Звезды на дне колодца

Кожа – тонкая и коричневая, как подгоревший над свечкой пергамент. Безжалостный зной иссушил ее, расчертил сеткой морщин. Словно костюм. Истрепанный ветрами, иссеченный песчаными струями, растянутый, мятый, не по размеру большой. Шрам, спрятавшийся в складках на шее, и еще один – светлеющий на щеке. Эндрю прошел мимо Уэсли на улице. Не взглянул, не узнал. Какой-то очередной незнакомец, изможденный, изжаренный солнцем бродяга с тусклыми точками глаз на худом, скуластом лице. Стоял возле ограды пустого дома. Лицом к дороге. К стене – увечьем, незаметным, если мазнуть быстрым взглядом. Держал бутылку «Сарсапариллы» в здоровой, целой руке. Эндрю спешил и отвратительно себя чувствовал. Не настолько паршиво, как сутки назад, но все равно: слабое тело слушалось неохотно, мышцы тянуло, глаза зудели. Крутило кишки, и ныл истыканный иглами сгиб локтя. Чейз ждал его возле клеток, брошенных Легионом. Крепких, надежных, стальных клеток – с парой полусгнивших матрасов, с цепями, веревками и ржавыми крючьями, закрепленными на решетке внутри. Сверху местные навалили какого-то хлама – от дождя или чтобы ублюдкам, приведенным из ИУ, не напекло их безмозглые головы. Притащили ведро с водой, доливали в него каждый день. И даже еду приносили, хотя Эндрю велел экономить припасы. «Там ведь ребенок», – сказал док днем ранее. «Ни хрена не ребенок, – огрызнулся Эндрю, истерзанный ломкой. – Еще один, малолетний, кусок дерьма». Он хотел видеть Уэса – пожалуй, больше всего на свете. Не Октавия, чью жизнь купил ценой собственной селезенки. И не Дантона, который весь прошлый вечер пытался прорваться в клинику и проскочить на второй этаж. Эндрю хотел видеть Уэсли, но док сказал: «Тебе надо срочно решить ту маленькую проблему». И Эндрю, встав на ноги и приведя себя в какой-никакой порядок, поплелся ее решать. – Ни к чему, – отмахнулся, когда Чейз протянул свой ПП. – Просто постой рядом. Если выкинут что-то, стреляй. Морфиновая ломка – абстинентный, будь он проклят, синдром – идеальное топливо для старого, как рубцы сигаретных ожогов, костра из обиды и ненависти. Эндрю знал, помнил, как ярко он может пылать. – Ключ у тебя? Открывай. Зрители подтянулись молниеносно. И знакомые лица, и новые, и те, кого Эндрю вспомнил с трудом. Ада – женщина лет тридцати пяти, с платком вокруг шеи и каким-то свертком в руках. Парень – чуть моложе Эндрю, выбритый налысо. Кажется, это он не верил, что ИУ можно взять штурмом вдвоем. – Ты? – поднялся с матраса полуголый, истыканный невнятными татуировками, хрен. – Сукин сын! Какого, блядь… – Пасть свою, нахер, захлопни. И открывать не смей, пока я вопрос не задам. Эндрю сжал зубы, когда полыхнуло в желудке и, скакнув вверх, завязло в зубах горьковато-химическим привкусом. Это нормально, док предупреждал о таком. Слева шевельнулось. Ребенок. Пацан лет двенадцати – жилистый, грязный, с ежиком ирокеза и губами, усыпанными болячками. Со взглядом койота, который неделю не жрал. Лишь благодаря ему эти ублюдки живы. Мужик, чья кожа сизая от тату, и девка… женщина? Черт поймет, сколько ей. «На колени, уроды! На пузо! Мордами в землю! Жить хотите, мать вашу? Хотите жить, да?» – Эндрю помнил, как жадно подрагивал ствол винтовки. И как Микки, сняв шлем, мотал взлохмаченной головой. «Посмотри. Он же мелкий совсем, – шептал так, что слышали, наверное, даже в Ниптоне. – Сам его грохнешь? Рука не отвалится?» – Где четвертый? – должен был быть еще один. Почти без наколок, с наплечниками из шин. – А ты типа не знаешь? – Отвечай на вопрос. Четвертого застрелили. Может, тот бритоголовый парень, что отирался шагах в пяти от решетки, недалеко от Дантона, который тоже пришел. А может, и Ада – она покидала ИУ, до зубов вооружившись. Обещала, что