Звезды на дне колодца

– Это были не все. Они же рейдеры. Уходят в рейды. И возвращаются. Еще четверо вернулись к рассвету. Дай мне воды. Взяв у Келси бутылку, Эндрю вялыми пальцами кое-как скрутил крышку, сделал глоток, размазал языком влагу по пересохшим губам. В напряженном желудке дернулось, тошнота шевельнулась – и утихла. Он хлебнул еще. Прислонился спиной к стене – сидел на полу, касаясь затылком бетона. Надеялся, что сможет подняться без посторонней помощи и что не отключится прямо здесь. – В общем, сейчас там чисто. То есть… Там трупов полно. И свежих, и нет. Но это уже пусть твои убирают. Я задание выполнил. Как договаривались. Где мой приз? – Ты ведь не один там был. Один бы не справился. С кем? – С другом. – То есть вдвоем? Вы вдвоем полсотни рейдеров прикончили? Эндрю качнул головой: – Меньше. Тридцать… кажется. Было полсотни. Твои воины раньше грохнули часть. Мы утром видели трупы. Рядом, чуть западнее. Целая куча. И твои там же. Над ними вороны до сих пор кружат. – Вы вдвоем прикончили тридцать рейдеров? Ты шутишь со мной? В этот раз ни бодрящего напитка, ни свежих лепешек – только жесткое напряжение, чудовищная усталость и все та же мигающая лампа под потолком. Келси, озадаченно хмурясь, расхаживал от стены до стены. – Что за друг? Кто он? – Не… – Эндрю зевнул. – Не скажу. Не могу сказать. Извини. – Не можешь? Или не хочешь? Губы снова коснулись пластикового горлышка. Маленькая порция чистой воды скользнула по языку, стекла в желудок, который страшно было тревожить. Страшно, но еще утром Эндрю предупредили: если не пить – умрешь. – Реджи, дружище, – Келси остановился рядом, присел, заглянул в покрытое испариной лицо. – Ну что еще за секреты? Мне ведь надо знать, с кем ты туда ходил. Положение, сам понимаешь, обязывает. – А если я не стану рассказывать… Вот просто не стану. Чисто теоретически… что делать будешь? Келси недолго пялился в стену, затем поморщился: – С тобой, брат? С тобой – ничего. Поднялся, прошелся по комнате, и воздух застыл в ожидании чего-то решительно-угрожающего. Чего-то вроде «тогда я выколю Октавию глаза и отрежу член». – Там еще кто-то был? – спросил Келси. – Кто-то живой, кроме рейдеров? Эндрю зевнул и ответил: – Нет. Никого. Зато я видел ящики. Наверное, ваши припасы. Я отвоевал твои вещи. И всю локацию. Взамен мне нужен… мой приз, – усмехнулся и задержал дыхание: под ребрами снова скрутило и обожгло. – Он хоть живой еще? Я ведь выиграл… Выиграл. Как в тире на ярмарке. Это был тот еще блядский тир. Так где же мой… – Приз? Да живой он. Я его со двора убрал. Внизу в какой-то кладовке запер. Даже подлечили его слегка. Выглядит он получше, чем ты. У тебя вон… вся рожа серая. Или синяя, черт ее разберет. Сильно ранили? – Келси подошел и снова опустился на корточки. – Могу чем-то помочь? Эндрю отмахнулся: сущая ерунда. Кусок свинца впился в плоть под углом, царапнул желудок, увяз в селезенке. Часть крови наружу вытекла, часть – осталась внутри, выкачать не смогли. Пулю достали – долго с ней провозились. Пока возились, Эндрю два раза в себя приходил, орал – и отключался снова, потому что такую боль терпеть никто бы не смог. Закончив, его обкололи – вот тот самый друг обколол – стимуляторами, присыпали для надежности целебным порошком. Но все равно до конца не зажило, не отпустило. Под ребрами вздулось и затвердело, вокруг все болит и печет. Крови в нем осталось сильно меньше положенного, поэтому и пить постоянно хочется, и голову ведет, и тошнит. Потряхивает, как конченого наркомана в ломке… Хотя, конечно, откуда ему знать, как тех наркоманов потряхивает. – Мне нужно переливание. И антибиотики. И вообще… чтобы настоящий врач посмотрел. У тебя здесь ничего этого нет. Мне нужно в Ниптон. Как можно скорее. Отдай Октавия, и мы пойдем. – Отдать, – Келси снова поднялся. По протоптанному маршруту прошагал от угла до угла, от стены до стены. Сверкал стальными поножами, ловил панцирем дерганый электрический свет. – Вот так просто взять и отдать. – Мы договаривались. – Договаривались. Мы с тобой, брат, договаривались. А