Звезды на дне колодца

Нейтан не пользовался своей настоящей фамилией. Каждому, кто спрашивал его полное имя, отвечал: «Нейтан Брукс». Говорил так в память о Чарли, который многому его научил, прежде чем подохнуть в середине позапрошлого лета. В то лето, как и во все предыдущие, Чарли Брукс носил дурацкую ковбойскую шляпу. Она выглядела так, словно ее сожрала, переварила и высрала Плешивая Бетси – норовистая браминиха, сдохшая от старости в начале июня восемьдесят четвертого. Тупая тварь поглощала все, до чего могли дотянуться ее вечно сопливые, раздувшиеся морды, – от галлюциногенных грибов до несвежих потрохов, выброшенных на задний двор. Чарли Брукс из-за собственной гребаной лени часто бросал там потроха. Говорил, что хищников в этих краях уже года два не видели, людей – лишь двое на всю округу. А если кого из чужаков занесет, так никто и присматриваться не станет. Кишки и кишки, у каждой живой твари в брюхе лежат такие же. Потроха гнили под косой деревянной изгородью, среди сорняков и вросшей в землю колючей проволоки. Распространяли отвратительную вонь и привлекали мух. Но через неделю-полторы без дождей усыхали под солнцем, становились похожими на давно сдохших, раздавленных змей. Брамины не едят засушенных змей. И обычно не интересуются чужими кишками. Однако Бетси была другой – наверное, заразилась чем-нибудь от хозяина. Чем-то таким, что заставило ее спятить и начать пожирать все подряд. Возможно, она и правда сожрала идиотскую шляпу из чьей-то – вроде бы тоже браминьей – истрепанной кожи. Перетерла здоровенными уродливыми зубами, протолкнула в зловонное нутро, а потом выдавила из себя вместе с огромной дымящейся лепешкой отборнейшего дерьма. А Чарли не побрезговал вытащить, отряхнуть и напялить на свою лысую струпную башку. Он не называл это дерьмом. Говорил – «удобрения». И действительно не брезговал, добавлял навоз Бетси в пропитанную водой и протухшей кровью землю. Зачерпывая горстями, вываливал получившееся месиво в специальные кадки, а потом заставлял Нейтана таскать их в темный подвал. – Чтоб урожая побольше да побыстрей собрать, – пояснял и щурил лишенные ресниц веки из-под идиотской ковбойской шляпы. Морщил изрытый сухими язвами лоб без бровей. – Ты же хочешь, малы-ыш, чтобы у нас получился охуенный урожай, не так ли? Нейтан кривился всякий раз, как слышал это протяжное «малы-ыш». Произнесенное нараспев, с вибрирующей гуличьей хрипотцой, оно липло к коже, как потекшая от жары смола, впитывалось в поры, проникало глубже и отравляло кровь. В какой-то момент оно добралось и до разума. Нейтан ощущал липкую тягучесть под собственным черепом, чувствовал, как там хлюпает, булькает, перекатывается, растекается по извилинам. Нейтан видел, как выглядят эти извилины. Как-то раз, давно, в его руки попал почти целый человеческий мозг. Сморщенный, сероватый, состоящий из двух половинок и похожий на задницу… Именно так: до смешного похожий на задницу какого-то крошечного старика. Нейтан тогда думал об этом, разглядывал лежащий на столе для разделки мозг и пытался не хихикать, чтобы не привлекать внимания Чарли. Чарли сказал бы, что в человеческом мозге нет ничего смешного («Да, он похож на задницу старика, но это совсем не смешно, малы-ыш»), а потом мог сделать что-то такое, что заставило бы Нейтана пожалеть о мимолетном веселье. Чарли действительно мог сделать все, что угодно. Например, вцепиться кривыми пальцами в загривок, впиться обломанными ногтями в кожу – и, удерживая одной рукой, второй размазать чертов мозг по гладкому лицу. Слишком гладкому. Вызывающему зависть и ненависть. Он мог сказать Нейтану: «Открой свою пасть, гладкокожик» – и затолкать в глотку комки серой каши, которая еще недавно уютно покоилась внутри чужой черепной коробки. А после он мог заставить Нейтана корчиться в луже блевотины, хватать воздух ртом и молиться Господу Богу, чтобы очередным ударом сапога или металлического прута не перебило выпирающий позвоночник. Потому что Чарли Брукс был тем еще ублюдком. Абсолютно спятившим ублюдком, выращивающим грибы на тухлых человеческих останках. А Нейтан – его рабом. Чарли не произносил слово «раб». Говорил «мой помощник», хотя они оба прекрасно знали, как в действительности обстоят дела. В конце весны две тысячи двести восемьдесят четвертого, когда, ни у кого не спросив разрешения и никого не предупредив, издохла Плешивая Бетси, Чарли попытался напиться. Он пытался и раньше – получалось не очень. Гулю, чтобы опьянеть, нужны такие дозы, которые обычного человека убьют. В те, другие, разы алкоголя недоставало – Чарли был весел и нетипично спокоен, но пьяным не выглядел, что было, в общем-то, хорошо. Нейтан знал, как выглядят пьяные. Рейдеры одной из крупных местных банд, доставив Чарли очередную партию жратвы, воды и «сырья», иногда задерживались допоздна. Усаживались за грязный стол под открытым небом, раскладывали снедь, звенели бутылками. Напивались вдрызг. Становились непредсказуемыми и опасными. Еще более опасными, чем обычно, но хозяин дома их совсем не боялся. – Эй, Чарли! Правду говорят, что у тебя в погребе чучело целой девки хранится? – А ты сам спустись и проверь. Это было не чучело. Не совсем чучело – верхняя часть пластикового манекена, обтянутая человеческой