если кто дернется – будет стрелять в башку. Наверное, четвертый дернулся на долгом пути до Ниптона. А может, не дергался, просто кто-то не выдержал, нервы сдали. Удивительно, что эти трое дышат до сих пор. – Разговаривать мне с вами не о чем, – Эндрю перевел взгляд с молчаливой девки на подобравшегося пацана. – Будь моя воля, я вас вздернул бы на столбах. – Твоя воля? – мужик сощурил отекшие, красные веки. – Ты, мудила, вообще о чем? После того, что вы там, блядь, устроили… – Это было там. А здесь все иначе. Мы сразу переходим к моменту… Осекся. Сжал зубы и задержал дыхание. Живот скрутил особенно сильный, особенно долгий спазм, между лопаток и под мышками повлажнело. Зрителей стало больше. Явился док, стоял на размытой тропе, сплетя руки на груди, и просто смотрел. А рядом с ним – кто-то из незнакомцев. Тот самый бродяга, мимо которого Эндрю прошел десять минут назад. – Переходим к моменту, когда вы умоляете вас пощадить. И обещаете сделать все, чтобы вам сохранили жизнь. Как тогда. В ИУ. Или же, – Эндрю скосился на Чейза, на ПП в его руке, – я отправлю вас к вашим дружкам. Рейдер хмыкнул, оглянулся на девку, на пялящегося исподлобья мальчишку. Поскреб свалявшуюся бородищу: – И с кого начнешь, герой херов? С меня? С нее? Или с моего пацана? Рука на него поднимется? – Не сомневайся. – Да что же ты… Что ты за миссионер такой? Ты же… Да все, все! – мужик вскинул руки, стоило жестом попросить у Чейза ПП. – Понял! Давай вот без этого… Жить хотим. А кто, блядь, не хочет? Чего тебе надо? Нормально скажи. Над двумя кучками у решетки вились мухи. Ветер гонял по небу мелкие облака, обдувал вонью человеческих испражнений, шевелили волосы и остужал кожу, которую все пекло и пекло. После двух ливней, прошедших с перерывом чуть меньше суток, здорово посвежело. Но Эндрю бросало в жар – горело внутри. – Эй! Ты куда? Ты куда поперся, мудила? А как же… – Марвин, заткнись уже, – впервые прозвучал голос девки. – Просто заткнись, твою мать. Это несправедливо. Эндрю, шагая прочь от клеток, скрипел зубами: просто несправедливо. Целых шесть чистых лет драному псу под хвост. «Забудь про шесть лет, – велел док накануне, в очередной раз подключая его к какой-то дурацкой капельнице. – Смирись с тем, что есть, и начни новый отсчет». Пока он говорил, внутри жгло, ныло, дергало, и Эндрю замучился вытирать лицо простыней. Все из-за каких-то ублюдков. По вине каких-то уродов – таких же, как эти, они все одинаковые, черт их дери. – Сходи на склад, – шепнул он Чейзу, который вышагивал рядом. – Поройся в коробках. И найди там для меня меня кое-что. Чейз выслушал, ни слова не говоря кивнул и ушел, но Эндрю недолго пробыл в одиночестве. Октавий махнул издали, направился к нему, а с другой стороны, на ходу болтая с какой-то женщиной, приближался Дантон… – Ты меня что, не видишь? – вдруг прозвучало рядом. Октавий остановился. И Дантон притормозил. – ЭйДжей. Или как тебя там. Что же ты мимо проходишь? Эндрю сглотнул, обернулся: – Черт возьми. Уэс. Бывает, что какая-то мелодия намертво вгрызается в мозг. Крутится, крутится, крутится, как заевшая запись, путает мысли, заставляет шепотом – или, чего доброго, в голос – себя напевать. Так долго и так навязчиво, что ты ее в конце концов начинаешь всей душой ненавидеть, даже если она самая замечательная, даже если ты ее когда-то любил. В голову Эндрю где-то влетела песня. Возможно, возле Фрисайда, где голосил музыкальный автомат за стеной. Или он услышал эту песню по радио – по настоящему рабочему радио! – которое хрипело на первом этаже клиники, пока он изнывал на втором. Эту песню Эндрю слышал и раньше – в далеком детстве, откуда-то знал почти все слова. В ней пелось про одинокую звезду, которая сияет в небе