бы. – Но на его припасах мы какое-то время протянем. Вместо ответа Дантон затолкал в себя пригоршню сухих макарон и глянул куда-то вдаль. «Дым», – пробубнил и подхватил ладонью крошки, ссыпавшиеся с разбитых губ. Эндрю энергично кивнул. Перед тем, как отправиться дальше, они наспех осмотрелись вокруг – ни других трупов, ни стреляных гильз, ни еще каких-либо очевидных следов. Под телегой разыскали пару коробок с патронами, сломанный выкидной нож, какой-то мелкий, ненужный хлам. Выкопали из взрыхленной земли кулек с круглыми белыми таблетками – антибиотики, Эндрю помнил их еще по Лиману. Одну таблетку недолго думая проглотил для перестраховки. Еще одну предложил Дантону – тот отказываться не стал. Продукты, патроны и уцелевшие лекарства решили сложить в мешок покойного Шелдона. Для этого его разобрали до основания, вытряхнули все лишнее – и Дантон первым заметил две подозрительные зеленые крошки, упавшие рядом с широкой трещиной в сухой земле. Он их подобрал двумя пальцами. Положил на ладонь и нахмурился. – Что это? – Эндрю склонился, всматриваясь. – Тоже какое-то лекарство? Половинка и четверть большой зеленой таблетки. Он не припоминал подобных лекарств. – Я не думаю… – протянул Дантон, подцепил один кусочек, поводил им по кончику языка. Сплюнул. – Твою мать. Баффаут. Похоже, старина Шелдон был тем еще гребаным идиотом. Может, и хорошо, что подох. Брезгливо стряхнул химию на землю, вытер ладонь о штаны. – Если что, – поспешил добавить, – я на винте только до Юты шел. Ну и еще по Юте немного. Дальше я бы ни-ни, клянусь. Эндрю с деланым равнодушием пожал плечами. Даже в Вайоминге химию достать проще, чем хорошие сигареты или настоящий плиточный шоколад. Ничего удивительно, что для многих – почти, черт возьми, для всех – мощные, вызывающие привыкание препараты являются чем-то обыденным и привычным. Объяснить идиотам, какая участь их ждет, если Легион Цезаря обнаружит наркотики, очевидно, не получилось. Значит, рано или поздно или сами легионеры, или кто-то более красноречивый, чем консультант из Лимана, им все доходчиво объяснит. А может, первое уже случилось. Живые не становятся трупами просто так. Вполголоса ругаясь на покойника, который уже не мог оправдаться, Эндрю кинул одну из найденных футболок Дантону. Вторую развернул, собираясь надеть. Встряхнул ее, фыркнул от неприятного затхлого запаха… – Проклятье! – прорычал – Слушай, это ведь… Это не Шелдона шмотки. Ты посмотри! В эту майку двух чертовых Шелдонов завернуть можно. И место еще останется. Дантон, приблизившись на шаг, посмотрел. Глянул на мертвеца, на скомканную тряпку в своих руках. Хмыкнул, поскреб ногтями в сальной макушке. – А чье же это тогда? – спросил тихо. Эндрю поморщился: – Уэс. Это его одежда, я уверен. Вот и пятно. Видишь? Он пару недель назад за ужином перепачкался. Ворчал, что такое не отстирать, всегда чистюлей был. И трусы там как раз на его здоровенную задницу. Блядь. Уэс, ну какого черта… Прости, Шелдон, – бросил покойнику. – К тебе больше претензий нет. В цивилизованном обществе мертвецов принято хоронить или сжигать, но никак не бросать на пустошах. Эндрю давно усвоил это правило, однако Шелдона пришлось бросить – закидали кое-как тряпками, сложили домиком кусок картона и накрыли синее лицо. Все равно падальщики его разыщут. Мясо сожрут, кости растащат по пустырям и ущельям, однако на церемонии не нашлось ни времени, ни желания, ни сил. – Идем тихо и осторожно, – Эндрю снова взбирался к скальному массиву и ощущая, как развевается от движений слишком просторная чужая футболка. Краем глаза следил, не отстает ли Дантон. – Если вдруг что… – У меня теперь магазин полный. Я убегать не стану. Эндрю хотел в очередной раз напомнить совсем о другом, но вместо слов – зевнул. На смену сиюминутной бодрости снова пришла выматывающая