кожей. С грязно-рыжим париком и пуговицами вместо глаз. Нейтан когда-то сам сшивал лоскуты, когда они еще были влажными и эластичными. Исколол все пальцы, но работу закончил и даже немного ею гордился, потому что Чарли сказал: «Хорошо». А потом кожа высохла, стала как картон, и многие швы разошлись. – Эй, Чарли! А ты прежде чем бабу прибить, ее трахаешь? Или все, что у тебя в штанах было, уже отвалилось? – Спустись со мной в погреб, умник. Я тебе и чучело покажу, и в штаны свои дам заглянуть. Нейтан знал: у Чарли в штанах почти ничего не осталось. Он и в сортир ходил сидя, по-женски, и трахнуть уже никого не мог. Не мог – но хотел, говорил об этом нередко, бормотал во сне. Что-то про дохлых шлюх и тысячу баксов на откуп. Когда Чарли еще мог трахать шлюх, он обитал там, где в ходу были доллары, а не бутылочные крышки или динарии Легиона. Пленников рейдеры обычно приводили обколотыми, но живыми. Симпатичные девушки среди них тоже встречались – иногда совсем молодые, возраста Нейтана или немного старше. Чарли не мог их трахнуть сам – нечем было. Но Нейтан не раз видел, как в ход идут пустые бутылки и разделочные ножи, слышал рвущиеся из глоток визги, которые давились тряпичным кляпом. Видел, как густыми струями по желобам стекает кровь. Каждый раз мысленно умолял жертву побыстрее сдаться и умереть. Так было лучше для всех – кроме Чарли. – Эй, Чарли! А сколько за полчаса с девчонкой? – Это не девчонка, слепой ты кусок дерьма. Девчонка у меня б тут и недели не протянула. – Да похер! Еще пара стопок – и будет похер. Так сколько за гребаных полчаса? У Нейтана волосы на руках становились дыбом, и от страха начинало мутить. – Надо тебе патлы пообстригать, – ворчал Чарли после ухода рейдеров, перебирая тонкие пряди костлявыми, сморщенными пальцами. То почти нежно, то дергая до обжигающей боли и слез, наворачивающихся на глаза. – А то и впрямь на девку похож. На девку или педрилу из какой-нибудь блядской «Гоморры». Еще и вши заведутся… Дорого им, блядь. Ты представляешь? Дорого! Жадные тупые уроды… Черт. Надо было и впрямь девку брать. Покрепче да посимпатичнее, чтоб шибко не торговались. На следующий день Чарли забыл про волосы. Нейтан отыскал обычные ножницы для бумаги и состриг с головы все, что смог. Нейтана никто не «брал». Его когда-то давно привели сюда рейдеры. Перепуганного, избитого, но живого – Чарли предпочитал брать еще дышащее «сырье», убивал и разделывал сам. Плоть и жир резал, давил, перемалывал. Кровь сливал и давал ей постоять в тепле, загустеть, прежде чем смешивал с землей. Кости после обжига перетирал в муку, а волосы и кожу обычно сжигал полностью. Или натягивал на старый манекен у себя в подвале. Вонючие, непригодные для использования кишки вываливал на задний двор, где спустя несколько дней их находила тупая Бетси и начинала жрать. К свежим она не притрагивалась. Нейтана Чарли не убил и не выпотрошил. Не пустил на удобрение для своих чудо-грибов, которые отчего-то лучше всего росли на человеческой плоти. Спятивший гуль оставил мальчишку в живых, пару месяцев продержал в погребе на строгой диете из грязной воды и остатков со своего стола. Лупил до беспамятства, крови и черных синяков, которые и сойти не успевали, как появлялись новые. Обещал испортить его гладкую шкуру огнем, переломать ноги, вырвать язык и выдавить глаза. А потом вдруг начал кормить нормальной едой. Наливать нормальную воду. И даже позволил принять настоящую ванну – как награду за хорошее поведение… …и снова отправил в погреб. На неделю, две или три. Говорил, что никому, кроме него, Нейтан не нужен. Что выйдет за ворота – и тут же попадет в лапы рейдеров или легионеров, которых нынче вокруг развелось как блох. Приемных родителей Нейтана еще раньше убили – отцу со смачным хрустом проломили череп железным ломом, а мать избивали и насиловали до тех пор, пока она не перестала дышать. Свою родную мать он едва помнил – был совсем крохой, когда его взяла к себе пара фермеров, торгующих шкурами толсторогов и чистой водой из источника. Они говорили, что его настоящая мать когда-нибудь обязательно придет за ним. Однако она не пришла, и новые родители перестали о ней говорить. Чарли утверждал: если Нейтан выйдет за ворота ранчо, если пересечет долбаную черту, он и сам дышать перестанет. Там нет никого, кто хоть как-то позаботился бы о нем. В итоге Чарли получил то, чего хотел. Нейтан стал спрашивать разрешения даже чтобы сходить в туалет. И гордился тем, как аккуратно сшил лоскутки человеческой кожи, обтягивающие пластиковый манекен. Чарли работу одобрил – это стоило исколотых пальцев. Чарли – больной ублюдок, помешанный на грибах и дохлых шлюхах, похожий на разложившегося мертвеца. Единственный, кто о Нейтане мог и хотел позаботиться. Мертвец снаружи был чертовски живым внутри. Нейтану иногда казалось, что с ним самим все в точности наоборот. И он жил с этой мыслью, с ощущением ленивых, вязких волн, плещущихся в мозгу. С прореженным побоями и часами беспамятства прошлым, которое было похоже на старый довоенный плакат, висящий на стене коридора. Тусклая картинка с рваными дырами: видно целое, но не различить деталей. Нейтан думал, что такой будет вся его жизнь. Что она никогда уже не изменится, ведь Чарли – долбаный