Звезды на дне колодца

Отношения Дантона и старой садовой мебели складывались неважно. Пока Эндрю отсутствовал, Дантон опять обзавелся впечатляющим синяком – он расплылся на полрожи, затронул опухший глаз, выглядел свежим, переливался оттенками синего и лилового. – И кто это сделал? Стол? Или стул? – Забей, – Дантон досадливо отмахнулся. – Не парься. У нас тут со жратвой беда. Из-за ебаной засухи в округе не выросло ни хрена, а ты представляешь, сколько за день шестьдесят ртов сжирают?.. Знаю, знаю. Мы не обязаны всех кормить. Но тут полгорода и так на подножном корме. Скоро сухую траву жевать начнут. Охотники Сандерса еще четырех толсторогов пригнали… Ну, знаешь, тех, которые не успели совсем одичать. Одного грохнули позавчера, но мяса впрок запасти не удалось. Я суп варил уже на голых костях. Эндрю подпер кулаком подбородок. Сидел в просторном кабинете бывшего мэра, на третьем этаже ратуши, в конце длинного коридора – специально забрался туда, где не каждый его найдет. За старинным деревянным столом – не особо удобным, но чертовски солидным. Такой же стоял в кабинете Винсента Бланко – должно быть, с одного конвейера когда-то сошли. Только тот завален был всякой домашней, уютной ерундой, а этот же пуст и гол. Справа среди пятен облезшей лакировки светлеет прямоугольник – след от компьютерного терминала. Лежит старая тетрадь, на пожелтевших страницах которой Уэсли предоставил аж целый отчет. Надиктовал кому-то – почерк был не его. Под рукой – чистый лист, на котором карандаш, повинуясь машинальным движениям пальцев, выводил какие-то загогулины. Резкие и шипастые, как наплечники рейдерской боевой брони. – Тут нет пепельницы, – сообщил Эндрю, когда Дантон вытащил тощую сигаретную пачку. – И вообще, лучше здесь не кури. Что на ферме у Рубена? – Кабинет бывшего мэра был настолько пустой, что даже негромко произнесенные слова отражались от стен коротким, невнятным эхом. – Он еще месяц назад собрал последние урожаи. Новое не высаживал, смысла не было. Да и воду берег. Нейт говорит, что грибы типа очень питательны. Но, блядь, нельзя же народ одними грибами кормить. Слушай, – плюхнулся на скрипучий стул по другую сторону широкой столешницы. – Они же работают. Реально работают. На тренировочной площадке снаряды отремонтировали, новое что-то поставили. Чейз там, – поморщился, – гоняет по вечерам своих. Вышку четвертую строить задумали, водопровод в «Друзьях» починили, я там фильтры особые накрутил… И у верстаков постоянно толпа, даже на обмен что-то делают. Нормально живем. Вот только жрать тут нечего. В окрестностях Стрипа голода вроде нет. Еду тамошние обитатели в своих кадках и теплицах выращивают – и если наладить поставки в обмен на те же грибы… Тогда и без рыбы как-то протянуть можно. Или выставить из города половину людей, и это будет регресс, шаг назад, но что делать, если всех прокормить не выходит? Черта с два их выставишь. Они уверены: после здешних мучений их ждет в Вайоминге рай. – Уэсли одну штуку с рыбой придумал, – Дантон будто в голову влез. – Говорит, если в бочки воды набрать и живую рыбу туда засунуть, то можно притащить ее аж от озера Мид. Ничего с ней по пути не случится. Вот только это хер знает сколько еще галлонов… А брамины у нас не роботы, сколько они потянут? Две бочки? Три? – Пусть. – Эндрю вырисовывал ком, ощерившийся шипами. – Сколько потянут. Это лучше, чем ничего. Когда Уэсли вернется… Где он там? В новом логове Нейтана? Если ты первый его увидишь, скажи: пусть меня найдет. Как у дока дела? У дока, по словам Дантона, жизнь налаживалась: Рубен, перебравшись со всем своим скарбом в Ниптон, здорово его разгрузил. Вместе с женщиной-гулем, поселившейся здесь несколько недель назад, взял на себя всех легких, не требующих глубоких медицинских познаний пациентов. Дока, говорят, видели на днях улыбающимся. Ходили слухи, что он даже начал шутить. Мальчишка-рейдер встал на ноги – и док настойчиво требовал снять с него обруч. Опасная штука, ей не место на детской шее. Уэсли в отсутствие Эндрю отказался что-либо предпринимать. Быть может, не знал, с какой стороны подступиться к опасному устройству. А может, просто лишних ссор не хотел. – С этим мне все понятно. Последний вопрос. – Эндрю всмотрелся в разукрашенное лицо. – Кто тебе в морду дал? – Я же сказал – забей. Не бери в голову. Рука Эндрю, минуя его волю, принялась изображать пугающе-загадочную штуку – «орбитальный лазер». Херовина, похожая на ракету, болталась в сером пространстве возле шарика с очертаниями континентов. Лупила в несчастный шарик жирным лучом. Микки заверял: один такой залп может целое здоровенное здание превратить в дымящиеся руины. И, ясное дело, никого в радиусе удара не оставит в живых. Главное – тщательное наведение и чтобы спутник в нужной части орбиты был. Вот только для наведения не хватает затейливого прибора, называется «дальномер». Кто-то где-то его просрал, как оно и бывает в серьезных военных организациях. Есть ли возможность без него с компьютеров «Гелиоса» наводиться – этого «Братству Стали» выяснить не удалось. – Я все еще жду ответа. Вокруг шарика, подбитого лазером, одна за другой загорались звезды-колючки. – Да просто… забей. Я сам разберусь. Это мои проблемы. – Нет. Не твои. Это наши проблемы. А я не хочу еще каких-то сраных проблем. Говори. – Карандаш замер, продавил в листе глубокую точку. – Я здесь главный. И я, блядь, приказываю. Взгляд Дантона скользнул по рисунку: – Мне Тереза один раз лист подсунула и сказала: «Что хочешь рисуй». Я хуйню какую-то набросал. Горы там с пиками, скалы вокруг, тропинки зигзагами… Как их помнил. И палатки изобразил. Пытался брамина нарисовать – вышел мутант похлеще кентавров. С рогами. И она, короче, сказала… Типа такие штуки означают, что у меня дикий стресс. Карандаш с тихим стуком упал на стол. – Ты мое терпение испытываешь? Зря. У меня его ни хрена не осталось. – Так об этом я и говорю… Ладно, ладно, – Дантон руки поднял: «сдаюсь». – Но ты скажешь, что я идиот. И я… идиот. Не хотел тебя впутывать. Думал, сам разберусь. Я же все-таки типа из миссии, – от его тона загорчило во рту. – Мы же все тут главные, да? Хер там. Эти уроды говорят, что мое дело с кастрюлями, будто баба, возиться. Не ставят меня ни во что. Эндрю, отодвинув изрисованный лист, откинулся на неудобную спинку, сплел на груди руки: – Я слушаю.

