Звезды на дне колодца

Переговоры закончились, не успев толком начаться. – Я же сказал вам, что вас видеть здесь не хотят. Мужик в балахоне бесил от и до. От обтрепанных золотистых манжет до ухоженной, как по трафарету выбритой, бородки. От неприязненного тона до превосходства во взгляде – так смотрят, когда уверены: ты не сделаешь ни хрена. – Все, что нам нужно, это свободный доступ к реке. Не здесь. К югу, за мысом, где заброшенный пляжный курорт. – Там обитают озерники. Мои люди собирают мясо из их кладок. Вам там нечего делать. – Но это же не ваша река! Попытка отчаянная, и, можно сказать, смелая. Не было ни малейших оснований думать, что лагерь Коттонвуд-Коув все забыл и простил. Не было даже уверенности, что они не начнут стрелять, едва увидят одинокого путника на подходе. Но стрелять не начали. Должно быть, за это надо Устина благодарить. – У нас много людей и мало продовольствия. А в Колорадо рыбы хватит на всех. В чем, на хрен, проблема? – Эндрю злился и щурился: серебристая водная рябь слепила и жгла даже сквозь солнечные очки. – Тут же расстояние в пару миль! Мы не полезем на вашу сраную территорию. Главное, чтобы ваши не прикончили наших, если вдруг встретят их на берегу. – Не прикончат. Если не встретят. В клетке возле двухэтажного здания по-прежнему сидел какой-то мужик. Лысый, полураздетый, с грязными разводами по тощему телу. Эндрю не мог сказать, тот ли это самый, которого они с Сильвией и Октавием видели здесь раньше, но на него смотреть было приятнее, чем на гаденькую бородку и тупой балахон. – А договориться никак? Мы же можем договориться? – Конечно. Вы держитесь подальше от нас. И от реки. Тогда все будет в порядке. – А если Устин распорядится нас пустить? – Когда распорядится, тогда приходи. А сейчас проваливай. Разговор окончен. Хорошо хоть в лицо не плюнул и не пальнул. Эндрю видел целые лодки возле причалов и конструкции из досок и палок, на которых вялилась рыба: ее запахом был пропитан слабый октябрьский ветерок. Видел толсторогов в загоне, сытых браминов в стойлах и пару крупных собак. И закрытые деревянные ящики заметил под навесом по правую руку: полустертая маркировка казалась смутно знакомой, но ничего конкретного на ум не шло. Тренировочную площадку он разглядел, когда поднялся по дороге, ведущей к Серчлайту. Площадка добротная: манекены для отработки ударов, боксерские груши, мишени, препятствия, турники. Опять резануло завистливым сожалением: тут можно было бы целый лагерь отгрохать! Крупный, эффективный лагерь снабжения с регулярными поставками рыбы, мяса озерников и, быть может, чего-то еще. Очищенной пресной воды, например, – вон тут ее сколько! Все лучше, чем источник в Гудспрингсе под надзором Легиона доить. От надзора никак не удавалось избавиться: Келси с обещанным визитом пока не явился, но декана с двумя солдатами присылал. Нагрянули утром, осмотрелись, спросили про оборонительные сооружения – мол, от угроз сами, что ли, будете защищаться? На «кто нас еще защитит?» ответили каменными лицами, пошатались бесцельно по улицам – и ушли. В тот же день, после полудня, в Ниптон приперлись четверо – свернули лагерь на пустыре. Собрали палатки, затушили костры, буквально с порога решительно заявили: торчать возле города они больше не намерены, им нужно поле для тренировок, нормальная еда и барак. И чтобы форму кто-нибудь постирал, а то она уже начинает срастаться с кожей. Попытки спровадить их на «Гелиос» или аванпост к юго-западу потерпели фиаско: приказ приглядывать за миссионерами консул лично не отменял. А значит – нравится это всем или нет – придется заново уживаться с легионерами в городе. Дантон буркнул под нос: «Охуенно» – и отправился готовить обед. Эндрю отправился разыскивать Уэсли: тот накануне вернулся со своими помощниками и полной тачкой какого-то мусора. Рассказал, что видел жутких, плюющихся кислотой мутантов при подъеме на гору Блэк. И у Эндрю как раз нашлась увлекательная история про кентавров – вроде не самый надуманный повод завязать разговор. Он рассказывал про кентавров и силовую броню, наблюдая, как Уэс, довольно уверенно орудуя одной рукой, раскладывает какие-то загадочные штуковины по накрытому серой тряпкой столу. Как он листает старую книжку, распахнутую посередине, всматривается в бесцветные чертежи и инструкции. Ничего не спрашивает, не уточняет, только молча кивает во время намеренных пауз. – В общем, кое-как улеглось, – подводил Эндрю итог. – Но в Коттонвуд-Коув нам все равно не рады. А где главный сейчас – я не в курсе, но у нас с ним особо не ладится. У меня лично, – сознался, когда Уэсли посмотрел на него. – Я его знаю давно. Когда-то он всей душой желал моей смерти. Да и я был бы не против, если бы этот придурок сдох. – Он тоже из Легиона? – Он был разведчиком. Работал с фрументариями на западном берегу. А я… Я был дерьмовым легионером. – Потрогал какой-то железный ящик с расколотым стеклянным табло. – И я даже понимаю, за что он меня презирал. Я думаю, если спросить у него про рыбную ловлю, он