гуль, а гули живут очень долго. Нейтан скорее умрет от старости, травм или какой-нибудь гадкой болячки, чем сможет пережить этого чокнутого ходячего мертвеца. А если и переживет… Кто тогда станет заботиться о нем? Сможет ли он выйти за покосившиеся ворота ранчо? Выйти и не свалиться замертво от одного лишь осознания, что пересек черту? В конце весны две тысячи двести восемьдесят четвертого, когда костлявый труп несчастной прожорливой Бетси был избавлен от пригодного в пищу мяса и без почестей похоронен на заднем дворе, Чарли попытался напиться вновь. И на этот раз ему удалось. Не сразу, но ближе к ночи, когда канистра вонючего самогона, застоявшаяся в сарае с зимы, опустела почти до дна. Чарли добился желаемого – Нейтан понял это по шаткой походке и заплетающемуся языку, скользящему между ободранных, похожих на куски валяного мяса, губ. Чарли сказал: «Сегодня я пьян, малы-ыш». Улыбнулся, показав остатки коричневато-черных зубов. Снял свою дурацкую шляпу и положил на замызганный кухонный стол рядом с некрупной бедренной костью. Такая могла бы принадлежать ребенку, но Нейтан не помнил, когда тут в последний раз был ребенок. По дому вообще валялось немало самых разных костей. Чарли сказал: «Чертова Бетси производила дерьмо. А теперь сама стала дерьмом». Глядя на Нейтана, замершего у порога кухни, Чарли сказал: «Раздевайся, малыш. Снимай с себя эти тряпки. Все до единой». Нейтан беспрекословно разделся – под пристальным взглядом мутно-белесых глаз, под хриплое неразборчивое бормотание, чавканье и причмокивание. И под покачивание усыпанной струпьями головы. – Надо тебя откормить, – воняя неухоженным гулем, Чарли приблизился, обошел со спины, коснулся облезлыми пальцами голой лопатки. Нейтан сглотнул и на пару мгновений прикрыл глаза. – Ты тощий, – Чарли уже стоял спереди, скользил взглядом по коже, держал руку навесу, словно хотел дотронуться опять, но тянул с этим, выбирая момент или место. – Ты такой тощий, что, если содрать с тебя шкуру, ее не хватит даже на вещмешок. Надо тебя откормить. Чтобы вот здесь, – хлопнул по плечу горячей ладонью, – и здесь, – ткнул костяшками в живот, – появилось мясо. Чтобы появился жир. Тогда и кожа растянется, ее стает больше… А потом… Потом я сделаю надрез, – провел пальцами вдоль выпирающей ключицы. – И вот тут – скользнул по ребрам, что было одновременно и щекотно, и омерзительно до дрожи. Чарли сказал, что снимет с Нейтана кожу и сошьет из нее костюм. Красивый, аккуратный костюм настоящего гладкокожего человека. В таком костюме можно будет появиться на людях, можно будет подцепить настоящую девку, которую Чарли потом приведет к себе в дом и… – И знаешь что, малыш? Я трахну ее. Трахну по-настоящему! Вот этой… Вот этой самой штукой! Х-ха! Ее я тоже у тебя заберу. Стиснув зубы, Нейтан завыл сквозь них, когда чужая рука скользнула к паху. Цепкие пальцы впились в мошонку, сдавили ее вместе с членом. Чарли ухмыльнулся, сжал кулак, Выкрутил так, что тонкая кожа натянулась. Болью резануло, как острой бритвой, отдалось в низ живота. Чарли убрал руку. Хлопнул Нейтана по щеке, на секунду перебив терпкую гуличью вонь чем-то грязным и кисловатым. – Не бойся, малыш, – кивнул. – Я сделаю все быстро и совсем не больно… Что? Думаешь, не сработает? Он наклонился так низко, что почти дотронулся до взмокшего лба Нейтана своим лбом. Давно привычный запах еще можно было стерпеть, но ледяной свинцовый ком, давящий на мочевой пузырь, шевельнулся. Ноги задрожали и едва удержали тело, внезапно ставшее будто бы чьим-то чужим. – Это мы еще посмотрим, – прохрипел Чарли и бросил: – Одевайся. А потом сядь и поешь. Ты слишком, черт тебя дери, тощий. Тем вечером Нейтану кусок в горло не лез. В паху тянуло, зудело и ныло – к счастью, наутро прошло. И, когда боль отступила, а протрезвевший, проспавшийся Чарли ушел в сарай и спустился в тамошний погреб к своим грибам, Нейтан спросил себя: а что, если это была не пустая пьяная болтовня? Что, если спятивший живой труп и правда в какой-то момент решит сделать себе костюм из живого гладкокожего человека? Нейтан много раз видел, как он смотрит на тела обнаженных мужчин и женщин, прежде чем превратить их в питательный корм для грибов. В этом мутном взгляде злобного старого гуля было слишком много… Слишком много всего. – Эй, Чарли! Ты в курсе, что от твоего дома смердит? Три рейдера, нагрянувшие несколько дней спустя, притащили мешок с консервами и чистой водой. – Нет, серьезно, приятель. От твоего ранчо тухлятиной воняет. Несет так, что от самого Серчлайта учуять можно. Небритый, усыпанный шрамами, исколотый татуировками хрен прошелся по пыльному дворику. Осмотрелся, как в первый раз, пока двое его дружков выгружали из мешка еду, складывали туда товар – свертки с засушенными грибами, кульки с порошком, инъекторы с вытяжкой, для которой не нашлось более подходящих контейнеров. – Тут, короче, тема такая, – рейдер, покосившись на стоящего в тени дома Нейтана, подмигнул. – Мы на север перебираемся. Ближе к Примму, подальше от этих пидоров. Пидоры дальше на запад идут, свободнее дышать тут станет, да и местечко насиженное имеется. А до тебя, считай, оттуда с неделю топать. По ебаным пустошам, через ебаный Легион и прочее дерьмо… Ты врубаешься, к чему