Техаса и зовет уставшего путника наконец-то вернуться домой. Когда Уэс сказал «Я хотел бы вернуться в Вайоминг», эта чертова песня заиграла у Эндрю в мозгу. Неприлично веселая, совершенно здесь не уместная. «Я знаю, что мой домик ждёт меня возле реки, – пел радостный мужик, имени которого Эндрю не знал. – Встретят меня с радостью все те, кто мне близки»¹. – Но в ближайшее время вряд ли получится. Поэтому, если ты не возражаешь, я пока что останусь здесь. Эндрю не мог смотреть на него. И не смотреть тоже не мог. Сидя на размокшей от ливня, но уже почти просохшей скамье, он украдкой косился. Видел кожу, больше не похожую на сливочный шоколад. Обвисшую, иссохшую, расчерченную мелкими морщинками. Среди морщинок на щеке выделялся лучистой звездой светлый шрам. «Одинокая звезда сияет в моем городе. Заполни мою память, освети мой путь!» Оказалось, у Уэса есть скулы – высокие, четкие. И тонкая переносица как эхо индейских кровей. – Возражаю? – тыльной стороной кисти Эндрю смахнул набежавший пот. – Да с чего бы мне возражать? Как ты вообще можешь… Послушай, – мотнул головой в отчаянной попытке вытряхнуть из нее идиотский мотивчик. – Я очень рад, что ты жив. Правда рад. И мне очень жаль… Мне очень, очень жаль твою руку. – Мне тоже, – сказал Уэс и вздохнул. То, что осталось от его правой руки, даже культей назвать нельзя было. Жалкий обрубок, торчащий из короткого рукава. Эндрю помнил: кожу содрали по локоть. И кости раздробили от предплечья до пальцев – но куда в таком случае делось почти все плечо? – Уэс… – Меня Реган спасла, – в лучах мелькнувшего между облаков солнца блеснул заострившийся кончик носа. – Ты помнишь Реган? Она сказала, что пальцем не пошевелит, если ей не позволят меня осмотреть. Она тогда была храбрая. И очень упрямая. И у нее были две повозки с лекарствами. – Реган жива еще? – Надеюсь, что да. – Это она провела ампутацию? – Ты имеешь в виду, в первый раз? Стараясь не морщиться от тянущей боли в суставах и утирая пот с ноющего лба, Эндрю считал: сколько? Десять, двенадцать недель прошло? Три ампутации за это время – сначала чуть ниже локтя. Потом выше. В последний раз – до плеча. – Никак заживать не хотело, – Уэс не жаловался, просто рассказывал, наблюдая, как с севера ползут тучи, предвещающие очередной дождь. – Гангрена была. После второго раза почти зажило, но потом на меня набросился тот чертов пес. Потрепал основательно, и раны открылись. Пальцы целой руки коснулись щеки и шрама. В складках на шее мелькнул еще один. Это не Уэс. Этот уставший, изможденный мужчина совсем не похож на Уэса. Лицо не такое, глаза не такие. И даже голос совсем не такой. Вдруг этот чужак просто прикидывается Уэсли? Веселая песенка вытолкнула из головы эту мысль. – Но ты все равно выжил. Ты выжил, и это… Это невероятно здорово. Знаешь, так редко бывает… Почти никогда не бывает, чтобы вот так… «Я знаю, что мой домик ждёт меня возле реки, Встретят меня с радостью все те, кто мне близки…» Гитарный проигрыш на струнах нервов. – Да господи, – Эндрю ладонями закрыл уши, сдавил виски. Уставился в землю – в сухую, но вряд ли это надолго. – Уэс, послушай, я ведь тебя не бросал. Там все получилось так сложно… и выбора не было… Горло стиснуло, сердце до боли заколотилось. Давление – док и об этом предупреждал. Сказал: от коктейля, бурлящего в венах, может скакнуть давление. Если скакнет – сразу в клинику, на осмотр. Эндрю выдохнул. Боже. Как же хочется закурить. – Рустик сказал мне, что выбор у тебя был. Но я понимаю, – Уэсли шевельнулся на шаткой скамейке. – Я понимаю твое решение. Выбор был трудный, но… Черт подери, ЭйДжей… Ты ведь ЭйДжей? Твое имя на самом деле… – Эндрю Джонатан Нолан. И другого у меня больше нет. Что этот придурок еще тебе рассказал? – Да