не откажет. Но я не хочу к нему обращаться. Мы с продовольствием сами как-нибудь разберемся. И со всем прочим. Но мне нужен кто-то… Тот, кто все это может в одну кучу собрать. Кто может управлять, у кого в голове будет вся эта… Вся картина. Кто-то вроде коменданта целого лагеря. Или двух. Уэс оторвался от своих железяк, вскинул брови: – А ты тогда кто? – Тот, кому нужен помощник. С мозгами. Сильные у меня уже есть. – Помощник, который смирится с рабами здесь? С раненым ребенком в ошейнике? С легионерами в городе? Как ты себе представляешь это, ЭйДжей? У Эндрю ответа на этот вопрос не нашлось, но он видел, как Уэсли управился с поставкой воды. Оценил его рвение в попытках наладить радиосвязь. И смелость, настойчивость, увлеченность. – Хочешь себе в замы однорукого инвалида? Прости, брат, но мне кажется, я не гожусь. У меня дело есть, – Уэсли кивнул на стол, погребенный под загадочными деталями. – Я им занят. Поэтому… – С решением не тороплю. Но я ж тебя знаю, – Эндрю позволил себе улыбку. – Ты способен сразу кучей вещей заниматься. Тебя и Винс поэтому очень ценил. И я бы не стал настаивать, но у нас тут полсотни живых людей. И на севере теперь пятеро. И будет больше, как только… – А что там делает твой новый друг? Октавий. – Уж точно не решает организационный вопрос. Смешно, но Октавий накануне прислал записку. Ее, вчетверо сложенную и кое-как заклеенную по краям, доставил незнакомый парень, сказал, что ответа ему ждать не велели. Перекусил за счет заведения, уверил, что ему никакие подробности не известны, распрощался со всеми по-быстрому – и исчез. Записка, которую Эндрю читал в кабинете бывшего мэра в ратуше, была сдержанно-лаконичной. Первая строчка, выведенная разборчивым, чуть угловатым почерком, гласила: «Значимых новостей пока нет». Вторая – «Не беспокойся». Последняя – «Со мной все в порядке». С бессильным «ты, блядь, серьезно?» Эндрю швырнул лист на стол. Уже несколько дней в Ниптоне, не считая внезапных легионеров, царило подозрительное, обманчивое спокойствие. Завершили строительство третьей вышки у северо-западной черты города, усилили патрули. Приходил Рубен и сообщил, что Нейтан собирает последние урожаи. Как с ними закончит – можно организовывать переезд. Чейз вернулся из разрушенных северных районов и тоже порадовал: пятерых «украденных» у Легиона рабов он благополучно сопроводил. Октавия не встречал, но с Васко на контакт вышел, с рук на руки ценный груз передал. В двух сумках, прилагавшихся к этому грузу, – препараты, инструменты и прочее медицинское барахло. На первое время хватит, а что дальше будет – это уже не только от Эндрю зависит. Еще от Ады, от Васко и от той кучки народа, которую он там инициативно собрал. Помещение для чего-нибудь вроде клиники подыщут, тряпки на перевязку и прочий нехитрый хлам найдут, отчистят, простерилизуют. Вот только с лекарствами есть проблема – их не из чего производить. Да и некому, хотя поговаривают, что живет в глубинах коллекторов какой-то чокнутый химик… Эндрю услышанному не верил. Не верил, что удача наконец-то повернулась к нему лицом. В тот день, когда в Ниптоне по-праздничному открывали салун и объявляли – негромко, чтобы не взбудоражить четверку легионеров, – о запуске самогонного аппарата, очередной незнакомый парнишка принес новый смятый листок. «Новости есть, – сообщала первая строчка, – мы проверяем». «Действую осторожно», – вторая, чуть сползшая вниз. «Со мной все в порядке», – третья. «Да ты надо мной издеваешься», – Эндрю скрипнул зубами и сунул записку в карман. – Что там происходит? – спросил у измученного дорогой парня, похожего на гигантскую крысу – взъерошенного, с выступающими зубами и мелким неприятным лицом. – Ты видел Октавия? У него нормально идут дела? – Еще бы! Конечно видел. Все у него нормально. Ну, вроде. Он же такой… Он крутой! Он там всех построил, на отряды разбил, всем какие-то задания дал. Один там залупнулся – типа «ты чего здесь командуешь?», так Октавий его за секунду мордой в пол уложил! Его даже Васко слушает. И остальные тоже. Ты ответ писать будешь? Я могу подождать. «Ты какого хрена там делаешь?» – выцарапал Эндрю карандашом на листке, вырванном из пожелтевшей тетради с рабочими записями. Вечерело. За домами хором горланили старую песню на знакомый мотив. Нетрезвые голоса беззаботно разносились над городом, проникали сквозь стены и заколоченные оконные проемы. Эндрю даже у себя в гостиной мог разобрать слова. «Мы договаривались, что ты…» Остановился. Перечитал. Смял листок и выдрал из тетради еще один. «Спасибо, что держишь в курсе. Жду других новостей. Рад, что с тобой все в порядке». Хорошо – или жаль, – что рукописные строки не в силах выразить усталый сарказм. – Мистер Нолан! Очаровательный вечер! Когда, проводив «курьера», Эндрю возвращался к себе, его возле лачуг перехватил Сандерс. Бескомпромиссно, нагло – и уже, черт возьми, привычно – заступил дорогу, не давая пройти. – Вы случайно не видели моего сына? Патрика. Кольнуло слабым, ненавязчивым дежавю. Противное