я веду? Въезжаешь своим гнилым мозгом, а, Чарли? – Неделя – не срок. – Для тебя, гулья морда, и полвека как блошиный хуй. Короче… Короче, пакуй вещички. С нами пойдешь. Блядь! Ну и вонища тут у тебя! Блевать тянет. – Да хрена с два. Не пойду. – Тогда девку свою давай. Она-то, поди, тоже в теме, сколько лет тут у тебя впахивает… Мы бабла, если что, отстегнем. Или еще чего – ты говори, чего надо. Друзьями расстанемся, вдруг потом пригодишься. А сейчас нам бы на производство человечка толкового. А ты себе другую найдешь… – Да не девка это! Глаза, блядь, прополощи! Это пацан! Тупой, как ведро с болтами, и не знает он ни хера… – Неправда. Знаю. Нейтан, который не хотел быть костюмом для Чарли, который все еще внутренне содрогался, помня прикосновения ссохшейся плоти к своему обнаженному телу, шагнул из тени на свет. Ощутил жар солнечных лучей и горячий ветер, дунувший в лицо. – Знаю, – вытолкнул из пересохшего горла. Смотрел то на рейдера, то на оторопевшего Чарли. То на тонкий светлый штрих у северного горизонта – говорили, что там находится какой-то старый аэропорт с высокой башней. – Знаю, как выращивать, как обрабатывать… Как почву готовить. И удобрения. Много раз это делал… Встретившись взглядом с Чарли, он замолчал. – Ха-а, – осклабился рейдер. – Так оно у тебя говорит! А так-то хрен поймешь – может, вообще немое… В общем, неделя тебе на раздумья, – должно быть, не понимая, что подписывает Нейтану приговор, рейдер махнул рукой. – Через неделю в последний раз заглянем. Попробуем сырье подогнать, а ты с товаром-то не жмись. И насчет девки… Тьфу, насчет пацана своего подумай. Можем баблом, можем жратвой расплатиться. А может, и сам соберешься… – Я подумаю, – пообещал Чарли таким тоном, что Нейтан впервые за последние месяцы по-настоящему захотел умереть. Чтобы быстро, без боли и страха. Чтобы сознание просто выключилось, как выключается свет в подвале по глухому пластиковому щелчку. Но он не умер и уже вскоре пожалел об этом. Чарли сказал, что за дерзость, за неблагодарность выбьет из него все дерьмо, – и не бросал слов на ветер. Он выбивал дерьмо, с силой опуская тяжелый ботинок на посиневший живот. Разбрызгивал кровь, охаживая кулаками раздувшееся лицо. Он раскрошил Нейтану зуб – один из тех, что прячутся глубоко во рту и об осколки которого легко распороть язык или щеку… Или и то и другое, как и случилось. Нейтан захлебывался кровью, которая булькала в глотке и выплескивалась через нос, пока Чарли, наступив ему на голову, вдавливал ее в жесткий дощатый пол. Чарли сказал, что не хочет портить прекрасную гладкую шкуру, однако Нейтан сам виноват. Виноват – и теперь корчится, извивается, как червь на раскаленном камне. Кривит опухшие губы, отплевывается, пытается закрыться от ударов, получает пинки по спине, животу и худым беспомощным рукам. – Девка, блядь… – Чарли тяжело дышал, хрипел сильнее обычного. – Я покажу им девку. Я из тебя, сучий ты сын, настоящую девку сделаю… Бил грязными фермерскими ботинками в пах. В какой-то момент Нейтан, задыхаясь и пытаясь вырваться из отбитого куска мяса, которым теперь представлялось тело, оказался на спине. За пеленой слез увидел знакомый до каждой черточки потолок. Тут же все заслонила гуличья туша. Чарли уселся сверху – на живот, внутри которого бултыхался кровавый фарш. Стиснул коленями ребра, вцепился пальцами в горло, сдавил так, что в висках застучало. И без того плывущее сознание начало наконец затухать. Руки, которые Нейтан пытался размахивать, закрываться и защищаться, онемели и перестали слушаться… И вдруг боль. Резкая и пронзительная. Охватила грудь, отдалась в ключицу и шею. Чарли, прижимая его к полу весом крупного мужчины, одной рукой продолжал сдавливать горло, а пальцами второй ухватился за сосок, выкручивал, тянул, дергал из стороны в сторону, будто пытался оторвать вместе с кожей. Рубашка Нейтана сбилась, пуговицы разлетелись по крохотной кухне. По кухне, где было полно ножей – на любой вкус. От заточенных тесаков, способных легко перерубить кость, до тонких разделочных, которыми удобно отделять мясо от жира и кожи. Если сейчас Чарли, поняв, что не может руками вырвать сосок, возьмет нож – и, быть может, зайдет чуть дальше, чем изначально планировал… Чарли не взял нож. Вместо этого он на секунду приподнялся – позволил Нейтану вдохнуть. Что-то подхватил со стола возле мойки – не нож, какой-то другой предмет. Крупнее, заметнее и светлее. Опять плюхнулся сверху, смяв отбитые кишки, выдавив воздух из тощего тела. – Хочешь отправиться к этим ублюдкам? Хочешь быть их сраной девкой? Я тебе сейчас покажу, каково это – быть сраной девкой. Я отрежу твои яйца и затолкаю их тебе в глотку. А из твоего члена я сделаю гребаный брелок… Я покажу тебе, каково это. И им покажу чертову девку. Тебя ждет невероятное приключение, малы-ыш! Он ударил Нейтана в переносицу. Не кулаком – чем-то холодным и твердым. Когда боль, обжегшая мозг, отступила, удалось разглядеть кость. Ту самую бедренную кость - небольшую, наверное детскую. Чарли и сам не помнил, откуда она взялась, а теперь использовал ее как дубину, лупил по носу, по лбу, долбил закругленным концом в глазницу, и от очередного удара в лице хрустнуло, свет померк… Отключка была недолгой – сначала Нейтан