все. Эндрю в лицо ему не смотрел, но был уверен: Уэс улыбается. Должно быть, такой улыбкой, которой можно убить. – Он мне все рассказал. Если верить его словам, ты был самым паршивым легионером на свете, ЭйДжей. Эндрю и сам не сдержал усмешки: черт подери, это верно. Был бы он хорошим легионером, сейчас бы тут не сидел. Он давным-давно сдох бы, как сотни и тысячи других хороших легионеров, а его кости растащило бы по пустошам какое-нибудь зверье. – Извини, – он поднялся, и снова дыхание на миг прервалось от ноющей боли и чего-то давящего, ледяного под сердцем. – Мне надо до клиники прогуляться. Я чувствую себя не совсем хорошо. Мне селезенку удалили, ты слышал? – Конечно слышал, – с худого лица на Эндрю смотрели чужие глаза. – Тут все боялись… И я боялся, что ты умрешь. Ты иди, раз надо. Могу тебя проводить, если хочешь. – Нет, постой. Подожди, – упершись рукой в стену дома, он собирался с мыслями, взгляда не отрывал от коротенькой культи с размашистым светлым шрамом. – Насчет паршивого легионера… Надеюсь, ты никому об этом не говорил? – Не беспокойся. Мне Дантон все разъяснил буквально с порога. Это вообще было первым, о чем он со мной заговорил. Ты не волнуйся, я твой секрет не выдам. И перестань, пожалуйста, – Уэс развернулся боком. – Не надо на это дерьмо все время смотреть. По пути в клинику, оставив Уэса на неудобной, кривой скамье, Эндрю слушал стук сердца и перекатывал на языке отвратительное послевкусие. Не горькая химия – и даже жалко, что не она. Другое – вязкое и противное, немного едкое, отдающее солоноватой тухлятиной, будто гной. Они не договорили. Они определенно о чем-то – об очень многом – не договорили. Но оставаться и договаривать не было сил. В клинике – пока Чейз с картонной коробкой дожидался Эндрю на улице, – док измерил давление, многозначительно цокнул языком: – Тебе отлежаться бы еще день-другой… Но я понимаю, обратно в постель тебя черта с два загонишь. Эндрю молчал – зачем впустую болтать о том, что и без слов понятно? Лучше о чем-нибудь другом поговорить, пока переваривается в желудке какой-то очередной препарат, на этот раз горьковатый, по запаху похожий на болотную тину. Давление снизится, сердце угомонится – и тогда Эндрю сможет уйти. – Послушай, – док уселся за стол, переложил с места на место какие-то исписанные бумажки. – Тут дело такое. Ты же знаешь? Я без общего наркоза тебя оперировал. Оперировал – и молился, не скрою, вслух. Вот и тема для разговора образовалась. Эндрю пожал плечами: – Я, кажется, отсутствовал и все пропустил. – Тебе повезло, – серьезно сообщил док. – И мне повезло. Ведь если бы ты очнулся… Я не хотел бы еще раз что-то подобное повторять. Нам нужен наркоз. На морфине и лидокаине не вытянем. Да и осталось их немного. – А можно, пожалуйста, не говорить ничего про сраный морфин? Док согласился: конечно же можно, вот только вопрос таким образом не решается. Ни разговорами, ни замалчиванием неудобных, болезненных тем. Как-то справлялись до этого – но еще не проводили ни одной полостной операции, а за минувшие несколько дней док провел их аж целых две. Кое-как сросшиеся переломы Октавию под местным обезболивающим выправляли – но то Октавий, он и не к такому привык. – Я людей спрашивал, – док, как и Эндрю, кивком поприветствовал вошедшего с улицы санитара. – Свои клиники были в каждом городе. В каждом убежище и в каждом военном лагере НКР. Нам нужны аппараты. Баллоны. Контейнеры с эфиром. Или что-нибудь внутривенное. Не могу же я по живому резать находящихся в сознании людей. – А если их как следует зафиксировать? Да шучу я, – Эндрю отвернулся на миг, пряча нервозную улыбку. – Ладно, допустим… Надо отправить народ. Снарядить небольшие отряды, расписать им, что нужно