что я солдатам скажу? Хоть… не знаю… выпороть его для порядка? Сотню раз хорошенько кнутом приложить… – Не надо, – Эндрю кашлянул, мокрота отдавала железом. – Не переживет. А если переживет – идти не сможет. Взгляни на меня. Как я его потащу? Отпусти. Просто. А солдатам, если хочешь… Если надо, скажи… Скажи: политическое решение. Твое политическое решение. Центуриона, – устав говорить, он опять зевнул в воротник. Келси замер рядом с оружейной полкой. – Они ж не поймут, брат, – невесело усмехнулся. – Какая тут, к черту, политика? – Они и не должны понимать. Слушай, – Эндрю задумался, выбирая слова, но в тяжелую, сонную голову не шло ничего умного. От постоянной зевоты уже челюсти начинало сводить. – Ты хочешь, чтобы я прямо тут у тебя умер? От меня и так воняет. Только уже не гулем. Тухлой кровью несет. А умру – вонять еще сильнее буду. И призраком по ночам к тебе приходить… – Да ладно, ладно, – Келси чуть не засмеялся, но быстро нацепил обратно серьезное лицо. – Verum est¹, был уговор. Был. Политическое, мать его так, решение… Вставай и… шагай отсюда, – махнул рукой. – Спускайся к выходу. К главному. Приз твой туда приведут. Знаешь, брат, – наблюдал, как Эндрю осторожно, по стенке, встает и пытается удержать вертикальное положение. – Пока тебя не было, я ведь с ним все-таки поговорил. – Что? – холодом в сердце. – Опять?.. – Да нет, – Келси мотнул головой. – Нормально поговорил. Словами. Он мужик, оказалось, такой… интересный, – в голос скользнули новые интонации. – Непростой, скажу прямо, мужик. И ты бы подумал… Ты подумай, точно ли тебе надо такого рядом с собой иметь. – А что с ним не так? – Эндрю на свинцовых ногах брел к выходу. Одной рукой давил на раздутое, горячее подреберье, второй – опирался на стену. Старался не пялиться по сторонам, чтобы не повело. – Да вроде все так. Вот только странный он. Как будто не верит сам ни во что. Не служит, не подчиняется. Ни за что в этом мире не держится. Как будто он сам по себе. А ты ж понимаешь, брат, – когда Эндрю оказался у двери, Келси коснулся его плеча. – Ты же знаешь. Такой штуке самой по себе быть не положено. – А он не сам по себе, – Эндрю выстоял под прямым взглядом. – Он со мной. Жизнь. Спасенная жизнь. Выцарапанная, выдранная с мясом и кровью, выкупленная немалой ценой. Были мертвые, были раненые. Была боль, от которой мутился рассудок и полыхал каждый нерв. Но все-таки, жарясь снаружи на послеобеденном солнце и дожидаясь Октавия, Эндрю наконец-то почувствовал это: он сам, своими руками, кого-то по-настоящему спас. Когда железная дверь поднялась и Октавия вытолкнули наружу, Эндрю обрадовался: идет на своих двоих. Без поддержки, почти не шатаясь, лишь заметно прихрамывая на правую ногу. Щурится целыми глазами, морщит черное от побоев лицо. Остановившись, Октавий скользнул по Эндрю пустым, слегка растерянным взглядом – и тут же направил его в никуда. – Что за обноски? – рассматривая красную «Х» на груди Октавия, Эндрю и сам скривился. – Ничего, кроме рабского тряпья, не нашлось? А как же обувь?.. – Реджи, – Келси проникновенно понизил голос. – Не зарывайся. Спасибо скажи, что не голым его отдаю. Все, – хлопнул в ладоши, оглянулся на своих воинов. – Политическое решение. Принято и… приведено в исполнение. Катитесь к чертовой матери. Чтобы я вас больше не видел. Хотя ты, – ткнул пальцем, – еще обязательно приходи. Ну или я к вам с визитом… С дипломатическим этим визитом наведаюсь… – Центурион Келси, – Эндрю через боль улыбнулся. – Вас понял. Gratias ago. Vale. Уходя по дороге, огибающей скалы к востоку, Эндрю чувствовал лопатками взгляды. Радовался, что Келси никого не навязал в сопровождение. Жаль провианта, как в прошлый раз, не выдал, но в нынешней ситуации его можно понять. – Скверно выглядишь, – первые слова, произнесенные Октавием. Почти шепотом, хрипло, будто он тяжело простужен или глотку сорвал. – На себя посмотри, – Эндрю огрызнулся беззлобно, держался поближе к скалам, пытался укрыться в тени. – Да оба… Плетемся, как два сраных калеки. Нас сейчас завалит даже