чувство: будто твой собственный мозг делает из тебя идиота. – Не видел. Может, он там, где и все? Мы салун вообще-то открыли. К празднику присоединиться не желаете? – Знаете… Пожалуй, желаю, – прозвучало после короткого размышления. – Только вначале сына найду. Песни стихли, но шум голосов и смех по-прежнему вливались в проходы между домами. Поддразнивали, интриговали, приманивали к себе. Там, наверное, и стол накрыт, и компания подобралась душевная. И ничего страшного не случится, если хотя бы на вечер отвлечься от дел и забот. Отвлечься – а заодно убедиться, что не нажрется Дантон, что Уэс не перегнет с крепким пойлом и не начнет болтать обо всем подряд. Эндрю явился к салуну в момент, когда включали гирлянду над входом. Подсвеченная разноцветными лампочками вывеска утверждала: «Все для друзей». За столами, составленными в длинный ряд, собралось человек тридцать, и Эндрю искал среди них знакомых, но ни Уэсли, ни Дантона не смог разглядеть. – Смотри, кто пришел! – из сумерек выплыл бывший торгаш Ракета. Уже подвыпивший, радостный, в расстегнутой до груди рубахе, с бутылкой газировки в волосатых руках. – Неужто сам босс явился отметить? Ну, чего ты стоишь? Садись. Отдыхай. Уэсли сейчас притащит еще бухла. Сказал, одной левой все организует! Ракета расхохотался, а Эндрю поискал взглядом свободное место, но ничего приличного не нашел. – А куда здесь садиться? Все занято. – Ты что, шутишь? – дыхнуло спиртом в лицо. – Куда здесь садиться… Эй, слышали? Он не знает, куда ему здесь садиться! Ты же босс! – ощутимый толчок в плечо. – Вот и садись как босс. Я сейчас тебе все тут организую. Вы, там! – рявкнул пьяно. – Место с краю освободите. Да, вон там, во главе стола. Эндрю казалось, над ним насмехаются. Как-то по-особому, тонко, изощренно шутят – так, что не зацепиться, не доказать. Но ему действительно принесли стул – низкий, мягкий, не особо удобный, приходилось поднимать руки, чтобы дотянуться до чего-нибудь на столе. Улыбались открыто и искренне, интересовались, прозвучит ли речь. Набросали в тарелку еды – один вечер можно не экономить, – откуда-то выкопали настоящую ядер-колу. Спросили, будет ли он вместе со всеми петь. Воздух казался густым из-за стойкого неприятного запаха – будто скисшие фрукты кто-то спалил в костре. На другом конце опять распевались – что-то новое, незнакомое: про девчонку, которая ждет своего ковбоя, а он все никак не идет. Звякнул колокольчик, скрипнула дверь, глухо хлопнула. Неуверенно моргнула гирлянда над ней. – Держи, – возле тарелки Эндрю возник стакан из толстого пластика, наполовину заполненный мутной жижей. Такую можно было бы из любой грязной лужи зачерпнуть. – Только поаккуратнее, тут оборотов семьдесят. Двое уже вон там, – Ракета куда-то махнул, – лежат. Ну, давай, – поднял свою кружку. – За нас. За друзей. За этот ебаный город! За вашу миссию и… А, – фыркнул. – Короче, бери и пей. Главное, нюхать не вздумай! – А что? – чей-то голос. – Торжественной речи не будет? Эндрю взял стакан, задержал дыхание и, надеясь, что это похоже на виски, под кучей ожидающих взглядов сделал глоток.

***

Он обнимался с доком. Да, совершенно точно – он обнимался с доком и благодарил его абсолютно за все. Он обсуждал с Джоном Ракетой мертвую экономику НКР, с Уэсли – какого-то Дюкара… Или нет – Декарта. Типа, который первым во всем мире вывел, что человек способен функционировать бездумно и безотчетно, как механизм. И это касалось души и тела в одинаковой степени, но Эндрю не помнил, чем закончился разговор. Зато он помнил, как отобрал у Дантона обычную воду, приняв ее за что-то другое. Как, не дожевав какой-то кусок, отпил. Как подавился и долго кашлял – и кто-то бил его по спине, пока док не подлетел и не рявкнул, что так делать нельзя, а надо совсем по-другому, он сейчас всем покажет – смотрите, запоминайте, это может спасти чью-то жизнь… Кажется, именно с этого и начались благодарности Эндрю. Вперемешку со сбивчивыми извинениями – тоже за все подряд. Наутро – ближе к полудню – настоящих, долгих провалов в памяти не было. Была вязкая каша из перемешанных, непоследовательных воспоминаний, воняющих кислым перегаром с гнильцой. От пойла Уэсли лучше держаться подальше – решил Эндрю, умывшись, прополоскав рот, пытаясь деликатным массажем выдавить засевшую в виске иглу. Игла не выдавливалась. В комплекте с ней шли тошнота, сухость в горле и тянущая, противная слабость, дополненная щемящей неловкостью. Пожалуй, могло быть хуже, если бы его кто-то не тормознул, если бы кто-то не сказал, что всему, в том числе возлияниям, нужна своя строгая мера. И, если память не врет, этим «кем-то» был Сандерс – на праздник он все же явился. Собрав вокруг себя небольшую толпу, с увлечением рассказывал, что в Древнем Риме врачу за ошибку при лечении пациента отрубали обе руки. К счастью, лишь в случае, если пациент из-за этой ошибки скончался. А еще он говорил о застольях, на которых не считалось зазорным блевать, чтобы, опустошив живот, снова набивать его яствами. Так