Звезды на дне колодца

– То есть ты как гладиатор? Пока все работали, ты сражался? Эндрю усмехнулся, но тут же посерьезнел. Красноречиво покосился на Дантона, который неподалеку что-то перебирал, перекладывал в своем мешке, стараясь лишний раз не отсвечивать. – Гладиатор. Ага. Вроде того. Я сражался. А такие, как он, – Эндрю шевельнул пальцем, – работали. Именно так. И ведь почти не врал. Они – солдаты, оружие в руках Цезаря – были похожи на гладиаторов. Несвободные, не имеющие права голоса, но по-своему ценные. Воспитанные для того, чтобы сражаться и умирать. Целый Легион долбаных гладиаторов. Тысячи. Десятки тысяч. Получилось бы на таком фундаменте возвести Новый Рим? Пацан, пристроивший укушенный зад рядом с Эндрю, на трухлявом бревне, шумно вздохнул. Можно было бы принять это за вздох сочувствия, но черта с два. Это восторг. Неприкрытый юношеский восторг – наивный и абсолютно ничем не подкрепленный. – Ты и Аксера победить сможешь? Он выглядит крепким. И явно умеет драться. Эндрю глянул туда, где шагах в пяти от тлеющего костра угрюмый «хан» ковырялся со своим стволом. Постелив на землю что-то из одежды, разложил на ней пистолет-пулемет по частям. То ли чистил, то ли менял детали, вытаскивая новые из валяющегося рядом мешка. – Смогу. Но я не хочу с ним драться. Я вообще не хочу ни с кем драться, я… Помолчал, подумал. – Я недавно трех человек убил, – сказал совсем тихо. – Впервые за пять лет я кого-то убил. Не считая животных. И знаешь, – повернув голову, встретился взглядом с мальчишкой. – Я мог бы сказать, что мне это далось непросто. Что я сейчас переживаю или что-то такое… Но нет. Ничего подобного. Я сделал это машинально. Не задумываясь. И сейчас мне все равно. Единственное, о чем я жалею… О последствиях. О том, чем в итоге все обернулось. И я знаю, что так быть не должно. Я больше ни хочу никого убивать. Если только добить тех оставшихся мудаков… Он вздохнул и, чиркнув спичкой, прикурил сигарету, которую мял уже минут пять. – А можно мне тоже? – пацан кивнул. – Одну. Я у Аксера спрашивал, он меня на хер послал. Эндрю пожал плечами, протянул открытую пачку, дал прикурить. После первой же затяжки Лиам ожидаемо разразился сдавленным кашлем. Аксер на миг оторвался от своего занятия, глянул хмуро, исподлобья, но ничего не сказал. Со второй затяжкой пацан кашлянул лишь раз, тихо и сдержанно. Выдул густую голубую струю и задумчиво уставился вдаль. Пепел стряхнул привычно и отработанно – значит, курит не в первый раз. – Теперь я спрошу. – Эндрю поколебался. – С тобой вообще все в порядке? Лиам вяло кивнул. В нескольких шагах Дантон закончил возиться с вещами и, с кряхтением распрямившись, направился к Аксеру. Солнце за последний час-полтора слегка сдвинулось к западу. До поселка оставалось миль семь или восемь. – На самом деле не совсем, – еле слышно произнес Лиам, когда Эндрю, докурив, затушил сигарету о землю. – Я ведь почти умер там, – снова уставился глазами-плошками. – Я не верил, что кто-то за мной придет. Первые сутки я молился, чтобы кто-то пришел. Потом стал молиться, чтобы меня продали в рабство. А потом… Я понял, что не продадут, и начал ждать смерти. Молился, чтобы она была быстрой. – Так. Послушай меня… – Мне снились сны. В них за мной приходил доктор Аддерли. Или я снова оказывался дома. В одном из снов я шел с миссионерами по дороге, а на горизонте виднелся город. Нью-Вегас. И солнце, песок, горячий ветер, асфальт под ногами… Все было таким настоящим. Совсем как сейчас. А потом я проснулся. Он смотрел на Эндрю прямо и неотрывно. От этого застывшего, наполненного немым вопросом взгляда начинало противно зудеть возле сердца. – Сейчас я точно не сплю? – чертов вопрос все-таки прозвучал. – Если сплю, то больше не хочу просыпаться. Воздух, комом собравшийся в горле, Эндрю вытолкнул не без труда. – Успокойся, – бросил резче, чем собирался. – Перестань. Ты не спишь, это все настоящее. Посмотри вокруг. Посмотри на Аксера, – понизил голос. – Он недостаточно хорош для такого сна. Если хочешь, я могу тебя ущипнуть. – Не хочу. – Тогда затуши сигарету об руку. Убедишься. Или дай ее мне, я затушу, только потом мне все же придется подраться с Аксером. Он теперь за твою драгоценную шкуру трясется, как… Лицо Лиама исказила обида – и Эндрю заткнулся на полуслове. – Думаешь, это смешно? Отличный повод для шутки? Ты ведь даже не представляешь, каково мне там было. – Ошибаешься, представляю. Подкрепил слова кивком, и обида на лице Лиама сменилась пониманием. За следующие пару минут Эндрю убедился: богатый мальчишка не настолько наивный болван, каким кажется. Он был в курсе своей хлипкости и слабости. Признавал, что не может постоять за себя в бою. Знал, что миловидной мордашкой похож на девчонку – об этом ему говорили не раз и не два. Даже самые близкие люди – братья, дядя, отец… – Братья у меня сильные. Охотятся, тренируются. Но не всем же в нашей семье быть сильными, – Лиам наконец-то по-настоящему улыбнулся. – Кто-то должен быть умным. Так мне мама моя говорила. Она умерла три года назад. Хотя братья не дураки, это она просто так меня утешала. А я все же пытаюсь быть умным. И сильным. Но не физически, а внутри. Я все это переживу. Честно, – уверял, заглядывая Эндрю в глаза. – Правда, пока не знаю как. Он вроде бы ждал совета. От Эндрю. От более опытного, от старшего, который угощает сигаретой и на хер не шлет. Пришлось поднапрячь вялые от обеденного