какой-нибудь… десятилетний сопляк… Впереди, подсвеченный густыми бронзовыми лучами, поблескивал знакомый сетчатый забор. Чуть дальше темнели нагромождения ржавых автомобилей, желтыми пятнами выделялись контейнеры для отходов. И виднелась коробка из каменных блоков – одноэтажное здание. Эндрю, вдохнув осторожно, взял курс на него. – А куда мы плетемся? – прохрипел Октавий. – До Ниптона не дойдем. В Новак нельзя. Там же гули. – Я… не могу. Нет сил говорить. Помолчи. – Ты ранен? Болен? Что с тобой? Эндрю выдавил: – Ранен. Пулю брюхом поймал. Лечили… через задницу. В смысле, не до конца. Ты сам как? Кости целы? Внутри не отбито, не кровоточит? – Не знаю, – ответил Октавий. – Я же не врач. К моменту, когда они добрались до здания, прилегающего к брошенной свалке автомобилей, солнце скрылось за скалами и подул северный ветерок. Путь длиной в полмили выжал из Эндрю все, что оставалось, – и силы, и радость победы, и даже желание жить. Вскарабкавшись на низенькое крыльцо, он прислонился к стене возле ржавых гаражных ворот, шепнул: – Постучи. Два и два. Четыре раза. Октавий одной рукой оперся, второй – постучал. Несколько секунд было тихо – и в нечеткое сознание воровато шмыгнула мысль: а вдруг никто не откроет? Вдруг внутри пусто? Если никто не откроет, им обоим конец. Разве только к Келси на станцию возвращаться, но на станции нет нормальных врачей… Что-то глухо стукнуло. Скрипнуло. Железное полотно затряслось и поехало вверх. – Наконец-то! Я уже ждать замучился. Тут же как в жопе, даже электричества нет… О, новые лица. Верно понимаю – Октавий? Я Микки, раньше в «Братстве Стали» служил. Скажи, здо́рово, да? Он что-то еще говорил, но Эндрю едва его слышал. С трудом перетащив непослушное тело через порог, он вскользь отметил: Микки слегка прибрался. Когда они заглядывали сюда перед тем, как Эндрю отправился на станцию, чуть ли не у порога валялся распахнутый холодильник в окружении сломанных стульев и еще какого-то хлама, еле видного в темноте. Теперь же холодильник стоял в углу, центр комнаты был расчищен, а возле прохода, ведущего в смежное помещение, Микки заботливо положил невесть где раздобытый грязный матрас. И два фонаря зажег – один обычный, на ядерной батарее. Второй – на силовой броне, которую поставил в углу. – Пару часов еще надо бы выждать, – сказал Микки, пока Эндрю, пристроившись на матрасе рядом с Октавием, боролся с неприличным желанием уронить свинцовую голову на чужое плечо. Лучше не трогать это плечо. Под рабской туникой не видно, но Эндрю помнил: там целой кожи почти не осталось. Что не содрали полосками, то солнце сожгло. Потому и сидел Октавий съежившись, ничего не касаясь. В полумраке рассматривал свои пальцы с черной бугристой коркой вместо ногтей. – Это ничего, – шепнул Эндрю. – У меня так было, помнишь? Ноготь – это же кость. Регенерирует так же. Несколько стимуляторов – и все отрастет. – Выдвинемся по темноте, – продолжал Микки, чью фигуру торжественно подсвечивал самый яркий фонарь. – Легче идти будет, чем при солнце. Новак я немного почистил. Через него пройдем, а потом на дорогу чуть западнее спустимся. Путь до Ниптона там короче, я и тем, – качнул головой, – все это подробненько объяснил. Я вас там чуть-чуть проведу. А дальше… Простите, парни, дальше вы сами. Мне бы убраться отсюда поскорее, а то хрен его знает. Кругом Легион этот ваш, патрули возле объекта шляются. Надеюсь, вас вовремя встретят. Дороги не перепутают. – А если не встретят? – Эндрю не удержал очередной зевок. – Ты уверен, что они куда надо пошли? – Уверен. Им больше некуда. Если не совсем идиоты, то сделают все, как я им сказал. Вы тут… Вы пока отдохните, что ли. А я… Пойду в стену какую-нибудь посмотрю. Энди, как твое брюхо? Если совсем вдруг хреново станет… – Не станет. Нормально. Я продержусь. Он и правда планировал продержаться – не собирался ни ложиться, ни тем более засыпать. Но в какой-то момент свет в комнате потускнел, боль в животе утихла. Микки, бесцельно шатающийся перед глазами, куда-то исчез. Замельтешили, заплясали картинки – дикие гули, хрипящие