понял, что его перевернули набок. Прилип отбитой щекой к доскам пола. Скорее услышал, чем ощутил, как трещат кости таза, придавленные чужим весом. Уловил какую-то непонятную возню, выгнулся от удара по почкам, дернулся от прикосновения к почему-то обнаженным ягодицам. Крепко зажмурился. В уши ворвался звук, похожий на визг ржавой циркулярной пилы, встретившейся с металлом. Он метался в черепной коробке, бился от ее стенки, ввинчивался в виски. Почти так же, как боль – острая, жгучая, выворачивающая – буравила кишки, отдавала в поясницу и позвоночник. – Я им покажу сраную девку… – рычало чудовище, навалившееся сверху. – Я тебе сраную девку сейчас покажу… Это не циркулярная пила, понял Нейтан. Это крик. Хриплый вопль на пределе передавленных голосовых связок. Вопль, на который чудовищу было плевать – оно, стянув с Нейтана перепачканные штаны, с сосредоточенным усердием пропихивало ему в зад что-то непомерно огромное и твердое. Вбивало, вкручивало, заталкивало, рыча от натуги. Вытаскивало лишь затем, чтобы вогнать снова, резче и глубже, в полыхающее, сжавшееся нутро. Нейтан никогда не думал, что «быть сраной девкой» настолько больно. Не знал, что способен так громко и страшно кричать. И не верил, что останется жив. Когда чувствуешь, как лопается натянувшаяся кожа, как что-то рвется внутри избитого, вспухшего живота, когда по телу растекаются жгучие волны и захлестывают в мозг, слепят вспышками перед глазами… Тогда перестаешь верить, что выживешь. И перестаешь бояться смерти – ждешь ее, как еще никогда ничего не ждал. – Ну что, нравится? Нравится быть сраной девкой? А, малыш? Окончательно сорвав глотку, Нейтан снова зажмурился в надежде на забытье. Увидел… …красное солнце сползает за горные пики. По небу плывут тлеющие, как почти прогоревшие угли, мелкие облака, а из-за холма поднимается столб дыма, и откуда-то оттуда, из отдаления, доносится звонкий собачий лай… Услышав лай, Нейтан открыл глаза. Сделал вдох – глаза обожгло слезами. Дышать оказалось так же больно, как и быть чертовой девкой. Даже больнее. Всего-то обычный воздух в помятое тело втянул, а показалось, будто сотня ножей вонзились в плоть. В горло, в легкие, в кишки, снаружи и изнутри. Нейтан выдохнул – из глаз потекло. В груди ломко хрустнуло, в животе булькнуло и задвигалось, будто ком раскаленной проволоки. Живой, подвижной колючей проволоки, которая, подобно змее, устроила себе гнездо в израненных кишках. Нейтан моргнул и шевельнулся. Застонал сквозь сжатые зубы. Что-то мешало, давило, кололо и распирало. Что-то, что было частью его тела, хотя быть ею не должно. Кое-как заведя руку за спину, Нейтан нащупал твердый предмет. Дотронулся до него, провел подушечками пальцев. Коротко всхлипнул, впился зубами в развороченную губу. Стало больнее, но рыдания получилось сдержать. Если сейчас разрыдаться, тело откликнется, начнет содрогаться в мучительных спазмах и сознание опять потухнет от боли. Нельзя терять сознание. Нужно вытащить чертову кость. Чужую бедренную кость, которую в нем оставил Чарли. Чарли, что-то кричавший про девку, бухло и проклятых собак… Обхватив пальцами кость, Нейтан на миг задержал дыхание. Собаки? Да, собаки. Чарли что-то прокричал про собак – и это вписалось между тлеющими облаками и таким нежелательным пробуждением. Чарли что-то прокричал про собак, а потом… Потом не было ничего. И сейчас ничего нет. Кроме адской боли и проклятой кости, почти полностью погруженной в тело. И странного звука, доносящегося снаружи, с другой стороны этих пропитанной трупной вонью стен. Звук был одновременно и глухим, и влажным. Чавкающим и с отчетливыми отзвуками металла. Размеренным, как необъяснимо спокойные удары сердца. Тук. Тук. Тук. Трупная вонь. Нейтан потянул отекшим носом – разлагающимися трупами не воняло. Пахло так, как при разделке свежих, предназначенных на удобрения туш. Кровью и потом, мочой и дерьмом. Всем тем, чем наполнен мешок из кожи, внутри которого бьется, как мотылек в банке, нечто иное – не вонючее, чистое, настоящее… Мешок из кожи. Мешок, из которого все еще торчит этот сраный, господи боже, кусок чьего-то давным-давно развалившегося скелета. Тук. Тук. Тук. Нейтан сказал себе мысленно: «Все в порядке. Я просто мешок из кожи» – и, покрепче обхватив кость, осторожно ее потянул. Рыкнул, всхлипнул, остановился. Мысленно сосчитал до трех, задержал дыхание – и с силой рванул. В паху полыхнуло, низ живота прострелило так, что дыхание сбилось, перед глазами опять замелькали белые пятна. Кость отлетела, глухо стукнулась обо что-то. На пол полилось густо и горячо. Нейтан сипло завыл. «Я просто мешок из кожи. Тук. Тук. Тук». Встав на четвереньки, он почувствовал, как заструилось по бедрам. Несколько раз моргнул – понял, что левый глаз ничего не видит. Опираясь на руку, которая болела меньше, пальцами второй ощупал лицо. Сплошные бугры, скользкие от соплей, слюней, крови… И черт знает чего еще. «Это не "черт знает что", это и есть твой глаз, малыш», – проскрипело в висках голосом Чарли. Чарли. Здоровым глазом Нейтан оглядел затемненную кухню. Чарли в ней не было. Тук. Солнце и горы. Небо и плывущие облака. Плывущие вместе с воздухом и травой, округлыми холмами и разрушенной радиовышкой неподалеку. Единственный целый