зноя извилины, чтобы сказать что-то умное, а не сболтнуть бесполезную, банальную чушь. – Надо просто по-другому себя настроить, – все-таки получилась чушь. – Когда случается какое-нибудь дерьмо... Думай не о том, чего оно тебя лишило. Думай о том, что оно тебе дало. – Кроме шрамов и психологической травмы? – улыбка Лиама стала шире, светлее. – Ладно. Попробую. Он поднялся, отряхнул и подтянул штаны. Расправил плечи, и Эндрю машинально прикинул: за полгода изнуряющих тренировок на эти палки, обтянутые кожей, можно что-нибудь нарастить. Вскоре Аксер закончил возню со стволом, и все четверо, подобрав вещи, снова двинулись в путь. Шагали по вытоптанной обочине, огибая обломки деревянных столбов. Миновали пару изломанных билбордов и скопление утопленных в песке руин – видно, настолько древних, что к ним даже намеков на проложенные дороги не осталось. Заметив съехавший на пустырь грузовик с заваленным набок кузовом, свернули – из чистого любопытства. Внутри обнаружили несколько ржавых бочек, среди них – груду крупных, явно человечьих костей, лежащих тут… сколько? Лет десять? Двадцать? Сто? Эндрю слышал, что рядом с древними останками нередко находят любопытные вещи – свидетельства Старого мира. Необычное оружие, выцветшие открытки, деньги, каких больше не делают, чудом сохранившиеся носители с записями, картинками, музыкой и голосами из прошлого. Иногда он думал, насколько же сильно мир изменился с того дня, когда началась и закончилась Великая война. Представлял, насколько он изменится еще через двести лет. Прикидывал, много ли останется от Республики, Легиона, «Последователей». Сможет ли Эндрю Нолан передать через века какое-нибудь послание – пусть даже затерянный в пустошах скелет, на который случайно наткнутся и, покопавшись в переживших столетия останках, что-нибудь о нем, об Эндрю Нолане, узнают. Что-то поймут. Он мог бы оставить после себя не только вещи и кости, но и, к примеру, каких-нибудь новых людей. Хороших людей, правильных – рожденных в любви, воспитанных матерью и отцом. Не чертовых «гладиаторов» и не забитых рабов. Правда, для этого нужно живым вернуться в Вайоминг, к Аните. И вернуть сердцу и памяти хоть какую-то чистоту. Сохранить не только жизнь, но и здравость рассудка: с червем, подгрызающим изнутри, мирно жить и делать новых людей не получится. Червь – лишний, его с ними быть не должно. Он думал об этом невидимом черве, когда вдалеке показались темные очертания невысоких домов. Размышлял о собственном наследии, сворачивая за Аксером к обитаемому поселению. Солнце еще и садиться толком не начало, когда ноги ступили на ровную гравийную дорожку, а глаза заметили флаг Легиона на насыпи возле крайних домов. Еще вереницу уличных фонарей, разный поселковый хлам, робкое движение на узких улочках. – Смотри-ка, – заговорил Аксер, когда до зданий оставалось с полсотни шагов. – Там опять эти легионеры. Записка… – похлопал себя по карманам. – Где же записка… А, черт. Вот же она. Вытащил лист, который дал ему декан Эмидий. Поправил ПП на поясе, замедлил шаг. – Стоять! Едва они приблизились, один из воинов поднял ладонь. Полностью «укомплектованный» воин – не только туника и броня, но и шлем, очки, платок на лице. Все при нем. И рядом еще двое таких же. – Вы здесь живете? Эндрю нахмурился. Неожиданно враждебный прием. – Нет, – до того, как кто-то еще открыл рот, он качнул головой. – Мы ищем группу миссионеров. Нам сказали, что они могут быть здесь. Мы идем из лагеря в пятнадцати милях к северу. У нас есть сопроводительное письмо от декана Эмидия. Аксер, покажи. Пока легионер неторопливо разворачивал листок и таращился в него сквозь затемненные мотоциклетные очки, Эндрю пытался рассмотреть, что происходит на улочках дальше. Сердце забилось чаще, когда вдалеке, возле невысокого домика с заколоченными окнами, удалось разглядеть двух браминов и очень знакомую повозку. Значит, успели. Значит, миссионеры все еще здесь. – Сдать оружие. Живо. И личные вещи. На этот раз, задумавшись, он первым среагировать не успел. Аксер – тупой и гордый «великий хан» – вскинул голову, округлил глаза. Спросил: – В смысле? На кой черт? Воздух сгустился вмиг. Руки в беспалых перчатках потянулись к мачете, на землю плавно спланировал листок с несколькими рукописными строчками. – Сдай, – Эндрю выдохнул, холодея, а сам успел скинуть к ногам вещмешок. Демонстративно, без резких движений, начал снимать оружейный ремень. – Быстро. Молча. Наклонился и, не сводя взгляда с легионеров, положил ствол на землю. Рядом Дантон уже успел проделать все то же самое, а Лиам, неловко выбросив маленький складной нож, поднял руки, показывая, что у него больше ничего нет. – Что за херня? – шепнул Аксер, когда, повинуясь указанию одного из солдат, все четверо направились вглубь поселка. Подозрительно безлюдного на окраине, но обжитого и явно цивилизованного: с ухоженными домами, садовой мебелью, почтовыми ящиками. Интересно, кто тут разносит почту? Их сопровождали двое. Позади оставшийся в одиночестве воин убирал с дороги оружие и мешки. – Разве так должно быть? Эндрю посмотрел на побелевшего Дантона. Скосился на легионера, шагающего слева. – Нет, – так же шепотом ответил. – Не должно. Быть может, рискнул бы добавить к этому что-то еще, но в следующий миг, перекрывая мысли, над черепичными крышами фермерских домиков разнесся вопль. Долгий, звонкий, полный бесконечного отчаянья. Пронзил