искать. Выбрать места… Но я не могу, – в висках загудело. – Я не могу сейчас этим заниматься. – Ну а кто еще? – док понизил голос. – Кто, если не ты? «Надо было еще день-другой отлежаться». – У меня есть одно дело, – в сосудах опять нарастало давление. – Мне нужно будет снова уйти. В Вестсайд. Усталое лицо дока вытягивалось, брови ползли вверх. – Поговорить кое с кем. Это действительно важно. Но я обещаю вернуться быстро и без дыр в животе. – Мы тебя с того света только достали, – влез санитар, которого ни о чем не спрашивали. – А ты опять на тот свет собираешься? – Это не тот свет. Это всего лишь Вестсайд. Всего лишь Вестсайд. Всего лишь ИУ. Всего лишь миссия сроком в полгода. И пугающее ощущение, будто они застряли здесь навсегда. Вон и местные жители снова землю перекапывают, возделывают. Таскают деревянные кадки, щедро, не экономя, плещут собравшейся в ведрах и бочках дождевой водой. У дома через дорогу, наискосок от клиники, – аккуратный ряд кустиков халапеньо с плодами. Вряд ли они за неделю тут выросли. Скорее всего, их где-то выкопали и пересадили сюда. Будто все эти люди уже никуда не собираются. Будто это теперь их город. Но знамена Легиона на месте – висят, сверкают золотом, шевелятся на ветру. Эндрю сплюнул. Снова этот гадкий, навязчивый привкус – как если бы дохлыми крысами накормили. Должно быть, во всем виноваты те препараты, которыми док второй день накачивал его организм. – Ты в этом точно уверен? – спросил Чейз, пока они шагали к клеткам. И зеваки стали подтягиваться, как час назад. – Не все одобрят. – А ты? – Да мне все равно. Наверное, стоило с кем-нибудь посоветоваться. С тем же Октавием – впрочем, вряд ли бы он возразил. Или с Дантоном… Особенно с Дантоном. Он все терся поблизости, смотрел вопросительно, но с разговорами не подходил. Хотя еще буквально вчера уламывал дока – пропусти, дай увидеть, поговорить. Кто первый? Эндрю остановился возле решетчатой дверцы. Девка с грязным лицом? Мальчишка, похожий на дикого щенка-подростка? Сверкающий расплывшимися татуировками мужик? – Что ты умеешь? – Эндрю обратился к девке. Все-таки еще девка, вряд ли ей больше двадцати. – О чем ты? – и голос у нее хоть и хрипловатый, но девичий. Голосовые связки прокурила и пропила. – Что делать умеешь? Руками. Краем глаза заметил темное – Джек-ебаный-Сандерс явился на представление. Стоит и пялится, сунув пальцы за пояс, а рядом вытянулся, как на построении, его онемевший сынок. Здесь что-то не так. Что-то неуловимо витает, дрожит в напряженном воздухе, густом и липком, как какой-нибудь чертов кисель. Надо будет потом разобраться. Потом – когда едкая кислота в голове пропадет, растворится, испарится через поры, когда решатся больные вопросы и наконец перестанет ломать. – Руками? Подрочить тебе могу. А могу и ртом отсосать. Что скажешь? После заминки Эндрю произнес: – Я подумаю. Перевел взгляд на пацана. – Что? – девка оттолкнулась от прутьев, приблизилась. – Хочешь, чтобы он тебе отсосал? – Я подумаю. Рядом шевельнулся Чейз, в коробке его глухо звякнуло. Эндрю покусал губы, посмотрел на грозовые тучи, неторопливо ползущие с севера, и велел: «Открывай».

***

Он не сомневался: больше всего проблем возникнет с Дантоном. Не с доком, который по горло закопался в свои медицинские дела. Не с Чейзом, которому наплевать, – «Великие Ханы» щепетильностью не отличались, и для радикальных изменений в сознании слишком уж мало лет прошло. А вот Дантон – другое дело. Этот хрен щепетильный, сентиментальный, психованый. Слишком чувствительный, тронешь – взрывается. И слишком многое принимает на свой личный счет. – Да мне похер, – выплюнул Дантон под вечер, незадолго до ужина, когда на первом этаже ратуши собрались все, кого Эндрю позвал. – Считаешь, так