совсем как Октавий, отблеск металла, джакузи с бурлящей кровью и плотная тьма, вспоротая лучами прожекторов. Растолкали его в тот момент, когда он душил какого-то рейдера, с чьей небритой рожи соскальзывали сломанные – совсем как у мистера Кита – очки. Потрясли за плечо, похлопали по щеке, усадили. Сунули что-то в лицо, велели: «Пей». От глотка воды Эндрю закашлялся – и в животе полыхнуло, перед глазами заплясали красные огоньки. Короткий стон прозвучал, потому что на крик не хватило воздуха в легких. – Ладно, – Микки шикнул с досадой, отодвинул бутылку, зачем-то полез в карман. – Понял. Хреново. Тогда вот что скажи. Ты мне вообще как, доверяешь? Подумай: мы же вместе через нешуточное дерьмо прошли. Эндрю думал так долго, что очнулся от легкого тычка в грудь. – Ну… да, – онемевший язык еле ворочался. – Доверяю… пожалуй… – Тогда вот. Проглоти и запей. Давай, – что-то маленькое, твердое ткнулось в стиснутые зубы. – И не ссы. Даже наши ребята не ссали. Нас за химию крепко гоняли, но в боях… В боях эта дрянь много жизней спасла. И никто еще не подсел с одной дозы… Ну! Давай, – еще один тычок в зубы. Пальцы Микки сдавили челюсти крепко, до хруста, попытались разжать. – Это лучше, чем сдохнуть, поверь. – Стой. А где… Эндрю опрометчиво открыл рот, чтобы спросить, куда делся Октавий, и Микки даром времени не терял. Одним движением втолкнул таблетку едва ли не в самое горло, следом щедро плеснул воды. – Глотай, блядь! Рявкнул так, что Эндрю вздрогнул – и рефлекторно сглотнул. – Что… Что это, мать твою, было? – прокашлял сквозь обжигающие спазмы. Дыхание оборвалось, сердце болезненно заколотилось, невидимым ремнем захлестнуло лоб и сдавило виски. – Сейчас сам почувствуешь, – Микки отстранился на пару шагов. – Это крутая вещь. Боль не уймет, но мотору в груди не позволит заглохнуть. И сил нехреново придаст. Друг твой снаружи. Воздухом дышит. Еще на станции, говорит, задолбался в каком-то душном сортире сидеть. Таблетка подействует, ты встанешь – и двинемся… Позади него слабо стукнуло в металлические ворота. Сначала два раза. Потом еще два. – Что за дерьмо ты мне скормил? Эндрю нахмурился и ощутил: тело слушается. Во всяком случае, язык и мышцы лица. Шевельнул затекшей ногой, поднял руки – посмотрел на них с удивлением. Они будто стали легче, чем раньше, и не дрожали, как пару часов назад. Микки молча шагнул к настенному пульту, ткнул в здоровенную кнопку. Металлическое полотно надрывно скрипнуло и поползло вверх. – Так что это за… – Баффаут. Еще вопросы? В широкую щель между полом и створкой неуверенно пролез Октавий, одетый в рубашку без половины пуговиц и коротковатые штаны. По прежнему без ботинок, осунувшийся и мрачный. С черными, как сажа, кругами возле тусклых запавших глаз. – Ты же мне доверяешь, – напомнил Микки, наблюдая, как Эндрю поднимается без какой-либо помощи. Как он, придерживаясь за живот, делает несколько робких шагов. – Вот и продолжай доверять. Ну как тебе? Лучше? – улыбнулся в первый раз за весь вечер. – Хоть идти теперь сможешь. Ну, какое-то время. Надо выдвигаться по-быстрому, пока у тебя силы есть. Рюкзак – почти невесомый – он сам нацепил Эндрю на плечи. Внутрь сунул воду, пару мешочков целебного порошка, несколько коробок с боеприпасами. Октавию протянул пистолет с заполненным магазином. Эндрю отдал тот самый, брошенный в администрации ИУ, пистолет-пулемет. – Патронов хватает, – поставил в известность. – И мне ни хрена не совестно было из ИУ часть упереть. Я еще пару сувениров на память себе прихватил. Все равно ж на рейдеров все подумают. Жаль, с лекарствами там было негусто, но Легион он и есть Легион. Когда Эндрю шагнул за порог, в лицо дыхнуло из темноты непривычной, почти забытой свежестью. Коснулось ноздрей смутно знакомым запахом – будто химия, но не совсем. Он остановился, глянул вверх и нахмурился: что-то с небом не так. Оно серое. Не подернутое пеленой из-за сбоящего зрения, не обесцвеченное из-за ярких уличных фонарей. Просто давящее монотонной, тяжелой серостью. Ни луны в нем, ни мерцающих россыпей звезд.