стоячий теплый воздух, ввинтился в уши, засел с мозгу – и снова набрал обороты, прежде чем на самой высокой ноте сорваться в нечеловеческий хриплый вой. – Блядь! Это еще что?! – Аксер на миг сбился с шага. Вытаращив глаза, завертел головой. – Какого… Вопль повторился. На этот раз тише, слабее, с финальной точкой – коротким окриком. Эндрю потер предплечье, разгоняя мурашки. Через силу сглотнул и запретил себе думать о том, кто же там мог так кричать. – Налево, – прозвучала команда. Проходя мимо сравнительно большого, уныло-серого здания, Эндрю заметил, как дрогнула штора, как мелькнуло за ней чье-то лицо. Зацепил взглядом деревянную кадку с трупом какого-то цветка, увидел зеленые стебли маиса у крошечного домика по соседству и плетеный шезлонг на просматриваемом с улицы заднем дворе. Трехколесный велосипед у крыльца – в этом поселке есть дети. Деревянная будка, остатки еды в жестяной миске – значит, есть и собаки. А вот людей будто нет. Не считая нескольких незнакомцев, которые расступились, освобождая дорогу, позволяя пройти к скромной толпе. Из нее на Эндрю пялились знакомые, бледные, чертовски напуганные лица. Толпа выстроилась полукругом возле детской площадки с покосившейся железной каруселью и сломанными качелями. Здесь же, контролируя фланги, стояли четыре воина Легиона. Их командир обернулся на движение, сверкнул массивным стальным нарукавником, взмахнул коротким красным плащом. – Кто это? – спросил и указал на новоприбывших чем-то блестящим и металлическим, похожим на заостренный крюк для мясных туш… В следующий миг в голове щелкнуло – и голос разума отключился. Эндрю увидел друга. То, что оставалось от друга. Дрожащую окровавленную тушу, трясущуюся, будто в агонии, у ног центуриона. – Господи, Уэс! Дернулся – и напрасно. Чувствительный тычок между лопаток, пинок по лодыжке, чужая рука на плече. Впервые за долгие годы его швырнули на колени, как приговоренного к казни, как облажавшегося воина или провинившегося раба. На миг всколыхнулось, вскипело внутри – но тут же отхлынуло. Поплывший взгляд забегал, проскользил по знакомым лицам, мазнул по металлическим наголенникам центуриона, остановился на каком-то непонятном предмете. На какой-то скомканной тряпке, валяющейся здесь же, в нескольких шагах, прямо на грязном песке. Секунда, две, три. Прояснившийся рассудок начал собирать из кусочков картину… Это не тряпка. Ни хрена это не тряпка. Кожа. Приличный кусок кожи – жжено-коричневой от загара, блестящей от свежей крови. Но чья? Откуда? – Господи… Уэс… Глупый упрямый толстяк лежал вниз лицом и вздрагивал, как от ударов. Его упитанная задница возвышалась над телом едва ли не гордо, а окровавленная рука скребла, загребая, песок. Эндрю зажмурился – позволил собравшейся под веками влаге скатиться к подбородку. Открыл глаза, несколько раз моргнул. Понял: рука не перепачкана кровью. Она освежевана – начисто, почти от локтя до кончиков пальцев. Кожу стянули подобно перчатке, швырнули под ноги, втоптали в песок. Остался комок мяса и оголенных нервов, на которые липнет колючая грязь. Порванные сосуды и натянутые белые жилы… «Господи. Уэс». – Так вы что? С ними? Голос центуриона спокойный и незнакомый – и лицо тоже незнакомое. Обычное: костлявое, резковатое, со шрамом на подбородке. Сердитое, но без откровенной ненависти и злобы. Из-за чего он сердится? Кто и что опять успел натворить? – Твой приятель? В изгибах стального панциря, среди красных капель, Эндрю мельком увидел свое искаженное отражение. Дернулся, но рука на плече не позволила ему подняться. Рядом так же – съежившись, на коленях – уже стояли и остальные. Аксер, Дантон и несчастный мальчишка Лиам. Воин, приведший их сюда, что-то негромко доложил командиру. Тот скупо кивнул. – Я понятия не имею, кто вы такие, – сделал несколько шагов. Еще чуть-чуть – и кожа с руки Уэса исчезнет под его сапогом. – Но ваш главный, – кивнул на дрожащую тушу, – отказался говорить по-хорошему. Возможно, кто-то из вас мне скажет, как давно и какого черта вы оказываете помощь врагам Легиона? И где скрывается этот гребаный сукин сын, – голос центуриона дрогнул, – которого мы уже год поймать не можем! Эндрю шепнул: – Я не знаю. Замотал головой – нет, всего этого быть не может! Просто невероятно яркий, реалистичный дурной сон. Кошмар, в котором подсознание проигрывает наихудшие сценарии, чтобы Эндрю на всякий случай был к ним готов. – Я не знаю… Не понимаю… Уэс тут не главный. Где док? Позади центуриона шевельнулась в толпе миссис Аддерли. Ее лицо – не просто бледное, а земельно-серое – показалось высеченным из камня. Изо рта не вылетело ни единого звука. А может, Эндрю просто ничего не услышал. По губам прочитал: «Мертв». Уэс продолжал возить по земле освеженной кистью, собирать на оголенную плоть песчинки и мелкие камешки. – Не знаешь? А это, – центурион указал крюком, – твой приятель? Сверкая броней, приблизился к Уэсу. – Ты хорошо подумал? – осведомился и безо всякого предупреждения с силой опустил утяжеленный сталью сапог на изувеченную кисть. Надавил, втоптал, втер ее в багровую землю – с упорством и усердием, давя кости, сдирая с них кровавый фарш, перемешанный с песком. Если бы Уэс был в сознании, если бы все еще мог кричать, он наверняка закричал бы… Вместо крика – едва слышный стон. Веки Эндрю сомкнулись. Не смотреть, не смотреть, не смотреть. – Открой глаза. Открой! Голову подними! Сталь – холодная, острая – вонзилась подбородок, подцепила челюсть, дернула вверх. Одно небольшое усилие – и наконечник крюка, прошив мягкие ткани, вынырнет под языком, вынуждая хрипеть от боли, захлебываться и плеваться кровью. Еще один способ казни, хлопотный, но эффектный. Крюк под челюсть – или под ребро. Подвесить – и ждать, пока тело сдастся и сердце остановится навсегда. Как распятие, только хуже – больше крови, больше страданий. – Открой глаза. Пришлось кое-как открыть. – Приведите старуху. Голову повернуть Эндрю не мог, но краем глаза различил движение. Один из солдат возник справа, за волосы приволок тощую пожилую женщину, чья порванная одежда сползла с плеча, обнажив обвисшую грудь. Эту женщину Эндрю никогда раньше не видел. – Ну? – центурион повернулся к ней. – Из этих кого-нибудь узнаешь? Тихий жалобный всхлип в ответ. – Кого именно? Костлявая рука вытянулась. Кривой палец, подрагивая, двинулся вправо, двинулся влево, остановился. – Его? – центурион кивнул на Аксера. – Или его? – дернув крюк, заставил Эндрю еще выше, до боли в шее, вскинуть голову, уставиться в небо. Тут же облака, чуть подкрашенные ранним закатом, загородило лицо. – Говорит, узнает тебя. Говорит, ты три дня назад снабжал этих свиней лекарствами и едой. – Бред, – осторожно, еле-еле шевельнув челюстью, шепнул Эндрю. – Не знаю, о чем она. Три дня назад меня не было с миссией. Я бы на химзаводе. У каких-то уродов. В плену. – Вот как? То есть старая сука лжет? Центурион склонился ниже, прищурился, ненадолго замер. Бросил в сторону: «Уведите» – и снова обратился к Эндрю: – Как звать? – К… кого? – Тебя, идиот, – рука сдвинулась, металл углубился в плоть, отчаянно заныла челюсть, стрельнуло в ухо. – Эндрю. Эндрю… Н-нолан… – Эндрю? Нолан? Хм. Ну что ж. Doleo¹, – центурион выдернул из-под челюсти крюк. Обратился к солдатам: – Этого привяжите… вон к той карусели. И сделайте с ним… что-нибудь. Что угодно. Выпотрошите. Сожгите. Может, тогда другие заговорят. Кто-нибудь принесет бензин? Живо. Отвернулся с видом человека, резко потерявшего интерес. – Нет! Стой… Стой! Едва Эндрю почувствовал чужую железную хватку, как прорезался голос. В голову ударила отчаянная решимость. Хватит! Хватит с него долбаного огня! – Реджи! – повинуясь наитию, рявкнул так, что, наверное, во всех домах слышали. – Реджи! Меня зовут Реджи! Это правильно? Правильный ответ? Если нет, у меня есть еще… Центурион обернулся. Скривил губы то ли брезгливо, то ли в необъяснимом самодовольстве. – Реджи, – повторил и покачал головой. – Надо же. Вот так встреча. Ну и что ты здесь делаешь, мать твою? Разве ты не должен быть… я не знаю… Мертв?.. Эндрю, по-прежнему стоя на коленях, пялился в абсолютно чужое лицо. Лихорадочно перебирал в уме все, которые мог вспомнить. Они знакомы? Они, черт возьми, знакомы?! Но как, откуда, когда, почему?.. Старался не смотреть дальше – туда, где пятнами расплывались другие лица. Старался не слышать тяжелого дыхания рядом. Не ощущать тепло чужих тел – Аксера, Дантона и Лиама. От них несло жаром и страхом – прилипчивым и чертовски заразным. Почувствовав колющую щекотку, медленно поднял руку, коснулся пальцами подбородка. Они скользнули, окрасились в красный. – Я не могу. Не здесь. Я все расскажу, но… – напрягся изо всех сил, вспоминая правильные слова. – Remotis testibus². – Неужели? Cur?³ – прищурился центурион. – Pro… bono⁴, – выдавил Эндрю, мимолетно порадовавшись, что за пять лет в Вайоминге из чистого интереса слегка подтянул латынь. – Pro… domo… mea⁵. Пожалуйста. Я прошу. Он обязательно выкрутится из всего этого. Обязательно выпутается. Но потом. Несколько секунд молчаливого размышления. И жест – короткий, четкий, приказывающий подняться. – Vade mecum⁶, – центурион снова взмахнул крюком, посмотрел на него пару секунд и кинул под ноги одному из своих людей. – Всем прочим – ждать. Никому не двигаться. Если кто дернется, вскройте ему брюхо и выпустите кишки. Проходя на негнущихся ногах мимо Уэсли, который больше не трясся и не елозил ошметками плоти по кроваво-красной земле, Эндрю опять твердил себе: «Не смотреть».

***

– Я не удивлен, что ты меня не помнишь. Мы с тобой даже ни разу не разговаривали. Ты служил в пятом контубернии, а я командовал седьмым. Лет прошло немало, но я запомнил твое лицо. Не каждый день видишь, как рядовой дружит с центурионом. Не каждый день обычный воин привлекает внимание фрументария. Я сам не вожу дружбу ни с кем из моих людей. Кроме Эмидия. Я верно понял? Вы успели с ним познакомиться? Как он тебе? Центурион говорил, а сам возился возле крошечной раковины на чьей-то пустой, пахнущей кофе и подгоревшим жиром, кухне. Смывал с рук еще не высохшую кровь. – Чего ты молчишь? – обернулся, уставился на Эндрю, застывшего у порога. – Проходи, – кивнул на стул, сиденье которого заботливо прикрывала зеленая кружевная подушечка. – Садись. Садись смелее, я же тебе не командир. Тебе больше никто не командир, верно? – Я не дезертировал, – было первым, что смог вытолкнуть из себя Эндрю в этом чужом, славном и уютном доме. Он в очередной раз смахнул кровь, противно щекочущую проколотый подбородок. Добавил, выбирая, взвешивая каждое слово: – Меня освободили от службы. На словах. В устной форме. Но это ведь тоже считается. – Правда? И кто же? – Фрументарий Климент. Центурион вскинул голову. Выдохнул: «А…» – и, вытерев руки о чистое полотенце, швырнул его на разделочный стол. Потолочная лампа