поступали даже аристократы, приближенные к императорскому двору, – и эти рассказы так тесно сплетались с настроениями пьяного торжества, что не возникало желания выгнать рассказчика к чертовой матери. Эндрю слушал его, иногда задирая голову к небу и наблюдая недвижимое, убаюкивающее мерцание бесконечно далеких звезд. В полдень следующего дня он вышел из дома и охнул, когда ослепительными лучами хлестко врезало по глазам. Дернулся назад, за солнечными очками, но дверь не успел открыть, как на тропе показался Уэсли. Глядя на него, трудно было сказать, страдает ли он от похмелья или просто все так же дерьмово выглядит, хотя – и даже док признавал это – с него начинала сходить болезненная, мучительная худоба. – Здорово, ЭйДжей! – Уэсли махнул рукой. Как всегда. Как обычно – но только левой. Знакомым, привычным жестом, от которого сжалось в груди. – Ну? Ты как? Башка не гудит? Самогон оказался крепче, чем я рассчитывал, в другой раз получше брагу очищу. Ну или закину побольше дрожжей. У нас тут полгорода сегодня вповалку. Наверное, Эндрю все же чего-то не помнит. Что-то случилось вечером – и вернуло Уэса. Хотя бы какую-то его часть. – В виске ломит. На солнце смотреть не могу. И мутит немного. – Я у дока с утра взял детоксин. Но лучше поесть сначала, на голодный желудок эта штука хреново ложится. У меня к тебе разговор, – Уэсли остановился, до крыльца не дошел шагов пять. – Я самых живых снова на гору Блэк отправил. Мне деталей для станции не хватает, мы в прошлый раз могли их там проглядеть. Ты же не против? Я тебя будить не хотел, а сам в этот раз не пошел, потому что… – Все правильно, – Эндрю прижал пальцы к виску, надеясь, будто вгрызающегося в мозг червяка, раздавить напряженную пульсирующую вену. – Ты можешь сам принимать такие решения. Если что-то серьезное будет, тогда мне говори. А так… Ты ведь знаешь, что делаешь, – пытался держать лицо, но оно морщилось и кривилось. – Вот и делай. Я тебе доверяю. Уэсли хмыкнул: – Ну наконец-то. Спасибо, ЭйДжей. И еще одна новость. Тебе понравится. Чейз еще утром легионеров на охрану города подписал. Те сами к нему подкатили с вопросами про оборону, и я точно не знаю, что он им сказал… В общем, еще плюс четыре охранника. Правда, Чейза они ни хрена не слушают. Но против дежурств на вышках и патрулей вроде не возражают. Я думаю, тебе самому стоит с ними поговорить. Тебе или, может, Октавию, когда он вернется. Кому-то, кто знает, как к ним правильно подойти. Мысли, текущие вяло и неторопливо, запнулись о какое-то невидимое, нерушимое препятствие. Покрутились на месте, поболтались под черепом и рассыпались на куски. – Октавию вряд ли стоит. Они его недолюбливают. А я… – через препятствие просочилась единственная уцелевшая и, пожалуй, самая важная мысль. – Ты ведь понимаешь? Мы отличаемся. Я давно уже не такой, как они. Ты меня столько лет знаешь, ты должен видеть… «Рабы в ошейниках, раненый парень, легионеры в городе… Ну да, твою мать». – Не волнуйся, ЭйДжей, – Уэсли показал тускловатые зубы. – Я вижу. Я однорукий, но не слепой. Но поговорить тебе с ними стоит. Они должны знать, кто здесь главный. Это ведь важно для них. И для нас. Я закончу со связью, а потом, если ты не передумаешь, и с другим тебе здесь помогу. Это в моих интересах. Я ведь тоже тут застрял вместе с вами. Эндрю улыбнулся и осторожно, чтобы не пробудить задремавшую боль, кивнул. Это был очень короткий день. Начавшись в обжигающе-ясный полдень, он незаметно перевалил за обед. Суп, который Эндрю с осторожностью в себя влил, очень понравился раздраженному алкоголем желудку, хоть и оказался жидковат. После гульбы накануне город опять перешел в режим экономии: меньше овощей и мяса, больше воды. Ближе к вечеру явился торговец с уставшим вьючным брамином, еле плетущимся под тяжестью набитых мешков. Эндрю выскреб горсть динариев из личных, почти нетронутых сбережений, купил несколько банок свинины, питьевую воду и два комплекта ношеной кожаной брони. Броню позже передал Чейзу. Продукты – кроме одной банки консервов и пары бутылок – Дантону, про запас. Когда недлинная очередь за покупками иссякла, торгаш отозвал Эндрю в сторону, сунул ему раздутую спортивную сумку. – За это платить не надо, – сказал. – Тут лекарства. Наши что смогли подсобрали и велели вам передать. Таблетки, порошки какие-то непонятные, народ их не знает и не берет. У вас тут сообразят, что с ними делать. Нам старатели их за бесценок сбывают, ну мы и решили: не пропадать же добру. Через дней пять или шесть вам еще таких привезут, так что ждите и будьте здоровы, парни. Ракете, как увидишь, передавай привет. На разговор с легионерами Эндрю в тот день не отважился. Решил отложить до тех времен, когда изо рта не будет нести густым перегаром и не придется кривить лицо из-за иглы в виске. Он видел красную форму на новой, северо-западной, вышке. Видел, как двое легионеров собираются в ночной патруль. Слышал, как недовольно шепчутся местные: только-только перетерли, переварили историю с раненым