усталость, сосредоточиться на чем-то одном – даже на Дантоне – было сложно. Часть мыслей уносилась в том направлении, где, не исключено, гнило на солнце или в ободранных стенах офисного здания тело Намира. Или сам Намир, еще дышащий, но умирающий от тяжелых ранений, ждал, что Эндрю и Дантон за ним придут. Одновременно в голову навязчиво лез образ улыбчивого толстяка. Он смущенно тряс щеками, молочно-коричневая кожа на которых все еще сходила прозрачными хлопьями после солнечных ожогов, хмурил густые брови. Заверял: он идиотом никогда не был, а таблетка баффаута на дне рюкзака – это какая-то нелепость, она вообще не его. Наверное, завалялась каким-то дурацким образом, и он сам, честное слово, ни в чем не виноват. Жив ли Уэс вообще? Не его ли кровь пропитала плотную мешковину и перепачкала с любовью упакованные сухари? Прислушавшись к себе, Эндрю понял, что слишком зол и разочарован, чтобы переживать всерьез. – А если там легионеры? – быстрый, тревожный шепот из-за спины. – Ну, там, где дым?.. Ноги Эндрю запутались в редкой траве, тело увязло в знойном воздухе. Он остановился, нахмурился. – Тогда говорить буду я. Ты молчи, пока тебя лично не спросят. И про Октавия ни слова. Он наши жизни спас, – пояснил на всякий случай, вдруг до Дантона иначе и не дойдет. – Правду о себе рассказал. Мы не можем его подставить. – Правду? Ни хера он о себе не рассказал. Но я тебя понял. – Понял и… послушаешься? Я могу быть уверен? После недолгой паузы Дантон процедил: – Можешь. Я умею быть послушным. Не сомневайся. Эндрю кивнул. Они вместе провели две недели. Две недели в пути – это как полжизни под одной крышей. Не просто общаешься с людьми, а узнаешь их так, как можно узнать только ночуя в одних палатках, дежуря у одних костров и без стеснения купаясь голышом в крошечных чистых озерах… Или прощаясь с жизнью в плену у каких-то уродов. Неважно как и где. Куда важнее – что именно можно узнать и до чего додуматься собственной головой. Например, что надо быть чертовски послушным, незаметным и при этом полезным, чтобы пережить одиннадцать лет рабства, сохранив все зубы, пальцы, язык и прочие ценные части тела. Особенно с таким паршивым характером. Надо быть умным. Или как минимум не быть дураком. «Несчастный случай?» – вкрадчиво шепнуло, пока Дантон осторожно пробирался по узкой тропе в паре дюймов от крутого каменистого склона. Под его ботинками с тихим шуршанием осыпалась земля. Эндрю сжал кулаки: «Нет». – Не делай глупостей, – бормотал он, карабкаясь по горячим гладким камням к расщелине, над которой недавно вился дымок. – Не говори глупостей. Не провоцируй меня на то, о чем всем придется жалеть. Я обещал Винсу, что все будет хорошо, а оно уже полетело в задницу. Наверное, не стоило обещать. Он снова зевнул и едва удержался от того, чтобы грязными пальцами не потереть зудящие веки. – Эй! А ну стоять! – прозвучало вдруг снизу. – Ни шагу дальше! Руки на… Стоп. Нолан, ты?.. И… Кто там еще? Дантон? А вы-то откуда здесь? Сердце, приостановившись на миг, вновь забилось о ребра. – Аксер! – воскликнул Эндрю хрипло и радостно. Распрямился, покачнулся и с трудом удержал равновесие на неровных булыжниках. – А… остальные где? Бывший «великий хан», здорово обросший и уже не отражающий лысиной солнечные лучи, опустил ПП, махнул рукой: – Спускайтесь. Расскажем друг другу последние дерьмовые новости. У нас тут и пожрать немного есть, и вода, если надо… Лиам! – рявкнул, развернув массивную тушу к утонувшим в кустах валунам. – Выходи! Свои. Из-за камней, рядом с которым тлел почти затухший костерок, возникла подростковая фигурка в грязнющих лохмотьях – драных, обвисших, явно тоже с чужого плеча. Эндрю не сразу узнал в щурящемся оборванце малолетнего ассистентика доктора Аддерли, а узнав, наконец-то вздохнул с облегчением. Еще двое – на этот раз живых.