давала достаточно света, чтобы можно было различить на белой ткани водянисто-розовые разводы. – Фрументария Климента я тоже помню. Помню, как он злился, когда его сын погиб. Многие опасались, что полетят головы. К счастью, под горячую руку ему угодил только ты. «О нет, – подумал Эндрю, растирая между пальцами вязкую влагу и чувствуя, как из раны под подбородком снова течет. – Не только». Вслушался в аномальную, нереальную тишину. В этом небольшом, временно покинутом хозяевами доме даже броня центуриона звенела металлом намного тише. Можно было наконец-то расслышать собственные мысли. От мыслей веяло одновременно и отчаянием, и надеждой. – Пожалуйста, позволь нашим врачам помочь Уэсу. Он же ни в чем не виноват, он даже не… Центурион поднял вверх палец – Эндрю умолк. Взглянул на занавешенное окно: через него наверняка видно улицу, детскую площадку и всех, кто на ней. – Сейчас я тебе кое-что расскажу. А потом мы вместе определим виноватых. Возьми. Вытри кровь. В Эндрю полетело влажное скомканное полотенце. Он его поймал, приложил к подбородку. По молчаливому указанию все-таки сел на скрипучий стул, пристроил зад на идиотской кружевной подушечке. Боли почти не чувствовал. Чувствовал время – сердцем. Оно билось размеренно, по удару в секунду или вроде того. Слушал историю о двух объединенных центуриях, которые контролировали границу Невады и Юты. О лагере, который год назад был там, где миссия проходила – и не смогла уже разглядеть никаких следов. Какой-то ублюдок – ходили слухи, что это и не человек даже, а мстительный дух, – поселился в горах неподалеку. На расстоянии выстрела из снайперского ствола. По ночам, выходя в караулы и патрули, гибли воины. Во время построений падали офицеры, а их мозги забрызгивали форму простых солдат. Центурион – не Рустик, а другой, второй, – утверждал: вылазки в горы не приносят плодов потому, что уже несколько лет не было масштабных кровопролитных битв. Марс – грозное божество войны – давно не получал обильных жертв, оттого сердится и насылает на Легион беду. Центурион Рустик отмахивался: ерунда. Марс регулярно получает жертвы: дальше на западе ширится, разрастается и крепнет его кровавый культ. Ланий Цезарь рубит головы и вырезает сердца рабов. Легаты Третьего, Пятого и Шестого Легионов выскребают из канализаций и подворотен остатки банд и беглецов республиканской армии, которые прикидываются простыми гражданскими, но под пытками быстро себя выдают. И даже сейчас, в сравнительно мирные, почти застойные времена, Марсу хватает крови – она течет из Хаба, Нью-Рино и НКР. Кто бы там ни засел в горах, это не дух, не посланник-каратель рассерженного бога, а всего-навсего человек. Второй центурион с этим не соглашался. И в конце концов, невзирая на протесты Рустика, он принес в жертву Марсу треть тех рабов, что находились в лагере. Добавил к ним полдюжины воинов – бросали жребий, почти как на децимации, только смысл был совсем в другом. – А через пару дней его пристрелили, – центурион Рустик ухмыльнулся и облокотился на стол. Сидел напротив Эндрю, между ним и стареньким пузатым холодильником, из которого успел вытащить пару бутылок чистой воды. Для себя и для бывшего сослуживца. Тот не отказывался – пил, давясь. – Видимо, Марсу оказалось недостаточно его жертв. Остатки людей этого кретина я взял под свое командование, перемешал со своими. Организовал еще один рейд в горы. Предпринял еще одну попытку разыскать мерзавца, из-за которого столько бед. Две недели там лазали, нашли пещеру с его вещами, потеряли несколько человек из-за чертовых растяжек и мин. Самого снайпера не нашли, зато обнаружили немало свидетельств того, что он помогает беглым рабам. А когда вернулись в лагерь, увидели дюжину трупов и с десяток раненых. В мое отсутствие солдаты сцепились между собой. Многие погибли. Кто-то выжил. Несколько человек попросту взяли и… ушли, – Рустик пожал плечами под массивной броней. Эндрю молча уставился на него. Время. Время просачивалось, проскальзывало между словами и утекало хрен знает куда. Тратилось хрен знает на что, пока на улице загибался от шока Уэс. – Я собрал всех, кто остался, и увел их подальше от границы. Подальше от гор и гребаных стрелковых позиций. Мы разбили лагерь на открытой местности возле чистого озера. Там уже была какая-то старая постройка, место оказалось удобным и безопасным. Хоть нам и пришлось оставить большой приграничный участок без контроля, но… Выбор, – он хлопнул ладонью по столу. – Я сделал выбор. Тянуть с этим дальше нельзя. Когда мы нормально там закрепились, я составил полный отчет о случившемся и отправил с ним курсоров в Нью-Вегас, к тамошним командирам. Это было, – он глянул на Эндрю, – полгода назад. Даже больше. С тех пор ни от курсоров, ни от командования никаких вестей. Зато командиры некоторых других подразделений сочли мои действия… недостаточно правомочными и компетентными. Иногда их люди появляются на моих территориях. Мы не сталкиваемся. Не сражаемся. Но я не исключаю, что рано или поздно это случится. Хотелось бы до этого времени разобраться с хотя бы одной проблемой. Эндрю медленно кивнул. Снайпер. Тощий, вонючий, пытавшийся помочь миссионерам снайпер – вот в чем проблема, вот как выглядит чертова заноза, не дающая покоя заднице центуриона Рустика. Даже после передислокации он не оставил попыток найти мерзавца. Время от времени отправлял отряды или сам наведывался в те