парнем, только-только помирились между собой. Два лагеря – «Похер» и «Жалко» – образовались стремительно и стихийно, одни фыркали: это рейдер! Какая разница, мелкий или большой? Другие возражали: совсем же еще мальчишка. В конце концов, у многих здесь были и свои дети. У некоторых счастливчиков они есть до сих пор. «У Кирстен детей никогда уже не будет, – объяснял док в день инцидента, отмывшись от крови и отказавшись давать какие-либо прогнозы о жизни и здоровье раненого пацана. – Детородные органы были так сильно повреждены, что пришлось удалить. Вырезать подчистую, как твою селезенку. И знаешь, что самое невероятное? Я ведь по специальности не хирург. У меня были только общие знания и мелкая практика несколько лет назад. Теперь же я тут на все руки мастер». Эндрю тогда отметил: здесь многие занимаются не тем, к чему за жизнь привыкли. Сам не знал, кого в этой ситуации стоит в первую очередь пожалеть. «Я отцу не могу не сочувствовать, – делился док, краем глаза поглядывая в палату, где под капельницей валялся пацан со знакомыми трубками в пузе и даже сам дышал. – Он полдня вокруг клиники будто призрак бродил. В окна заглядывал, стучал, пока на работы его не погнали. А я бы и сказал ему что-то… Но тогда еще нечего было сказать. Он скверный человек, – док вздыхал, будто придавленный тяжестью таких выводов. – Скверный, однако смотри: за сына волнуется. Наверное, Кирстен решила, что он тоже не заслуживает детей». Эндрю считал, что старший рейдер заслуживает публичной казни, но заострять внимание дока на этом не стал. Теперь, спустя несколько дней, горожане опять сдержанно, вполголоса, спорили. Или даже не спорили – обсуждали, чем им грозит присутствие солдат. А солдаты в свою очередь заверили Чейза: они никому не доставят проблем, если к ним самим кто-то за проблемами не полезет. И если в их нынешнее жилище не бросят какое-нибудь зажигательное дерьмо. Когда на закате Эндрю плелся к себе домой, чтобы выспаться и разогнать окончательно похмельную хмарь, перед ним снова вынырнул чертов Сандерс. Возник, как лазутчик, из густо-серых теней. – Не видел, – Эндрю успел до того, как прозвучал вопрос. – Вы… Черт, – Сандерс усмехнулся. – Ну ладно. И где же его опять носит? – Возможно, на кухне. Или в мастерских. А в чем дело? Он ведь почти взрослый парень, к чему такой строгий надзор? И кстати, ваш старший, Мартин, давно на глаза не показывался. С ним все в порядке? – Все в полном порядке, – заверил Сандерс. – Он дома. Но брату своему, он, увы, не сторож. Пойду, как вы подсказали, на кухне Патрика поищу. Эндрю смотрел ему в спину и снова чувствовал… это. Нечто совершенно неуловимое: будто пытаешься за клочок образа ухватить ускользающий сон.

***

О подобных визитах не предупреждают заблаговременно. Вот и Келси не предупредил. Да и где это видано, чтобы Легион о своих передвижениях информировал гражданское население? Куда ему надо, куда он захочет – туда и идет. – А вот этих штук тут раньше точно не было, – Келси, сверкая сталью центурионского рукава, с интересом разглядывал укрепленные трейлеры. Ветер шевелил красный гребень на шлеме и короткий красный плащ. – А вышка… Вот вышка была. И казарма была, но все горит, все меняется… Ну что? – он кивнул Эндрю. – Давай, не стесняйся, показывай, что к чему. И с народом меня познакомь. Где народ? Я каждого хочу видеть. Улыбнулся, но что-то было не так. Что-то посасывало, глодало под ложечкой. На визиты обычной вежливости не берут с собой два воинских контуберния общей численностью в пятнадцать солдат. Пока солдаты, построившись по обе стороны главной улицы, прикидывались красно-черными истуканами, с вышки спустился «местный» воин, торжественно отсалютовал. – Ага, – кивнул Келси. – А кто тебе пост разрешил оставить? Ред… то есть Эндрю, дружище, кому они здесь подчиняются? Переглянувшись с легионером и не считав никаких подсказок с его лица, Эндрю пожал плечами. – Понял. Значит, тебе. Ты здесь главный? Вот и командуй. Ну? Чего растерялся? Эндрю помедлил, вздохнул. Неуклюже, невнятно бросил: – На вышку вернись. – Спуску им не давай, – инструктировал Келси, шествуя вдоль улицы и посматривая по сторонам. – Дисциплина начинается с субординации. А субординация – это важнее, чем… Да что я тебе рассказываю? Ты ведь и сам все знаешь. Октавий где? Жив вообще? – Он где-то на севере. Там связи кое-какие налаживает. Келси, ты мне на вопрос ответь. – Скосившись и убедившись, что никого нет поблизости, Эндрю тихо осведомился: – Какого черта случилось? Ты зачем столько воинов сюда привел? – Да ничего. Ничего не случилось, брат. И надеюсь, что не случится, но сам понимаешь: надеждой не будешь сыт. Ты людей-то давай выводи. Эй! – гаркнул басом, заставив от неожиданности отшатнуться. – Все, кто есть в этом городе! На главную улицу вышли и построились вдоль. Если не явятся по-хорошему, – повернулся к Эндрю, – я парням своим прикажу по домам пробежаться. А тебе оно надо? Лучше сам тут подсуетись. Эндрю подсуетился – оттащив в сторону Чейза, заверил, что повода