***

Осень напомнила о себе, выбрав самый дерьмовый, самый неподходящий момент. Набухшее серое небо вспыхнуло, пошло трещинами, пустоши содрогнулись в ночи. Над головами вспучилось, надорвалось – и потоки воды с такой яростью рухнули на иссушенную землю, словно Марс или даже сам верховный Юпитер решил обратить Мохаве в бушующий океан. Долгожданный ливень хлынул, когда он был нахрен не нужен. Эндрю успел сказать «блядь». А затем добавил: «Ну наконец-то» – и в следующий миг все слова смыло, смахнуло с лица. Вбило в землю – в растрескавшийся асфальт, похожий на дорогу грешника в преисподнюю, по которой они с Октавием и так еле-еле тащились впотьмах. Одежда и рюкзак моментально промокли. Вода, заливаясь в уши, глушила громовые раскаты, а с ними и все звуки вокруг. Небо взрывалось электрическими разрядами – изломанными, ослепительно яркими. Беспощадно хлестало плетями-струями по лицу, голове и плечам. – Эй! – Эндрю понял, что Октавий уже не хромает рядом. Едва слышал себя, оглохнув от грохота ливня и пробок в ушах. – Ты где?! Глотнул воды со вкусом меди и пепла. Обернулся, прикрывая лицо рукой. В свете молнии увидел белеющую согнутую фигуру – а затем все опять погрузилось в водянистую тьму. Он нашел Октавия почти на ощупь. Вцепился в рубашку, случайно заехал по подбородку. Попытался встряхнуть, разогнуть, утянуть за собой. – Ты охренел?! – едва не захлебнулся. – Не вздумай! Не выдыхайся! Дерьма ты кусок! Пожалуйста! Пальцы Октавия вцепились ему в запястье, но тут же сорвались вниз. Силы еще оставались – баффаут действовал. Сердце исправно стучало, гоняло по венам остатки крови, отзывалось тупой и горячей пульсацией в животе. Эндрю смог поднырнуть Октавию под руку, смог перекинуть ее через свое плечо – было чертовски больно, но совершенно не тяжело. Он протащил обмякшее, неустойчивое тело шагов сто или двести – до того места, где над разбитым шоссе тянулись друг к другу, пытаясь сомкнуться, высокие скалы, влажно сверкающие от вспышек. Сполз с дороги, прошлепал немного по скользкой грязи. Нашел место – ни черта не безопасное, не сухое, но вода, натыкаясь на скалы, не лупила острыми струями – лилась потоками. Да и молнией под огромный камень прицельно не долбанет. Там они и уселись – под нависшей скалой, похожей на изогнутый коготь, прямо на раскисшей, хлюпающей земле. Эндрю уселся – а Октавий свалился мешком, тяжело и беззвучно. Если бы он вскрикнул, если хотя бы захрипел или застонал… – Не вздумай умирать. Нельзя. Тебе ясно? Я же так, блядь, старался… Я пулю в живот словил… Эндрю выдохнул и наконец-то устал. Под мокрой одеждой все мышцы одновременно расслабились, превратились в желе. Дернуло, как от тика, сначала в одном месте, потом в другом – и прокатилось от затылка до пяток. Вернулся озноб – заставил лязгнуть зубы, мощной дрожью сотряс тело. Резко похолодало, ноги и руки стремительно налились свинцом. – Оба сдохнем, – Эндрю почувствовал, как в плечо бессильно ткнулась голова Октавия. – Утонем нахрен. В пустыне. Как два дебила. А потом… на том свете… я найду тебя и еще раз убью. Одним больше уже… одним меньше… без разницы… Почти неподъемной рукой Эндрю нащупал чужую руку. Провел пальцами до запястья, кое-как разыскал пульс. Сидел, пытаясь совладать с отяжелевшими веками, слушал два сердца. Они колотились рвано и вразнобой. Тук-тук и тик-так. Как настенные часы в доме Винсента Бланко. Большие, старинные, механические часы. Вместо мелодичного «бом-м!» – громовые раскаты. Тик-так. И тук-тук. Вместо запаха виски и дерева – вонь озона и мокрой земли. Тук. И тик. Вместо мягкого света ламп – вспышки проклятых молний. И крошечные, едва заметные