проклятые горы, где в последний раз стрелок обозначил свое присутствие. В одну из таких вылазок центуриона и его людей нагнал посланный деканом Эмидием курсор. Рассказал о группе миссионеров, пострадавших от банды на старом заводе. Выложил, сколько в миссии человек, откуда идут, куда отправятся, покинув гостеприимный лагерь. Рустик о банде знал – об этих охреневших ублюдках ему еще раньше докладывали, но забот и без них хватало. Казалось, дюжина идиотов с пушками особых проблем не доставят… Однако они доставляли – перехватывали торговые караваны, подрывали и без того сомнительную репутацию подразделения, контролирующего эти края. – Я решил, что пора разобраться. Вывел отряд через ущелья на пустоши, решил обойти завод с севера и атаковать. Мы наткнулись на небольшую группу гражданских, идущую к границе штатов. Остановили их, обыскали. Обнаружили кучу незнакомых лекарств, несколько запечатанных сухпайков. У одного под шарфом был ошейник, у другого – под тряпкой рабское клеймо. В итоге они охотно рассказали мне… Угадай, что они рассказали, – склонившись над столом, он заглядывал в глаза Эндрю, а тот слушал удары сердца, отсчитывал ими время. – Они сказали про снайпера. Про сраного, мать его, снайпера. И про целую кучу сраных миссионеров с лекарствами и пайками. Понимаешь? С победоносным видом откинувшись на деревянную спинку, он вцепился в Эндрю немигающим взглядом. – Какие я должен был сделать выводы? – спросил. – Давай. Скажи мне, что я был неправ. – Ты был прав, – едва слышным шепотом. – А? – центурион приложил ладонь к уху. – Как ты сказал? Я не слышу. – Я сказал, что ты прав. Эндрю поставил на стол почти пустую бутылку, которую нервно тискал все это время. Пододвинул ее к полотенцу, окрашенному в красный. Дотронулся до ноющей раны под подбородком – вроде бы кровь свернулась. – Ты прав, – повторил в третий раз, – но они же влипли по незнанию, а не со зла. На границе нас никто не встретил. Никто не сказал, что надо быть начеку. Нигде не развешаны плакаты с рожей этого снайпера. – Ты сам его видел? Эндрю качнул головой. Нет, он его не видел – сказал же, что был в плену. В плену у мерзавцев, из-за которых проклятый снайпер и вышел с миссией на контакт. И все это в конечном счете настолько тесно и неразрывно сплетается… – Всего этого дерьма вообще не случилось бы… если бы тех уродов с завода вы перевешали на столбах. – То есть ты хочешь сказать, это я виноват? – Нет. Нет, тут… Тут никто не виноват. Просто стечение обстоятельств. Мы же понятия не имели, что тот мужик так здорово вас достал… Центурион вскинулся: – «Мы»? Так ты все же там был? – Дьявол! Да нет же! Проклятье, – застонал Эндрю, на пару секунд закрыл ладонью лицо. – Меня там не было. Мне рассказывали о случившемся. И я говорю «мы», потому что… Заминка – неудобная, неуютная, как петля на шее. – Так вот куда ты сбежал. В далекий загадочный Вайоминг, – чуть скривленные шрамом губы растянулись в улыбке. – И эти люди понятия не имеют, кто ты такой. Говоришь, фрументарий тебя… как ты выразился? Освободил? Жаль, его мы спросить не можем. Я уже и забыл, когда видел его в последний раз. Они все еще не знают. Эндрю прикусил губу, чтобы не усмехнуться. Они понятия не имеют, что здесь случилось, в кого переродился убитый выстрелом в голову фрументарий Климент. Центурион Рустик этого не знает. Пялится чуть насмешливо, снисходительно. В серых глазах – ощущение власти и осознание превосходства. Легкая тень неуверенности, сомнения… Или кажется? Может, рассказать ему? Объяснить? Чтобы стереть с высокомерной рожи насмешку и превосходство. – Отпусти нас, – тихо попросил Эндрю. – Мы пришли помочь. Наши врачи уже помогли твоим воинам, раненным в той стычке возле ущелья. Помогли не потому, что вы из Легиона, а потому что они считают это своим долгом. Помогать всем. Спасать жизни. У нас есть лекарства, какие тут не встречаются. Есть специалисты, очень хорошие. Хирурги, терапевты и… Всякие разные. Отпусти нас, – он смотрел в глаза, почти умолял. – Мы не враги и не помеха каким-то твои планам… – Но я не могу. Я не могу после всего случившегося просто взять – и отпустить. Что подумают мои люди?.. Хотя мне нравится то, о чем ты рассказываешь. Нравится эта ваша… задумка. Звучит достойно и… полезно для всех, – центурион глубокомысленно уставился в стену, а Эндрю был готов выть и лупить по столу кулаком. Время! Время идет – и снаружи не доносится ни единого звука! – Заключим сделку, – центурион снова сфокусировался на нем. – Вы все-таки должны нам компенсацию за всю эту суету. Я в свою очередь готов признать, что… в выводах был неточен. Не располагал достаточной информацией, как и вы. У вас здоровые, откормленные брамины и крепкие повозки. Я заберу две. И животных. На нужды своего лагеря и своих людей. – Две? – Эндрю моргнул в недоумении. Слишком уж резкой оказалась метаморфоза: превращение сурового военачальника то ли в вымогателя, то ли в хваткого бизнесмена. – Но их же всего… – Вам остается один брамин и одна телега. Можете сложить в нее все, что поместится. Все эти ваши лекарства, материалы, еду… Что не влезет, я заберу себе. Как считаешь? По-моему, это весьма щедрое предложение. Дерьмовое. Дерьмовое предложение, но торговаться? С офицером? В котором вдруг проснулся ушлый делец, но который в случае неповиновения по-прежнему может щелкнуть пальцами и забрать себе все? – Я не уполномочен такое решать, – пробормотал