нужно? Валяй. Мне действительно похер. Только из клетки их не выпускай пока что. – Ты точно знаешь, как эта штука работает? – Чейз смотрел на ПДУ, который Эндрю вертел в руках. – Вот этим колесом, – Эндрю сдвинулся, чтобы тень ничего не прятала. – Выставляется радиус. Я на полмили выставил. Потом можно еще подкрутить. А где-то вот здесь, – провел пальцем по кнопкам вдоль поцарапанного экранчика, – настраивается индивидуальный сигнал. Я точно не знаю, все ли три обруча от этой штуки рванут. – Ты с ними никогда не имел дела? – снова Дантон. Эндрю покачал головой: – Лично я – никогда. Но я видел, как в Лимане с ними работали. Техники и саперы. Мы же ошейников сняли там… дохрена. И с трех рабов в ИУ мы прямо там, на месте, обручи поснимали… – А я ходил когда-то в таком. Это весело. Сначала натирает и давит, тянет к земле. Спать невозможно нормально. Мешает. Ну а потом… – Потом привыкаешь. Но не до конца. До конца невозможно привыкнуть. Пусть еще в клетке несколько дней побудут, – Эндрю оторвал взгляд от пульта. – Прочувствуют. – Может, просто их пристрелить? Да ладно, – Чейз махнул рукой. – Там же пацан этот мелкий. И папаша его. И девка… сестра сводная, что ли? Что ты планируешь с ними делать? Эндрю пожал плечами: он ничего конкретного не планировал, но в Ниптоне по-прежнему не хватает людей. И если можно запрячь трех уродов работать на всеобщее благо – почему бы, собственно, не запрячь? Рискованно – да. Черт знает, что у них в головах и какое дерьмо они способны вытворить. Но пристрелить на глазах у всех – не пристрелишь. И отпустить нельзя. Отпустишь – найдут себе новую стаю, будут и дальше грабить, насиловать, убивать. Или того хлеще – вернутся сюда с дружками, ведь уже ясно, что миссионеров больше не защищает грозный Легион. – Я полагаю, вести о том, что мы без защиты, расползутся быстро, – во время совещания в ратуше выражал опасения док. – Рейдеры не побоялись на ИУ напасть, их легионеры не остановили. Что будет, если какая-то банда явится сюда? – Придется держать оборону, – морщился Эндрю. – У тебя работы прибавится. Банде из десятка-двух человек мы дадим отпор. Но если их будет, как там, полсотни… Октавий, у тебя есть соображения? Тот поднял голову, прервав созерцание параллельных зазоров между рассохшихся досок. Выглядел куда лучше, чем Эндрю помнил: чернота с лица полностью сошла. Сидел уже прямо, не скорчившись, опирался на спинку стула. Вместо корки на кончиках пальцев розовели пластины свежих ногтей. – У меня? Разумеется, есть. Слабы, – уронил Октавий в тишину. – Не защищены. Малочисленны. Неорганизованны. Нет порядка, нет дисциплины. И лидера тоже нет. Ты пытаешься, но не получается. Тебя неделю здесь не было, хотя ты должен быть здесь. Заниматься тем, чем обязан, выполнять поставленные задачи. А не лезть, куда тебя не просили, и не делать… – Я не понял. Ты что вообще, блядь, сказал? Неловкость и напряжение можно было по капле выжимать из застывшего воздуха. Док кашлянул, поерзал на стуле, Чейз с интересом рассматривал стену, Дантон уставился в потолок. – Я сказал, что все обречены, – не меняя интонации, ответил Октавий. – Если ничего не изменится. Четыре солдата у города крупную банду не остановят. Гражданские со стволами не продержатся долго. Их некому организовать и обучить. Если сюда нагрянут рейдеры, как в то ИУ, всем наступит… каким словом ты это называешь?.. пиздец? Эндрю ответил бы. Он почти придумал ответ – емкий и лаконичный, полный не опасений, но надежды на лучшее. Что-то такое, что не стыдно произнести при всех. Но как назло в кишках опять шевельнулось, брюхо сдавило спазмом, скрутило поясницу. Бросило в пот, и дыхание в сотый раз за день прервалось. – Черт… – он прошипел, сжав кулак, стукнув пультом