огоньки на шоссе вдалеке. Тук… Темнота. Тишина. – Сначала этого! Этого грузите первым! На бок кладите, у него вся спина в крови. И светите нормально, я не вижу, куда колоть! Часы встали. Стихли раскаты грома. Стрелы молний увязли в чернильной тьме. – Пульс есть! Слабый! Зрачки реагируют. Держи капельницу, второго кладите рядом… Что значит «не дышит»? Сейчас задышит. Что?.. Да Иисус всемилостивый, мне насрать! Эндрю не понял, кто именно тут не дышит, но на всякий случай, просто чтобы в чем-нибудь убедиться, из последних сил попытался вдохнуть. Он давно не умирал – и почти что отвык от этого. Забыл ощущения, не помнил маршруты, которыми сознание выбиралось из тела, чтобы раствориться в бесцветной и глухой пустоте. Но помнил одно: после остановки дыхания свежая порция воздуха в заработавших легких – это не просто больно. Это тысячи раскаленных крючьев, раздирающих изнутри. – Есть! – радостный вопль проломился сквозь рвущий грудину кашель, сквозь резь, знакомо пронзившую подреберье и тягуче стрельнувшей в ногу. – Этот с нами! Сейчас тронемся, еще момент… Энди, – чье-то дыхание скользнуло по лицу, чьи-то пальцы сдавили щеки, потормошили. – Ты ранен? Я не вижу никаких повреждений. – Живот… Очень больно. Живот… Прикосновения – быстрые, теплые и умелые. Раздраженное: «Тьфу, тут рубец!» В тишине. В настоящей тишине – не предсмертной. Это означало, что закончился дождь. – Сейчас. Эндрю почувствовал, как его руку разгибают и крепко держат. Услышал еще голоса: двое, трое людей? – Сейчас станет легче. Доберемся до Ниптона. Там я тебя подлечу. Слабый, едва-едва ощутимый укол в сгиб локтя – и под ключицами шелохнулась тревога. – Что это… Док? Что ты делаешь? Что это? – Это морфин, – ладонь легла на лоб, заставила откинуть голову. – Все в порядке. Успокойся и отдыхай.

***

Его тело стало легче на одну селезенку. И минимум на три пинты крови – но эту потерю удалось возместить. Мозг не успел пострадать от кислородного голодания, однако общее истощение, слабость и переохлаждение уложили Эндрю в кровать на долгих три дня. Два из них он проспал. Изредка приходил в себя, получал какие-то уколы и отключался. Снов почти не видел, а те, что видел – мутные, рваные, похожие на разодранные в клочья и перемешанные страницы журналов, – забывал сразу же, как только открывал глаза. С ним что-то делали – ставили капельницы, осматривали его рану, размахивали грязными тряпками и вытаскивали какие-то трубки из живота. Один раз напоили горячим, но почти безвкусным бульоном. Сказали: проверят, как организм себя поведет. На третий день, очнувшись и самостоятельно дотянувшись до бутылки с водой на столике, Эндрю смог ее открыть и сделать несколько нормальных глотков. Зрение не плыло, голова не раскалывалась. Изматывающего жжения под ребрами он больше не ощущал. Не считая пересохшего горла и тупого нытья в кишках, чувствовал себя неплохо. Надеялся, что наконец сможет встать. О селезенке переживал несильно. Его заверили: без этого органа совершенно спокойно живут. Правда, подкошенному инфекцией организму теперь может потребоваться больше времени на восстановление, но все решает качественный медицинский уход. – Октавий в порядке, – отвечая на вопросы Эндрю, док Вануччи что-то непрерывно писал на прикрепленном к планшету листке. – Он тоже потерял много крови, сильно ослаб. Подхватил инфекцию в антисанитарных условиях. Сейчас раны на спине зарубцевались нормально, кожа больше не лопнет. Переломы мы ему поправили, залечили, и курс антибиотиков он уже почти пропил. Хорошо, что кожу снимали полосками, а не целым куском. Он уже ходит. Я видел его возле кухни, он разговаривал с