Эндрю. – Я всего лишь… – Скажу откровенно: ты единственный из всей вашей шайки, с кем меня тянет вести переговоры. Так да или нет? Эндрю до боли наморщил лоб. Что-то тут не сходилось, чего-то они не учли. Уэс! Уэса они не учли! Одна только его упитанная туша займет кучу места в повозке, и тогда… Тогда все остальное – вся эта чертова миссия, весь чертов месяц пути – просто теряет смысл. С полудохлым толстяком и жалкими крохами припасов в Нью-Вегасе им всем ловить нечего. Помочь они никому не помогут – своих бы с того света вытащить и назад до Вайоминга довести. Надо взглянуть трезво. На Уэса. На руку Уэса. На раздавленный, ободранный, истекающий кровью кусок мяса. Внутри него – кости, раздробленные сапогом. Если удастся спасти – будет чудом. Настоящим чудом – из тех, которые никогда и ни с кем не случались. И это значит… Это значит, резать придется по самый локоть, а ведь у них с собой даже наркозного аппарата нет! – Но нам же надо вывезти раненого, – голос сел. – Тут уже я ни при чем, – центурион Рустик пожал плечами, пока Эндрю пытался думать, пытался что-то сделать с отвратительным жжением в носу и с жалом касадора, засевшим в сердце. – Твои люди, твои вещи – ты и решай. – Они не мо… Блядь. Черт. Черт подери! Твою мать, Рустик… Простите, – прорычал. – Простите, центурион. Я принимаю ваше… щедрое предложение. Почувствовал, как ранка под подбородком опять заныла и повлажнела. Закрыл глаза, сжал кулаки под столом. Плевать на херову ранку. Плевать. – Ах да, еще кое-что, – пробилось до вскипающего мозга. – Все эти ваши лекарства… Я не говорю, что позволю своим воинам их использовать. Тот случай, скорее, был исключением. И решение принимал не я, а декан Эмидий. Но если вдруг все же придется, мне понадобится тот, кто во всем этом разбирается. Один из ваших специалистов. Кто-то, кто останется со мной и моими людьми… И я уже кое-кого себе присмотрел. – Что? О чем ты говоришь? Нет! Эндрю не выдержал, подскочил, уронив со стула подушечку. От его взгляда не укрылось, как напряглось, посуровело лицо центуриона. Как дрогнула рука – скользнула вниз, к оружию. – Это исключено. Мы рабами не торгуем. Нельзя… – Кто сказал «раб»? Она будет нашей гостьей. Моей гостьей, и я лично прослежу, чтобы к ней относились соответствующим образом. Если бы можно было вцепиться в воздух – Эндрю вцепился бы. Потому что земля из-под ног уходила. Потому что тело и разум лишались опоры, и ничего с этим сделать не получалось. – Она? Кто? О ком ты говоришь? Хотя… Какая разница! Никто на это не согласится, ведь… – А ты спроси. С этими словами центурион поднялся из-за стола. Шагнул к окну, отодвинул штору, выглядывая, – и Эндрю успел заметить сгустившиеся снаружи молочно-серые сумерки. – Спроси. И не забудь рассказать, что случится, если мои условия не будут приняты. Ты ведь понимаешь, о чем я? Правда? Ну вот и хорошо. Он кивнул и рукой указал Эндрю на дверь. Пока тот медленно, будто в трансе, плыл до нее по вязкому, густому воздуху, в спину раздавались последние указания. – У тебя полчаса, – прозвучало напоследок. – Через полчаса чтобы духу вашего здесь не было. Все понятно? Я рад, что даже при таких обстоятельствах мы нашли общий язык. Время пошло. Vale. Не обернувшись, Эндрю вывалился во двор. Глубоко, со всхлипом, вдохнул. Ступор отпустил резко – с глотком теплого вечернего воздуха. С грохотом захлопнувшейся за спиной двери. С громкой и четкой командой центуриона, прозвучавшей над самым ухом. При одном только взгляде на полумертвых миссионеров… – Уэс! Эндрю пролетел мимо солдат, проскользил ботинками по песку, рухнул – оказался вплотную к другу. Резкий запах – кровь, пот, моча вперемешку. Тяжелое, мягкое, отчего-то влажное тело, которое Эндрю с трудом перевернул. Хотел поднять изувеченную руку с земли и уложить хотя бы на грудь. Хотел отряхнуть ее от мелких камешков, от грязи, перемешанной с кровью и кусочками раздавленной плоти. Хотел дотронуться – но не смог. Занес ладонь – отдернул. Пальцы дрогнули – раз, другой… Сжались в кулак. «Вазочки», – вспомнилось. Дурацкие вазочки из дурацкой глины. Чтобы их делать, нужно ведь две руки? Эндрю пялился на красное месиво. Главное – не смотреть в лицо. – Да помогите… Помогите же ему кто-нибудь… Можно! – поднял голову, уставился на серые плывущие пятна. – Можно двигаться, можно помочь! Он еще дышит! Черт, он весь мокрый.… вспотел… Отчего это? Сердце? Прости, – зашептал быстро и сбивчиво. – Прости, пожалуйста, Уэс. Ты не жирный. Ты для нас не обуза. Ты ни в чем, абсолютно ни в чем не виноват… Носилки? Может, носилки сделать? Попросить местных помочь… Или нет? Эндрю отыскал взглядом местных. Человек семь или восемь стояли чуть в стороне – обычными зрителями. Слегка напуганными, слегка напряженными. «Всецело лояльными» к Легиону и готовыми исполнить любой его приказ. – Дантон. – Эндрю хрипнул, откашлялся. Поднялся с земли, обратился к единственному, к кому мог. – Дантон, живо. За мной. Бросил Уэса. Успел заметить, что, на первый взгляд, больше никаких ранений нет. Славный парень – толстый кретин, который так и не похудел в дороге, чей рюкзак набит сладостями и сухарями, а сердце полно не только обиды, но и всякой сентиментальной чуши, – просто вырубился от боли. И хорошо, что вырубился. И будет еще лучше, если он не очнется, если сработает какой-нибудь чуткий внутренний предохранитель и сердце перестанет качать кровь… Зеленая таблетка. Он пронес