по кривой деревянной кафедре. – Да какого… мать твою… – Все. На сегодня закончили, – со стула поднялся док. – Энди, идем со мной. А остальные… Подумайте. Проблема общая. Значит, и решать ее нужно вместе. – Э, постой, – Чейз оживился, стоило сделать несколько шагов к выходу. – Хочу еще кое-что прояснить. Это правда, что ты с каким-то приятелем в силовой броне кучу рейдеров в ИУ грохнул? В смысле, вот это все правда? Вы их всех замочили вдвоем? Протараторил с такой поспешностью, будто вопросы весь вечер болтались, покалывая, на языке. – Не совсем так, – Эндрю скосился на Дантона, на Октавия, растер по руке мурашки. – Мы не грохнули кучу. Мы кучку спасли. Vae victoribus?² Не надо. Лучше даже не начинайте. Пожалуйста. – Да все правильно они сделали, – Дантон огляделся, развел руками. – Нет, ну а что? В клинике – снова капельница. Вторая за день. Пакет с бледно-желтой, прозрачной жидкостью, процедура на полчаса. Док объяснял, как эта штука работает, но Эндрю не особо вникал. Какие-то релаксанты, какие-то там блокаторы. Что-то, что расслабляет мышцы, снимает спазмы и вытягивает из суставов боль. Неважно как, главное – что работает. Все лучше, чем прожигать себе нутро детоксином, от которого и толку особого нет. Вот только мысли из головы коктейль дока ни хрена не вытягивал. И от этих мыслей – а вовсе не от спазмов и боли – хотелось выть и скрести ногтями по деревянному подлокотнику. Выглядел подлокотник так, будто по нему уже скребли много раз, будто его создавали для этого – и он следовал своему высокому предназначению. Даже чертов подлокотник был там, где ему положено быть. – Возьми пять листов, – Эндрю кривился от знакомого гадкого привкуса, радовался, что свет здесь, внизу, оранжевый и мягкий, не то что отвратительные белые лампы на втором этаже. – Напиши там все, что тебе нужно. Про аппараты эти. Про баллоны. Ну… про наркоз. И нарисуй. Нарисуй на каждом листе, как все это выглядит. Один мне отдашь. С остальными пусть Чейз разбирается. Док заверил, что наутро все будет сделано. От похода в Вестсайд уже не пытался отговорить. Отключая систему, рассказывал, как в отсутствие Эндрю здесь оборудовали комнаты одного из соседних домов под палаты. Расставили кровати и перегородки, чтобы принимать еще больше раненых и больных. Весь день там Ада хлопочет – возится с девушкой, которая вместе с освобожденными пришла из ИУ. Девушке плохо: ей тоже кое-что удалили, она потеряла немало крови, четвертый день лежит, не встает. – А что у вас с Уэсом? – спросил между делом док, пока Эндрю поправлял одежду и прислушивался к ощущениям. – С Уэсом? Не знаю. У него руки нет. И выглядит он, конечно, дерьмово. Но ходит и разговаривает, а не лежит. Меня сейчас не Уэс беспокоит. Эндрю брел к выходу. За окнами – частично забитыми, частично задернутыми драными шторами, – уже золотился свет уличных фонарей. – Я так и понял. Иди разбирайся. Только прошу: без рукоприкладства. Я, если честно, устал вас обоих лечить. Раздался щелчок, зашипело, заскрежетало. «Если уйдёшь ты или останешься – я люблю тебя, – прохрипело радио за спиной. – Если будешь жестоким – я знаю, ты можешь быть добрым»³. Эндрю мысленно усмехнулся: «Ну да. Я могу». Правда, трудно быть добрым без селезенки. И морфиновая ломка не очень-то располагает к проявлению доброты. Держась тени и стараясь лишний раз не светиться, Эндрю дошел до общей столовой – развесистого, непромокаемого шатра, установленного неподалеку от крошечного здания неизвестного назначения. Ни отдельных комнат в этом здании нет, ни даже санузла. Дантон распорядился хранить в нем продукты, которые в тепле не портятся. Сам вел учет, ключ все время носил с собой. Ужин под навесом как раз подходил к концу. Две женщины и какой-то парнишка