Чейзом. А вот тебе вставать пока рановато. – Я хочу встать, – Эндрю пялился в серый потолок на втором этаже медпункта. Елозил, пытаясь устроиться поудобнее, чувствовал, как противно тянет все мышцы: видимо, телу надоело лежать. – И нормально поесть. И вообще… посмотреть, как тут дела. Сколько человек дошло из ИУ? – Всего? – док стрельнул взглядом поверх планшета. – Всего восемь. Пятеро… и еще трое с ними. И не все у нас тут понимают, какого черта произошло. – А что они… Ну, те, кто дошли, что сказали? – Очень мало. Сказали, что ты, когда вернешься, все объяснишь. – А те трое… Не четверо? Ну ладно. Пусть трое. Где они? – Они в клетке, – нарочито небрежно, как само собой разумеющееся. – Ты ведь так распорядился? Или не так? Эндрю прикрыл глаза: да, все верно. Он сгоряча распорядился – теперь ему же и разгребать. – Там была женщина, – док опустил руку с планшетом, деловито сунул карандаш в нагрудный карман халата. – Ада. Как я понял, это она оказала тебе первую помощь при ранении. С учетом всех обстоятельств, я сказал бы, что вышло у нее прилично. Она говорит, что раньше была врачом в каком-то маленьком городке. Теперь хочет остаться здесь и помогать при клинике. Я, чтоб ты знал, совершенно не против помощников. – Да, – Эндрю без труда вспомнил, о ком идет речь. – Она может остаться. И остальные тоже. А с теми тремя… Я с ними сам разберусь. – Дело такое, – док сделал шаг, его халат коснулся матраса. – Люди волнуются. Эти, в клетке, ругаются и кричат. Чейз уже грозился их пристрелить. Сандерс жаловался, что они спать ему по ночам мешают. Ада и остальные… Они на грани. У них к этим… людям свои личные счеты. И я могу их понять. Я надеюсь, ты не собираешься устраивать показные карательные мероприятия… – Нет, – Эндрю качнул головой, потер повлажневший лоб. – Не собираюсь. Но мне надо подумать. Док, – глянул жалобно. – Можно мне уже встать? Стоило шевельнуться и приподняться на локтях, док тормознул, придержал. – Есть новость. Я думаю, что очень хорошая. Сразу тебе не сказал, не хотел волновать. – Хорошая? – Эндрю усмехнулся. – Да быть не может. Ты, наверное, шутишь. – Энди, – док глянул в глаза. – Послушай. Пять дней назад сюда пришел Уэс. Уэсли Шоу. На несколько долгих секунд все застыло. Мысли, дыхание, сердце. Сам Эндрю и док рядом с ним. Зависли даже пылинки в воздухе, а потом тонко укололо в висок… Эндрю поморщился. И нахмурился. Не дышал, чтобы не потерять этот миг невероятно сильной, направленной концентрации. Чтобы убедить себя: он все расслышал верно. И что все это настоящее – он не спит. – Уэс? – переспросил тупо. – Но… В каком это смысле? Нет, погоди… Как это «Уэс пришел»? – Вот так. Ногами, – док отодвинулся от кровати. – Сказал, двое солдат довели его до поворота на дамбу. Там и оставили. Сами свернули, а его отпустили. И он отправился искать нас. С мистером Китом и остальными они где-то в пути разминулись, но, к счастью, ему подсказали, куда здесь идти. И… – Так он что… Он живой, получается? Господи… Он живой? Уэс живой?! Он в порядке? – Он не совсем в порядке, но… – Я хочу его видеть. Где он сейчас? При попытке подняться кровать вместе с полом качнулась. Голова закружилась, в глазах померкло, подкатила плотная тошнота. Эндрю вздрогнул и охнул, когда внезапно скрутило живот. Зажмурился от ломящей боли по всему телу – такой резкой и сильной, что прошибло холодным потом, кожа покрылась мурашками, моментально взмокли лоб и виски. – Ляг, – док при всей своей скромной комплекции без труда опрокинул его на подушку. – Завтра встанешь. Есть... еще кое-какая проблема, – быстро глянул в планшет. – Ты последнюю инъекцию морфина вчера получил, когда