глаз, который видит достаточно четко – как будто через кипящий кисель… Через кисель. Но этого уже, черт подери, достаточно. Это уже, мать его, четко. Слабость и головокружение. Бешеная жажда и сводящая челюсти судорогой тошнота. Озноб, пробирающий до костей, – наверняка какие-то из них сломаны, просто пока не дают о себе знать. Жарко. Нейтан знал, что снаружи жарко – с неба палит, как из нагретой духовки, ленивый ветер гоняет раскаленный песок. Но одно дело знать, а другое – ощущать своей собственной шкурой. К тому времени, как, прижимая ладони к покрытому лиловыми разводами животу, Нейтану удалось выбраться на крыльцо, он такие мелочи уже не ощущал. Даже боль утонула в затопленных чем-то липким и вязким извилинах. Даже страх и тот отступил. Остались жажда, головокружение и озноб. И стыд. Не чувство, но понимание. Знание, вложенное в разум, как недостающий лист в рассыпающуюся книгу. Буквальное и однозначное. Нейтан знал, что появляться на улице в одной лишь драной рубахе – неприлично. Даже если все остальное превратилось в окровавленное тряпье. Даже если на улице никого… …кроме Чарли. …нет и быть, черт возьми, не может. Воспитание не просрешь. Но из штанов он, поднимаясь, выпутался и обратно в них влезть не смог. Зато кое-как напялил трусы – красные и промокшие, хоть отжимай. В таком виде – с раздувшимся от побоев лицом, с лиловым животом и кровью, тонкими струйками стекающей по ногам, в распахнутой рубахе без пуговиц и криво натянутых трусах – Нейтан вытащил себя на крыльцо веранды. Пошатываясь, спустился по ступенькам – одна, две, три… Голой пяткой наступил на острый камешек. Понял, что обуви тоже нет – наверное, разношенные ботинки слетели и остались где-то на кухне. Тук. Тук. Он остановился. Повернулся целым глазом в ту сторону, откуда раздавался монотонный, почти успокаивающий стук. Увидел нечеткий силуэт по другую сторону ворот. Там заканчивалось ранчо и начинались пустоши. Оттуда тянуло не свежестью и свободой, а разочарованием и страхом. Особенно страхом – ведь Чарли сказал, что Нейтана там больше никто не ждет. Кроме смерти. Ну и что? Смерть – это неплохо, подумал Нейтан. Может, именно ее силуэт он видит за на уводящей в пустоши и едва различимой тропе? Сначала силуэт дергался и дрожал, но, стоило через силу сфокусироваться, обрел неподвижность и четкие очертания. Не смерть – человек, понял Нейтан. Мужчина то ли в плаще без рукавов, то ли в удлиненном жилете – вроде тех, что таскали когда-то «Великие Ханы». «Ханы». Еще один относительно четкий штрих на драном плакате с картинками из прошлого. Человек стоял спиной и на Нейтана не реагировал. Он что-то делал, его плечи ритмично поднимались и опускались. Всякий раз, когда опускались, раздавалось смачное металлическое «тук». Только когда их уже разделяло не больше десяти шагов, человек вдруг застыл. Его спина распрямилась. Вместо очередного «тук» он медленно обернулся. – А-а… Вот, значит, кто кричал. Нейтану или показалось, или лицо чужака и правда озарилось широкой улыбкой. Такой, какая больше подошла бы встрече добрых знакомых, чем реальности, из которой хотелось вырваться поскорей. «Грибы. Почему бы не объесться грибов и не умереть счастливым?» – Вы… кто? Из-за разбитых губ и распоротого об осколки зубов языка получилось что-то вроде «ы-ы-ы… то». Хриплое, еле слышное – горло болело, будто ободранное наждаком. У скудной слюны был привкус ржавой железки. – А какая разница? – спросил чужак и опустил взгляд себе под ноги. Нейтан посмотрел туда же и увидел Чарли. Вернее, то, что еще недавно было Чарли. Теперь оно превратилось в мешок из кожи – с раскинутыми в стороны руками, нелепо разъехавшимися ногами, оттопыренным задом, обтянутым засаленным фермерским комбинезоном. Без головы. Вместо нее – бурая каша с ослепительно белыми осколками. Настолько белыми, что они сверкали на солнце и даже с расстояния в десять шагов бросались в глаза. Чарли мертв. А его дурацкая шляпа валяется на пыльной тропе, уводящей в холмы. Мертв? Нейтан произнес это мысленно и не почувствовал ничего. – Вы его убили? «Ы-ы… ео уили?» Чужак поднял взгляд. Пожал плечами: – Очевидно, убил. – Почему? – губы шевелились, глотку саднило, как при тяжелой простуде, с языка машинально слетали вопросы, ответы на которые, в сущности, не были никому нужны. – Хм, – улыбка незнакомца померкла, сменилась странноватой, подчеркнутой озадаченностью. – А вот это не самый простой вопрос. Скажем так: я не нашел достойной причины не делать этого. Нейтан обдумал услышанное. Сморщился от очередного приступа рези, на пару мгновений скрутившей живот. Нога дернулась от щекотки – капли крови все так же ползли по коже. Какие-то засыхали, какие-то стекали и впитывались в песок. Чарли мертв. Что бы это ни значило. – Я не понимаю. – Не бери в голову. Я и сам какие-то вещи понимаю не до конца, – чужак махнул рукой с какой-то здоровенной штукой, обхватывающей половину предплечья. Сверкнул кобурой. Во второй руке держал что-то металлическое, продолговатое. Прищурив глаз, Нейтан опознал в загадочном предмете алюминиевую бейсбольную биту. Это была бита Чарли – однажды с ее помощью он сломал Нейтану два пальца на левой руке и еще два выбил из суставов. А сейчас на нее, забрызганную красным, опирался