убирали со столов пустую посуду, звенели металлическими тарелками, пустые бутылки расставляли на длинной стойке, чтобы потом помыть. Несколько человек еще тут сидели, но Октавия среди них не было, и Эндрю, с секунду подумав, поплелся к себе домой. Он обнаружил Октавия там, где ожидал, – возле дома, на одной из вкопанных в землю шин. При виде Эндрю вскочил так резво, будто у него уже давно ничего не болело. Сделал несколько шагов навстречу и застыл. «Без рукоприкладства», – Эндрю себе напомнил. – Ну и какого хрена тебя не устраивает? – спросил. – Я думал, тебя распяли. Или зарыли заживо. Я столько сил вгрохал, чтобы тебя спасти. Из меня вырезали эту чертову сезеленку. – А разве я тебя об этом про… Удар в челюсть был коротким и резким. К счастью, без знакомого хруста костей. Октавий не упал, не отшатнулся, лишь голова мотнулась. – Я не уверен, что правильно тебя понял, – взгляд сверкнул в полумраке бликами от фонарей. – Объясни на словах. Он ощупывал челюсть, но в ответ вроде бить не планировал. Да и Эндрю ударил несильно – сильно просто не смог. – Объяснить? Ты, блядь, смеешься? Я пять дней там носился. Я Келси уламывал, Микки запряг… Мы оба шкурами рисковали. Тридцать ебаных рейдеров грохнули! Ты понимаешь? Ты понимаешь вообще, что я натворил? Меня здорово ранили. Может, ты не заметил, конечно… – Заметил. И я разве мало сделал? Для вас, для тебя… А ты с этой дыркой в брюхе едва все не просрал. – Как-как ты сказал? «Не просрал»? Ну ни хрена себе! Не строил бы ты из себя героя… Не слушал бы мистера Кита – не было бы ничего. – Конечно. Нас обоих бы там просто вздернули… Даже не «там», – Октавий кивнул. – Здесь, у всех на глазах. – А нахера… Нахера было Келси злить? – Я не злил его. – О… Насколько я знаю Келси, ты еще как его разозлил. Не мог поговорить с ним нормально? – Поговорил бы – и уже был бы мертв. Он назвал меня псом. Грязным псом и предателем. Просто так, ничего не спрашивая. Я решил, что мне не о чем с ним говорить. – Но в итоге ты все равно рот открыл. И меня назвал так… Так, как он знает. Октавий качнулся, на его лицо легла тень от дома. – Да, – глухо. – В итоге открыл. И назвал. Я и раньше слышал его имя. Но не сразу вспомнил, что от тебя. А когда вспомнил… Извини. Мне не следовало. Просто… – Я сейчас тебе снова врежу. – Не стоит. Я ударю в ответ. Ночной ветер, проскользнув между стоящими у дороги домами, долетел, освежил лицо. Шевельнул выбившуюся из штанов рубашку, дунул на влажную шею, прошуршал травой. – Знаешь, что, – Эндрю уставился в землю. – Ты меня заебал. Я и так… Ничего уже не понимаю. Не понимаю, что мне со всем этим делать. Столько всего, и тут ты еще… Веди себя нормально. Как все. По-человечески. Или… проваливай на хрен. Просто бери – и куда хочешь вали. – То есть… Мне уходить? В голосе Октавия ничто не дрогнуло. И сам он не шелохнулся, просто стоял в тени, как какой-нибудь манекен, из тех, довоенных, что до сих пор сохранились. Жуткие штуки, особенно если наткнешься на них в старом здании, в темноте. – Ты снова смеешься? Уходить? После всего, что было? Только попробуй. – Ты сам себе противоречишь. – А это и есть… Это и есть, мать твою, по-человечески, ясно? Прочь с дороги, – Эндрю шагнул к крыльцу. Толкнул дверь – отчего-то незапертую. Видимо, кто-то поковырялся в замке. Пальцы нащупали выключатель, в узеньком коридоре вспыхнула желтая лампочка. Знакомо пахнуло домом – не родным, но какой уж есть. – Так погоди, – голос сзади, из сумрака. – Я не понимаю. Я все еще живу в твоем доме? Эндрю поколебался – и распахнул дверь пошире. Потянуло канализацией, часы на стене в коридоре не шли. – Да, – бросил не глядя. – Все еще. – Расскажешь про ИУ? Как вы вдвоем там справились? Эндрю вздохнул: – Расскажу. Заходи.