на территории Легиона зеленую таблетку – гребаную химию. Из-за этого всех могли отправить на тот свет. – Да погоди ты. Я не могу, – Дантон скулил за спиной, пока Эндрю почти бегом направлялся к окраине города. – Я же еле иду, в колени будто камней насыпали… – Нет времени. У нас полчаса. Уже меньше. Давай. Эндрю подлетел к одной из повозок, содрал брезент. Сухпайки – около четырех сотен пачек. Легких, компактных, плотно и аккуратно уложенных. Удобно: лекарства пойдут поверх. – Выгружай. Кидай прямо на землю. Оставь примерно треть на самом дне… Порядок! Все в порядке! – крикнул, краем глаза заметив стремительно приближающуюся тень. – Распоряжение центуриона Рустика, мы отгружаем припасы для вашего лагеря. Иди сам у него спроси. – Что-что мы делаем? Откуда ты этого урода знаешь? – зашипел Дантон. – О чем с ним договорился? – Служили вместе, – еле слышно, сквозь зубы. – В одном подразделении. Он меня вспомнил. Я его… убил бы. Убил бы ублюдка. Но нельзя. Пока нельзя. Шмыгнул носом. Вытер лицо – быстро, украдкой, пока Дантон выковыривал коробки с сухпайками, уложенные на дно. Что-то новое, незнакомое вибрировало внутри черепа, сверлило кости и внутренности, рвалось наружу. Уэс притащил с собой химию, хотя знал, черт подери, что это запрещено. – Так значит… Тебя звали Реджи? Это не похоже на имя легионера. – Блядь, что? – Эндрю смотрел на него пару мгновений. – Какая сейчас, на хер, разница? Делом займись. Из других телег бери самое важное. Лекарства, инструменты, чистую воду… Тише, тише, – дернул забеспокоившегося брамина, похлопал между рогов ближайшую голову. Вторая тянулась к чему-то внизу – наверное, к пучкам травы, торчащей из-под фундамента старого дома. – Нолан, все же. Что происходит? Таская позвякивающие коробки, плотные свертки и до отказа набитые рюкзаки, Эндрю в двух словах обрисовал расклад. – Хуйня какая-то, – вынес Дантон вердикт. – Но могло быть и хуже. У нас хоть одна телега останется… С ней вроде все? Тут ее сверху можно что-то сложить. И вон там сбоку сунуть, но… Так, погоди. А куда мы положим Уэса? Не на себе же его потащим? Если бы Эндрю мог позволить себе закричать – закричал бы. – Но так же нельзя, – полушепотом твердил Дантон из-за спины, когда они по безлюдному поселку быстрым шагом возвращались к детской площадке. – Нолан, ну нельзя так! Нельзя, это же… – Заткнись. Заткнись, черт возьми, заткнись! Прикрывшись углом жилого дома, Эндрю сгреб Дантона за грудки. – Еще слово, – зашипел в подсвеченное оранжевым лицо, – и ты тоже остаешься здесь. Не умирающим. Сразу дохлым. Я… Я знаю, ясно? – встряхнул, как мешок с соломой. – Знаю, что нельзя. Знаю. А теперь, блядь, иди и объясни это центуриону. Может, у тебя получится. Я не смог. – Но ты же… – Sile. Молчать. Закрой свой вонючий рот. Эндрю разжал пальцы, позволил Дантону ошеломленно выдохнуть, отстраниться. Рискнет сказать еще что-нибудь? Нет. Наконец-то умолк. Зеленая таблетка. Наркотик, позволяющий стать сильнее, крепче, выносливее. Ненадолго – потом наступает расплата, но, должно быть, иначе упрямый толстяк не мог преодолеть сотни миль по жаре, с тяжелым рюкзаком за спиной. Зеленая таблетка – как хлипкий спасательный круг, который на плаву все равно не удержит, но сгодится в качестве временной меры, в качестве дурацкого оправдания. Крошечного, жалкого оправдания, актуального до той поры, пока миссия не покинет этот чертов поселок и не уйдет достаточно далеко. Туда, где можно будет кричать во всю мочь. – Здесь все? – Эндрю, на которого отчего-то смотрел каждый из присутствующих, обратился к миссионерам. – Док Аддерли?.. Жена – вдова? – нейрохирурга из «Братства стали» молча качнула головой. – Ясно. Ясно. Значит… Значит, так. Сейчас мы отсюда уйдем. Глянул на центуриона, стоящего со своими людьми возле перекошенных качелей. На Уэсли – его оттащили в сторону, подложили что-то под голову, какой-то тряпкой прикрыли остатки руки. – Те, кто стоит на ногах, уйдут. Сглотнул. Вдохнул глубоко – не знал, как иначе избавиться от невидимого обруча, давящего на грудь. – А что с толстяком? – спросил Аксер, который стоял уже не на коленях, а в общей толпе. И мальчишка Лиам за его спиной. – Нам надо его как-то вывезти, переложить в… Куда? Эндрю снова уставился на центуриона. Тот, зацепившись пальцами за пояс птерюгеса, посмотрел в ответ равнодушно. На вопросительный, умоляющий взгляд едва заметно качнул головой. Красноречиво зыркнул туда, откуда Эндрю и Дантон примчались почти бегом. Его губы шевельнулись, мозг царапнуло еле слышное раздраженное «проваливайте». Время идет. Тик-так. – Нет, – Эндрю выплюнул и сделал паузу, чтобы ком в горле сдулся, чтобы глаза перестало жечь. «Зеленая таблетка». – В повозке нет места. Все забито лекарствами. А у нас почти не осталось времени. Если только вынести его на руках… – Забудь о толстяке. Заканчивайте. Живее, – снова донеслось от качелей. – Я хочу к утру вернуться в свой лагерь, а не торчать тут с вами еще неделю. Волной, всколыхнувшей миссионеров, Эндрю едва не свалило с ног. Он растерянно огляделся, вдохнул и выдохнул: – Еще кое-что. Последнее. Нашарил взглядом светлые кудряшки в стремительно густеющих сумерках. «Надо, – сказал себе мысленно. – Ты должен, а значит – сможешь. Смелее, на раз-два-три». – Реган. Подойди сюда. Тебе тоже придется остаться. Я сожалею. Extremis malis extrema remedia⁷. А о том, что будет дальше, Эндрю и думать сейчас не хотел.