для паники нет. Но если высокий гость желает познакомиться с местными, его просьбу необходимо выполнить в лучшем виде и как можно скорей. Пока не подключились вон те парни, чьи лица закрыты, стволы смазаны, а мачете заточены до бритвенной остроты… Потому что ни хрена это не дипломатический визит. Помимо пятнадцати воинов, Келси привел и двух гражданских. Одного – вернее, одну – Эндрю отлично помнил: компьютерный спец из работников станции «Гелиос», неприятная угловатая девка с большими зубами и вытянутым лицом. Пока Келси осматривался, она демонстративно расслабленно курила в тени караульной вышки, а рядом с ней терся, заметно нервничая, какой-то заросший тип. Растрепанный, помятый, со свежим синяком на полморды. Выглядел так, будто его только-только извлекли из вонючей канализации под Вестсайдом, кое-как отряхнули, двинули в рожу – и каким-то неведомым волшебством доставили прямо сюда. Охранников в Ниптоне хватило, чтобы народ собрать за десять-пятнадцать минут. Пришли все, кроме отлеживающегося в больнице мальчишки. Док сам объяснился с Келси: ребенок тяжело ранен, потерял много крови, прооперирован дилетантом, сейчас на силиконовом дренаже. Вставать ему категорически нельзя, если центурион желает убедиться, то двери открыты, палаты доступны, никаких секретов там нет. – А это что за чудеса у тебя тут в ошейниках? – Келси насторожился, заметив девку с папашей. – Консул оставил? Секунда на принятие важнейшего решения: врать или не врать? – Нет. Это приятели тех уродов, которых мы прикончили в ИУ. Мальчишка в больнице, кстати, тоже из них. Ну а что? – Эндрю снова почти зашептал. – Тебе жалко, что ли? У тебя же своих полно. А у нас здесь постоянно не хватает рабочих рук. Хоть какая-то польза от этих. Келси знает. Он знает, что рабов консула в городе не осталось. Он, черт возьми, не может не знать. Люди выстроились вдоль улицы, как зрители на параде. От лачуг на окраине до лестницы ратуши. Дети прятались за родителей, самые смелые выбегали на середину дороги, таращились на солдат – и шугливыми зверьками ныряли обратно в неровный строй. Какой-то старик приковылял на ободранных, будто собакой погрызенных, костылях. Явился Джек Сандерс с обоими сыновьями. Уэсли подошел одним из последних, Чейз привел охранников с дальних вышек. – Это все? – Келси окинул хмурым взглядом непривычно тихое сборище. – Не совсем. Но из тех, кто должен быть в городе… Вроде все. Я здесь каждого в лицо не знаю, – тревога росла, давила на сердце, сушила рот. – Если кого-то нет, я не могу сказать. Но Чейз парень ответственный, каждый угол проверил бы. – Это да, – кивнул Келси. – Мне понравился этот твой Чейз. Простой, деловой, в задницу меня лизнуть не пытался… Так, ладно. За дело. Стой здесь. Он прошел быстрым шагом от вышки до ратуши и обратно. Рядом с Сандерсами даже не притормозил, головы не повернул. Эндрю, которому так и не удалось выделить время для беседы о связях Сандерса с Легионом, мог бы, наверное, вздохнуть с облегчением, но не вздыхалось. – Вперед, – скомандовал Келси. От шеренги солдат отделились двое. К ним подбежал потрепанный незнакомый мужик. Теперь уже они втроем повторяли маршрут центуриона – неспешно, то и дело останавливаясь, всматриваясь в лица людей. Дело в рабах. Точно в них. Келси как-то проведал, что у него пятерых рабов сперли, пришел забирать украденное и воинов приволок. Троица остановилась возле мужика в идиотском мешке с капюшоном. Этот капюшон с его головы сдернули рывком, обнажив короткие темные волосы и лицо – самое обычное, молодое, ничем не изуродованное, кроме неопрятной жиденькой бороды. Несколько мгновений его рассматривали, а сердце Эндрю успело остановиться, рухнуть камнем и придавить стянутый льдом желудок. – Нет, – донеслось еле слышно. – Дальше идем. Они ищут кого-то. Кого-то конкретного ищут. – Центурион Келси, – Эндрю с трудом проглотил панический ком. – Кто именно вам нужен? Скажите, и я постараюсь помочь. – Не надо. Не лезь. Сами справимся. А ты стой и молись. Хорошенько молись богу, в которого теперь веришь, чтобы мы никого не нашли. Я с тобой тоже… мысленно помолюсь. – Господь, – словно в ответ на слова центуриона, раздалось бормотание где-то в рядах. – Господь милосердный, вселюбящий, всепрощающий, дающий силу в минуты тяготы и лишений. На помощь твою, на защиту твою уповаем. Помилуй нас, детей твоих, и милостью твоей да обретем мы… Эндрю сжал зубы. Дело точно в рабах… или нет? Ведь даже чертовски ценные, они не заставили бы Келси говорить таким тоном и с таким выражением полускрытого под шлемом лица. Когда двое солдат и потрепанный хрен вернулись, Эндрю уже не чувствовал собственных ног. Зато чувствовал, как взмокли ладони, кишки связались в упругий узел и как знакомо подбирается к горлу проклятая тошнота. – Извините, – хрипнул мужик. – Мне очень жаль. Никого. – А ты в этом уверен? – Келси склонился, чуть в лоб не ткнулся увесистым подбородком. – Если я узнаю, что врешь… – Я клянусь. Если бы я кого-то узнал, то сказал бы. Я жить хочу, – тусклый