незнакомый мужчина. Тупой конец тонул в грязном месиве, еще недавно бывшем гуличьей головой. Бита медленно поднялась. И резко опустилась. Ударилась о камень на гравийной дорожке. Тук. – Что вы тут делаете? – Забрел случайно. Шел мимо, услышал твои вопли, решил взглянуть. Лицо, подумал Нейтан. Что-то непонятное с его лицом. Какая-то жутковатая, заметная асимметрия. Словно две разные половинки, аккуратно подогнанные друг к другу. – Вы… лжете. Лжете. Сюда не заходят случайно. Мы далеко от дороги. И по той дороге почти никто не ходит. Нас не видно оттуда, где ходят люди… Здесь никого не бывает случайно. Вы… – А ты смышленый парнишка, верно? – чужак растянул вполне симметричный рот, показал ровные зубы. – Смышленее, чем может показаться a prima facie. То есть на первый взгляд. Нейтан представил себе этот первый взгляд. Вряд ли полуголому окровавленному подростку с вытекшим глазом удалось произвести на незнакомца хорошее впечатление. – Меня вы тоже убьете? – Тебя? – мужчина прищурился, нахмурил темные брови, словно усердно размышлял. – Нет. Вряд ли. Я устал. И задержался тут дольше, чем мне хотелось бы. Увлекся, задумался о чем-то своем… Здесь воняет, ты знаешь? Запах, какой бывает на поле боя, если за несколько дней с жары никто не уберет тела. Аромат смерти и сгоревших костей. В короткой и тихой паузе Нейтан услышал лай вдалеке. Значит, Чарли не показалось – где-то действительно радостно заливался пес. – Его рук дело? – незнакомец пошевелил битой кровавое месиво. – Это он с тобой сотворил? Нейтан кивнул. Опять куснул себя за губу, борясь с новым приступом тошноты и пытаясь удержаться в сознании. – Значит, ты не огорчен его смертью. Нет. Я не стану тебя убивать, – голова чужака качнулась. – Ты и без того одной ногой на том свете. Ни азарта, ни удовольствия. Впрочем, если ты как следует меня попросишь… Ты похож на того, кто готов и способен как следует попросить. И снова пауза. Снова лай за холмами. Мужчина вскинул голову, осмотрелся, будто выискивал взглядом кого-то. Поднес к лицу штуковину на руке. Поправил тряпичный мешок, лямка которого сползла с плеча. Может, это его собака? Или рейдерская – те ублюдки нередко приводили с собой агрессивных облезлых псов. А если это рейдерский пес, то и его хозяева неподалеку. – Рейдеры, – аккуратно ворочая языком, выговорил Нейтан, а сам думал, что долго стоять и говорить не сможет, его свалит с ног даже легкое дуновение ветра. – Они могут сюда прийти. И тогда… – Никто не придет, – перебил незнакомец, и теперь в его голосе не звучало ни насмешки, ни расслабленного любопытства. – Если ты про банду отбросов, которые водили к вам пленников в обмен на наркотики из грибов… Они не придут. Сейчас наши парни разрезают им животы, чтобы вытащить кишки и засыпать песок и камни. А потом их зашьют и привяжут к столбам. Ты знаешь, что после такого человек какое-то время может оставаться живым? Мы вешаем их на крестах. И живых, и мертвых. Иногда швы расходятся, и тогда на землю льются густые песчаные струи. Если поставить под них ладонь… Происходящее все больше напоминало сон. Или бред. Возможно, это действительно бред – как видения про догорающие облака. Облака уплыли за горизонт, и оттуда, из-за горных вершин, явился этот странный человек, ведущий странные разговоры. Чужак с асимметричным лицом – не смерть. Но она определенно пришла вместе с ним. – Об этом местечке нам сообщили сегодня утром. Мы могли бы отправить целый отряд… Но зачем? Старый гуль и мальчишка-раб. Ничего такого, с чем я не справился бы сам. К тому же мне все равно почти по пути. Этими холмами можно выйти на дорогу, ведущую в Хаб. Я направляюсь в Хаб. Мне надо успеть туда еще раз прежде, чем наши войска сравняют его с землей. – Он помолчал, проехался взглядом от босых, перепачканных стоп до раздувшегося лица. – Как тебя зовут, парень? Хотелось ответить: «А какая разница?», но вместо этого Нейтан представился. Выдавил имя и решил, что фамилия неважна. К тому же слишком тяжело давались слова. – Нейтан, – протянул чужак. – Нейт. Хорошее, благозвучное имя. Приятное имя – и такой жалкий кусок дерьма. Взгляни на себя. В твоем возрасте наши мальчики становятся воинами, но ты… Ты каким-то чудом еще держишься на ногах. Разговариваешь со мной. Наверное, это всего лишь шок? Не отвечай. Ответ ровным счетом ничего не изменит. Но дело дрянь, да? – он улыбнулся опять, свободной рукой смахнул темные пряди, упавшие на лоб. Нейтан промолчал. Ответ ровным счетом ничего не мог изменить. – Вижу, что дело дрянь. Само не пройдет, нужен хороший врач. Ты умираешь, – чужак сказал это таким тоном, каким констатируют простые, непреложные и необратимые факты. – Как я полагаю, это ad meliorem¹. Кровопотеря или перитонит. Неважно. Вопрос лишь в сроках. В доме есть лекарства? Нейтан едва-едва качнул головой. Из лекарств – только грибы. Они слабые. Как целебные порошки, которые делают из кореньев и трав. Когда-то в этом доме были стимуляторы, но последний из них Чарли вколол Нейтану с год назад. Вроде бы всерьез испугался, что тот умрет от побоев. Год назад Чарли мыслил яснее, хоть и все равно был редкостным мудаком. – Подойди ко мне. Давай, смелее. До ворот осиротевшего ранчо было ровно четыре маленьких шага. Нейтан, с трудом переставляя