***

На все еще жарких углях подсыхало мясо кротокрыса. Аксер сказал, что это детеныш – плоть нежная, без прочных тягучих жил и специфического противного запашка. Подстрелили его и одного взрослого самца часа три назад. Взрослого оставили на съедение падальщикам… «Забирая что-то у пустоши, будь сдержан и вежлив. Иначе она заберет у тебя все». …из детеныша вырезали самые сочные, мягкие куски, очистили от кожи и желтоватого жира, поджарили над огнем. Да, пришлось побегать между камнями и попалить. Да, рисковали привлечь внимание – в итоге и привлекли. Но Аксер со вчерашнего обеда ничего, кроме воды и зеленоватой банановой юкки, во рту не держал. А Лиам и вовсе несколько дней не ел, на ногах стоял с трудом. Накормить мальчишку и убедиться, что он сможет продолжить путь и нагнать остальную группу, стало важнейшей задачей. Не на руках же его, в конце концов, нести. – Так значит, остальные в порядке? Эндрю с наслаждением мусолил сигаретный фильтр. Втягивал в себя горячий, царапающий горло дым и не торопился его выдыхать. Краем глаза наблюдал за Дантоном – тот не спеша сковыривал с мяса обгоревшие кусочки. То, что оставалось, вдумчиво, старательно пережевывал, будто в стремлении хоть чем-нибудь занять рот. – Я не знаю, – негромко признался Аксер. Он сам то и дело посматривал на Лиама, который пристроился на плоском камне чуть поодаль и, нервно растирая предплечье, разглядывал что-то в невысокой траве. – Человек пять раненых было, но с ними врачи возились, когда я уходил. Еще двоих потеряли дохлыми… А с вами же этот энкаэровец шел. Намир. Нормальный мужик, хоть и… – небритая щека дернулась. – Он тоже погиб? – Я не знаю, – будто передразнивая, вздохнул Эндрю. Подавил зевок и сделал очередную затяжку. – Там история вышла хреновая. И он уже не энкаэровец. Какая разница, что было раньше? Ведь сейчас… – Я родился «великим ханом», – Аксер расправил могучие плечи, обтянутые несвежей рубахой. – Я умру «великим ханом». Меняться не стану, ни под кого не прогнусь. – А я родился свободным, – проинформировал Дантон, прикончив очередной кусок. – И свободным сдохну. Насрать, что полжизни провел рабом. Нолан прав. В установившейся на несколько секунд тишине было слышно, как где-то в небе пронзительно и тоскливо голосит какая-то птица. Не ворона – те иначе орут: раскатисто, скандально и хрипло. – Он прав, – повторил Дантон и снял с углей еще один шмат мяса. Осмотрел его со всех сторон. – Сейчас мы другие, но… Мне о ваших плясках с НКР рассказывали. Представляю, насколько тебе, приятель, – кивнул Аксеру, – тяжко вот так, по-новому, смотреть на всю эту хуйню. Поверь, я как никто другой, блядь, представляю… – Hoc tibi non suadeam¹. И снова протяжный птичий клич не позволил тишине побыть полной и абсолютной. Эндрю задрал голову, высматривая в прозрачном голубом небе крылатый силуэт, но ничего не увидел. Там было пусто, ясно и горячо. – Это ты что сейчас сказал? – прервал паузу Аксер. – Это на каком? На испанском? – Он понял, – Эндрю отвлекся от неба, уставился на Дантона. – Ты же меня понял? После короткой паузы тот буркнул: – Ita. Ferme², – и затолкал в рот еще один очищенный от горелой корки кусок. – Ну а для тупых не переведешь? О чем вы разговариваете? Что вы тут решаете между собой? В последний раз затянувшись, Эндрю затушил окурок. Обвел взглядом присутствующих. – Я хочу вернуться и разыскать Намира, – произнес спокойно, изо всех сил игнорируя гримасу на роже бывшего… или не бывшего «хана». – Сколько тут? Три мили? Четыре? Где мы вообще находимся? Мне нужны лекарства, патроны, еда и вода. И поспать часов двадцать… Но это уже потом. Мы нашли телегу и Шелдона, санитара. Там, – он махнул рукой. – Недалеко отсюда. Шелдон мертв, а припасы… – Санитара подстрелили в тот день, когда вы ушли. Почти сразу насмерть, никто помочь не успел. Его в телегу кинули, чтобы позже похоронить, если выйдет. Не вышло… Так, ладно, – Аксер хлопнул себя по коленям. – Черт с вами. Давайте я первый расскажу, что за эти три ебаных дня случилось. А потом уже вы. В нескольких шагах шевельнулся Лиам. Вскинул голову, прищурил глаза с покрасневшими, отекшими веками. – Аксер, – позвал до смешного чистым, юношеским голосом. – Только не вздумай говорить про… Небритое лицо потемнело вмиг. – Захлопни пасть! – вылетело из ощерившегося рта. – О чем надо будет, о том и скажу. Указывать он мне вздумал, щенок паршивый… Что? – Аксер злобно вытаращился на Эндрю, чьи брови удивленно приподнялись. – Если бы он не выебывался и сидел в Каспере под папкиным крылышком… Да не чеши ты это дерьмо! Подскочил, будто его касадор в зад ужалил, и Лиам вздрогнул, шарахнулся, едва не завалился назад. Расчесанную до красноты руку поспешно спрятал за спину, не позволив разглядеть, что там с ней. – До крови расковыряешь, и снова на тебя лекарства переводить… В общем, – Аксер опять повернулся к Эндрю, – вы как ушли, так через час или вроде того приперся в наш лагерь какой-то чужой мужик. И этот мужик сразу мне не понравился.