взгляд ожил, засветился мольбой. – Очень хочу. Поэтому я сказал бы. Губы Келси скривились, с них сорвалось что-то неразборчивое на латыни. Он отвернулся и махнул своим: – Обыщите. Каждый дом, каждый подвал. Всю ратушу от подвала до чердака. Если врешь, – повернулся к съежившемуся типу, – ты у меня не жить, а умереть захочешь. Еще полчаса. Полчаса воины Келси скрупулезно обыскивали чертов Ниптон – наверняка и мальчишку в больнице видели, и гребаный самогонный аппарат. Они видели грязную легионерскую форму, непочтительно брошенную вместе с другими тряпками в ожидании стирки. Вернувшись, двое потребовали открыть продовольственный склад. Ничего не нашли. Никого. К концу обыска Эндрю находился на волосок от инфаркта. Или инсульта – плевать, что здоровый и молодой. Он может рухнуть здесь, на сухой нагретый асфальт, под взглядами полусотни – нет, больше – людей, и несчастному доку придется проводить очередную сложную операцию, к которой он решительным образом не готов. – Значит, дело такое, – отпустив наконец перепуганную толпу, Келси отозвал Эндрю в тень. Заговорил, будто не замечая, как бледен его собеседник, как скатываются капли пота по венам, вздувшимся на висках. – Ты же слышал, что какое-то время назад группа повстанцев прорвалась через аванпост к юго-западу? – Конечно слышал, – блеклым голосом ответил Эндрю. Сглотнул, но во рту не было ни капли слюны. – Мы даже… Даже спасли одному из раненых жизнь. В смысле, одному из солдат консула. А второму помочь не в-вышло, он это… выглядел н-не очень. Совсем. Подавился словами. Еще немного – и его действительно здесь стошнит. Он даже успел представить стальные поножи Келси, забрызганные полупереваренным завтраком, и выражение, какое непременно появится на дубленом, вроде слегка подобревшем лице. – Да расслабься. Расслабься, брат. Все уже позади. Все в порядке. Лапища Келси хлопнула по плечу – и онемевшие ноги дрогнули. Эндрю был расслаблен даже чрезмерно – тело раскисло, как намокший картон. Собралась влага в подмышках и на спине, тяжелело внизу живота, кололо в желудке. – Раз ты всю историю знаешь, то знаешь и то, что мы этих ублюдков хорошо потрепали. Но кто-то из них все равно просочился сюда. Возле Боулдер-Сити недавно пару патрульных грохнули. А до того напали на один из северо-западных полевых лагерей. И это проблема, брат. Это моя проблема. Ну и твоя. Слух тут один прошел… Келси поправил шлем, вытер мокрые разводы под металлическими пластинами. Шлем центуриона громоздкий, неудобный. В нем жарко и преет башка. – Говорят, они к вам лечиться бесплатно бегают. Не всей толпой сразу, но по два… или по три… В последнее время никто подозрительный на глаза тебе не попадался? Эндрю сделал вид, что задумался, а сам пытался унять дыхание и вернуть скачущему сердцу привычный ритм. Пытался убедить язык, глотку, голосовые связки работать, черт подери, нормально. – Я не знаю, – кое-как совладал с речью. – Я тут часто отсутствовал. Сам н-никого не видел. Люди разные сюда приходят, странные попадаются. Однажды женщина с опухолью на шее п-пришла, так наш док ее… – Реджи, дружище. Ну это мне неинтересно, – пробасил Келси. – Я тебя понял. И я верю тебе. Но давай договоримся: если кто подозрительный вдруг объявится, ты сразу человечка ко мне пошли. Или вон этим – кивнул на вышку, – скажи. Они пусть ко мне подозрительного проводят. – Но… Блядь. У нас же н-нейтралитет, – протолкнул сквозь бессильную злобу. – Мы не можем… Я не могу так сдавать людей, которые приходят за помощью. – Ну какой еще, в жопу, нейтралитет? У нас, брат, война, между прочим, идет, все никак не закончится. Ты сам-то на чьей стороне? За спиной Келси, шагах в десяти, стоял Чейз. Рядом с ним – Дантон. Чуть поодаль – Сандерс, уже без своих сыновей. И если бы хоть кто-то пришел на помощь, если бы подсказал, как правильно ответить на этот убийственно сложный вопрос… – Ладно, – Эндрю стер пот со лба, размазал его по виску. – Я понял. Если кто подозрительный тут появится… Я сразу. Сразу тебе сообщу. А теперь… Мне н-надо идти. Я перегрелся на солнце. Кажется. – Да ты погоди, – Келси тронул его за локоть. – С тобой вон поговорить хотят. Ты давай с этой девкой побыстрее заканчивай. И парням моим пусть водички тут чистой нальют. Эндрю тоже не отказался бы от чистой водички. А еще лучше – от стакана крепкого самогона, без закуски, без праздника, просто так. – У, какой ты зеленый, – девка со станции усмехнулась, едва Эндрю приблизился. – У тебя рожа как у тухлого мертвеца. – Чего ты хотела? Проблемы какие-то? В поисках точки опоры Эндрю прислонился к фонарному столбу. Мимо девки смотрел, как солдатам раздают бутилированную воду, а Келси, жестикулируя и посмеиваясь, беседует с Чейзом возле укрепленного трейлера. Чейз улыбается сдержанно, отвечает, будто ничего из ряда вон выходящего не произошло. – В общем, систему мы кое-как подняли и почистили. Ну, я в основном, – девка хвалилась успехами. – Пару компов привела в порядок, с главным соединила, локалку настроила и давай вглубь