онемевшие ноги, приблизился к косой перекладине, которая уже полгода держалась на ржавом гвозде и соплях. Глянул вниз. Увидел тень – солнце, уползающее на запад, расчертило ими весь двор. Тень от перекладины ровной полосой легла под ноги. Отделила мир Нейтана от мира странного незнакомца. – Я жду. Нейтан понял, что не может пересечь черту. Не может переступить эту полоску, пока ничего окончательно не решил. – В чем дело? Я же сказал, что не собираюсь тебя убивать. Возможно, подумал Нейтан, дело как раз в этом самом. Снова посмотрел на темную линию. Поднял голову, уставился на чужака. Шепнул: – Тут черта. – Вот как, – произнес тот и, бросив биту, зачем-то опустился на корточки. Вещмешок соскользнул, упал рядом, в стороне от кровавой лужи. На севере, над далеким-далеким аэропортом, потемнело. Посмотрев туда, Нейтан увидел, что в сторону ранчо ползут густые черно-серые тучи. Скоро воздух изменится, станет легче и пропитается электричеством. А затем небо взорвется молниями и грянет гром. – Я иногда охочусь, – сказал чужак. – Изредка, когда не могу придумать, чем бы себя развлечь. Давно понял, что звери бывают разные. Одни сами выбираются в пустоши, готовые атаковать и не готовые сдаваться. Другие – более слабые и… Мы не будем называть их трусливыми. Скажем «осторожные». Осторожные звери скрываются в своих норах, прячутся в логовах. Выманить их непросто. Нужно предложить им нечто действительно ценное. Важное. Соблазнительное. Нечто такое, что пересилит осторожность. Заставит забыть про страх… Он говорил и одновременно что-то вытаскивал из мешка. Раскладывал на теле Чарли, будто гостинцы на праздничном столе. – Что-то такое, что их по-настоящему заинтересует. Например, гемостатик. Натуральный, природный, из растительного сырья, – он коснулся чего-то на трупе, взглянул на Нейтана. – Антибиотик и стимулятор. Даже два, только вначале надо убедиться, что все кости находятся на своих местах, а в плоти нет ничего чужеродного. Морфин… О, морфин тебе точно не помешает. Я знаю, что химия под запретом. Но для меня обычно делают исключение. Две дозы? Три? Пусть будет три. С этими словами чужак вытащил из мешка что-то еще, аккуратно пристроил на изгибе поясницы дохлого Чарли. Помахал перед лицом рукой – то ли разгоняя запах, то ли избавляясь от слетевшихся мух. – Три дозы тебя убьют, – сообщил и поднялся, одернул одежду, подхватил мешок. – Две, скорее всего, просто вырубят, и вначале тебе будет хорошо, а потом снова плохо. Ты можешь использовать по одной, по мере необходимости. И, быть может, даже сохранишь себе жизнь. Если только твои кишки не лопнули и в брюхо не выплеснулась кровь вперемешку с дерьмом. Если это случилось, ты покойник. Но так, – он кивнул на труп, – у тебя есть шанс. На быструю смерть. Или на продолжение жизни. Решай, Нейтан. И решай побыстрее. На закате наши воины по-любому сюда придут и сожгут это место дотла вместе с вашей идиотской грибной лабораторией. В твоих интересах умереть раньше. Или исчезнуть. Иначе ты пожалеешь, что остался в живых. Он вскинул голову и свистнул. Резко, пронзительно, без предупреждения. С тем же успехом он мог вонзить в ухо Нейтана вязальную спицу – показалось, что звуком пробило висок и проткнуло мозг. – В таким моменты, – заговорил опять, – люди открывают в себе удивительное. Будто заново познают себя, свою природу, свои истинные желания и потребности. Сделай это. Cognosce te ipsum². А мне нужно выбраться на шоссе до того, как разразится гроза… Вот и мои славные девочки. «Славные девочки» – два здоровенных пса, один серый, как пыльный асфальт, другой рыжеватый, с подпалинами, – взлетели на ближайший холм. Не сбавляя скорости, устремили вниз. Мощные, крупные, не похожие на облезлых рейдерских шавок. Один с лаем рванул к оцепеневшему Нейтану, но хозяин что-то выкрикнул – отрывисто, громко, все на том же непонятном, но смутно знакомом языке. Пес затормозил, будто влетел в невидимую стену, проехался лапами по земле, развернулся – и тоже не успел пересечь черту. «Латынь», – сообразил Нейтан, провожая взглядом незнакомца и его псов. Единственный зрячий глаз различил очертания желтовато-коричневого быка на спине кожаного то ли плаща, то ли жилета. Вот что это такое – латынь. Язык старых книг по ботанике. Язык Легиона Цезаря, пару лет назад захватившего весь лежащий к северу регион. Чужак разговаривает с собаками на латыни. И он совсем не похож на ботаника. Это значит, что, когда его люди придут, Нейтану действительно лучше исчезнуть. Или встретить их остывающим мертвецом. Стать как Чарли. Недвижимым и безразличным. Нейтан прислушался к себе и ничего, кроме тупой боли в кишках, различить не смог. Взглянул на разложенную «приманку» – понял, что до нее не меньше пяти шагов. Пять шагов по тропе, на которую он не ступал много лет. За неосязаемой, но видимой и буквальной чертой. Чарли говорил, что если Нейтан пересечет черту, то умрет. Чарли не знал, что подохнет раньше и Нейтану станет абсолютно на все плевать. С мыслью о том, что он должен познать себя. Со страхом то ли смерти, то ли пугающей неизвестности. Со стоном, на который ушло немало физических сил, летом две тысячи двести восемьдесят четвертого года Нейтан шагнул за ворота проклятого старого ранчо… И не умер.