убирали дренаж. Дозировки были приемлемые. Частота – допустимая. Длительность… да всего пару дней. Но сейчас мне твои симптомы не нравятся. Дай-ка пульс посчитаю, – протянул руку. – Не надо, – Эндрю вяло отдернулся, облизнул сухие и горьковатые, как прошлогодние листья, губы. – Я и так в курсе, что со мной. Мне нельзя было колоть этот чертов морфин. В тишине он услышал, как внизу кто-то возится. Что-то звякнуло, и, судя по звуку, закрылся металлический ящик стола. Шаги – твердые и уверенные. Скрип половиц, похожий на свист какой-нибудь лесной птицы… Эндрю не помнил, когда в последний раз вокруг звучало пение лесных птиц. – Значит, все-таки ломка, – док понизил голос. – В полную силу вот-вот развернется. Я не знал, и мне очень жаль. Но тебя нужно было обезболить и вырубить. Иначе довезти не вышло бы, а про операцию я и не говорю. – Ничего, – Эндрю зацепился взглядом за ниточку пыльной паутины, соплей повисшую на потолке. – Я понимаю. Так надо было. Давай… Давай мне еще один укол. Последний. Чтобы сейчас ничего не болело. А завтра я уже встану, и тогда… – Ну уж нет. Я посмотрю, что у нас тут завалялось. Попробую купировать… или хотя бы облегчить абстинентный синдром. «Морфин». Эндрю сжал зубы – и внутри мерзко дернулось. Не злость, не отвращение – страх. «У вас тут морфин завалялся, так дайте же мне его, дьявол бы вас побрал…» Док успел отойти на несколько шагов, прежде чем Эндрю снова приподнялся на локте и окликнул: – Стой. Только не говори никому, ладно? И особенно Октавию не говори. – Конечно не скажу, – осуждающе. – Я же не идиот. Может, кого-то позвать? Тебя многие хотят видеть. Дантон и Чейз. И Октавий тоже. И еще те, кого ты спас и отправил сюда. Я могу позвать Уэса, но учти… – Нет. Не надо. Не в таком состоянии. Эндрю откинулся на подушку. Ниточка паутины раскачивалась под потолком. Уэс. Он думал о Уэсе, пока док с чем-то шумно возился внизу. Вытеснял образом старого друга ноющую боль, которая уверенно расползалась по телу. Глушил мыслями о Уэсе нарастающую тошноту, пытался спрятаться в них от мучительных кишечных спазмов. Как там Уэс? Что стало за это время с добродушным толстяком? Эндрю потел. Простыня под ним сбилась и липла к телу, подушка казалась горячей – ее приходилось все время переворачивать, надеясь, что другая сторона успела остыть. Грязные волосы свалялись, кололи виски и шею. Хотелось встать – но голова кружилась. Да и док запретил вставать. Так не бывает. Эндрю, трясясь в ознобе, твердил себе: так не бывает. Мертвые не возвращаются, они остаются… там. Кто-то на поле боя, кто-то – в грязном вонючем проулке. Кто-то на пустой трассе или в обугленном доме деревни, которую спалили дотла. Живые хранят воспоминания о покойниках, но со временем эти картинки расплываются и выцветают. Превращаются в безликие пятна, до которых уже никому дела нет. Уэсли не успел превратиться в пятно. Он не выцвел – Эндрю закрывал глаза и видел мягкую улыбку на пухлом, молочно-шоколадном лице. Помнил уютное рукопожатие – и свои прикосновения к телу. К взмокшему и холодному телу, присыпанному песком. Будто наяву чуял запах: кровь и моча. Слышал стон – бессознательный, слабый. И голос Дантона: «Ну так же нельзя!» Уэс не выцвел, но образы перемешались и сплавились в нечто нецельное, неприглядное. Эндрю помнил здорового, живого друга – и не мог выкинуть из головы, как он умирал… Не умер. Уэс ни хрена – каким-то неведомым чудом – не умер. Эндрю понимал: это значит, что придется очень многое объяснять. В какой-то момент даже трусливо обрадовался отсрочке. И сам с собой согласился: морфиновая ломка – меньшее, что он за ту свою выходку заслужил.