копать. Надо было сообразить, как там все устроено. Станция же огромная, и даже с учетом поломанного оборудования выхлоп должен быть ого-го! А на деле от фермерских ветряков толку больше. Часть энергии на «Гелиосе» будто в землю уходит. Или в космос, или еще куда. Или какая-то подсистема… Эй, ты слушаешь? Слушай, – ее лицо оказалось на одном уровне с лицом Эндрю, горьким табачным дыханием пахнуло в нос. – Или какая-то подсистема там энергии жрет, как небольшой город. Как Ниптон ваш или вроде того. – Ближе к делу, – в попытке отстраниться он ткнулся затылком в столб. – Что не так с «Гелиосом»? Разобралась? – Конечно разобралась! – девка высокомерно фыркнула. – Мне же надо было эту дыру заткнуть. Я через местную сеть до каких-то удаленных компов докопалась. Сама их в глаза не видела, информация там сильно повреждена. Наверное, носители накрылись и травой поросли, а я… – А еще ближе к делу? Я в этой технике ни хрена не понимаю. – Ну еще бы. Это ж голову на плечах надо иметь. Да ты не обижайся, ты просто слушай. Мы туда как явились, так сразу слух подхватили. Типа станция – это не просто станция, а какой-то старый военный объект. И я не знаю, что там – может, здоровенный бункер глубоко под землей спрятан, а может, еще какое-нибудь дерьмо, огромное и прожорливое, как мой покойный папаша. Знаю только, что штука, когда мы явились, к системе была подключена. И называется она «АРХИМЕД». Тебе это о чем-нибудь говорит? Эндрю качнул головой: – А ты Келси об этом спросила? – Да ты знаешь… – девка поджала тонкие губы. – Пока еще нет. Я вокруг да около походила, вопросы наводящие позадавала. Эти умники, – опять кивнула, – не знают ровным счетом ни хрена. И я подумала, что у вас тут народ посообразительней будет. Решила тебе для начала новости принести. Ведь неизвестно, что там. А сложная техника, тем более если военная, в руках дикарей… Ну ты сам понимаешь. Я даже никому из наших не говорила пока. – Ага, – Эндрю кивнул. – Понимаю. Ты, главное, при этих про дикарей сдуру не сболтни. И вот что… Замолчал. Посмотрел на Келси. Тот, сверкая красным, слепя начищенной сталью, неспешно выруливал из-за домов: возвращался с пожарища – давно остывшего, наполовину разобранного. Шел с таким видом, будто он здесь хозяин, и страх уступил место жгучему, острому, встряхнувшему нервы, простому человеческому раздражению. – Не говори им пока ничего. Пусть станция работает в полную силу, Келси будет в восторге и вопросов задавать не станет. – А если станет? – прищурилась девка. – Тогда расскажи. Врать не надо, тебе же оно боком выйдет. Но пока… Если можешь молчать – молчи. Я постараюсь выяснить, что это. Когда выясню – сообщу. Девка улыбнулась, и ее лицо на мгновение стало даже приятным. – Эй, как тебя! – окрик Келси заставил ее помрачнеть. – Вы там наболтались? Двигай сюда. Мы уходим. – Он в последние дни какой-то бешеный, – она заговорила тихо, отвернулась, будто Келси мог читать по губам. – Пойду, пока не разорался. Удачи вам тут. К моменту, когда все закончилось, Эндрю ощущал себя пропущенным через мельничные жернова. В тот день остатки миссионеров снова собрались на обсуждение в ратуше. Откуда повстанцы? Кто донес Келси? Сколько угрожающих городу пациентов прошло через руки дока, и никто об этом не знал? Как быть теперь: допрашивать каждого с подозрительными ранениями? Извещать Келси или до могильного камня хранить этот долбаный нейтралитет? Никто не желал, чтобы город накрылся могильным камнем. Но и докладывать Келси – тоже дерьмовый вариант. Можно просто закрыть глаза. Притвориться ослепшими и оглохшими. Принимать пулевые ранения с мыслями о несчастных случаях на охоте или нападениях рейдерских банд. Думать о том, что плоть, истерзанная осколками, – следствие неумелого обращения со взрывчаткой, а порезы до самой кости – ну кто же дает идиотам столовый нож? И это ни хрена не решение. Это все равно что на открытую рану пластырь кое-как налепить и отсчитывать время до фатального, неизбежного. – Если мы кого-то из них сможем вычислить… или узнать в лицо… – док смотрел в одну точку и в душном полумраке огромного здания казался постаревшим лет на десять. – Надо их попросить держаться от нас подальше. Объяснить им, что они подставляют нас. И еще кучу людей, которые ни в чем не виноваты. Если у них есть совесть и человечность, они должны нас понять. Вечером, перед ужином, через восточный пропускной пункт в город вошел очередной присланный Октавием незнакомец. На этот раз не мальчишка – крепкая, высокая женщина лет тридцати. Она передала записку, где содержалось простое и чертовски доходчивое «Есть еще новости. Все проверили. Приходи». Эндрю читал записку, стоя под включившимся фонарем, свет которого стал ровнее и ярче, чем был пару недель назад. Хмурился, всматривался в короткие фразы, перечитал их раз десять, прежде чем поднял взгляд и спросил: – А с ним все в порядке? Женщина пожала плечами и отправилась перекусить с дороги, пока Эндрю, официально поставив Уэсли за главного, опять собирался в путь.