***

Чейз сказал: «Да и похер, она же рабыня» – и был по-своему прав. На молодую рейдершу, отмытую и переодетую, смотреть было даже приятно: не красотка, но симпатичная – с хорошей фигурой и по-хищному привлекательным лицом: нос с горбинкой, острые скулы, большой сексуальный рот. А главное – безотказная, да и кто ее спрашивать будет? Она здесь рабыня, права голоса у нее нет. – Парням расслабляться надо, – Чейз выглядел смущенным, но ни капли не виноватым, – и не только бухать. Девчонок хорошеньких тут днем с огнем не найти. Кто есть – те заняты. Лапша… Это один из наших, кличка такая. Он вообще с какой-то старухой связался. Говорит, в темноте рожу не видно, а в постели она просто огонь. Такие штуки с ним вытворяет, какие даже шлюхам со Стрипа не снились. – Стоп, – перебил Эндрю. – Ну-ка, давай назад. Вы эту девку всей толпой, что ли, трахаете? – Ну, не толпой. И не все. Я сам ее не трахал. Ну, может… один раз или два… В рот считается? – Почему у Дантона глаз подбит? Чейз развел руками: Дантон к нему подходил. Пытался убедить, что девку не надо трогать, но, понятное дело, никто слушать его не стал. – Он говорит, мои парни жратву у него таскают. Девку прикармливают, чтобы сговорчивее была. Я поспрашивал, все говорят, что к складу близко не подходили. Ну и девка заявила, что всем дает задарма. Да не смотри ты так, я не вру. Если не веришь, сам приходи, увидишь. Ей только в кайф. Наверное, не привыкать. А про Дантона я не знаю, – прозвучало искренне. – Парни клянутся, что никто из них и пальцем его не тронул. Дантон тоже не колется, «сам разберусь», говорит. Смотрит на меня так, будто я ему в суп насрал. Ни хрена Дантон не разберется. Ни напора не хватит, ни сил. Его дело за хозяйством приглядывать, а не морду под кулаки подставлять. Тем более из-за отбросов, которым место в зловонной трупной яме. Другое дело – кража еды. От бесконечных мыслей о продовольствии не только сжимался пустой желудок, но и нервно подергивалась щека. Воровали здесь не впервые, но тогда угроза голода не висела над Ниптоном, и если вдруг выяснится, что Дантон прав… – Не хочешь мне это предоставить? – спросил Октавий. Когда Эндрю на площадке для тренировок вывалил все как есть, тот подтягивался на высоком, чуть покосившемся турнике. По блестящей спине перекатывались волнами мышцы, под кожей проступали ветвистые молнии вен. Рубцы после трех долгих сеансов под автодоком из уродливой каши превратились в длинные розоватые кляксы. Вроде и клятый нерв больше не давал о себе знать, не пробивал от поясницы до шеи, не стрелял в грудину, не скручивал болью. – Тебе стоило бы отдохнуть. За последние несколько суток это был уже второй раз, когда Октавий пытался отправить Эндрю на отдых. В первый раз еще во Фрисайде, где в голове перемешалось все: сраный Устин с этой чертовой рыбой, долбаный «Аэротех», глупый мальчишка Лиам, способный не только ткнуть в человека отверткой, но и решительно потребовать его смерти. Микки с огорченной, осуждающей рожей и орбитальный лазер, куда без него. Октавий сказал: Эндрю не помешал бы покой. Хотя бы несколько дней, чтобы привести мысли и чувства в порядок. Или основательная разрядка – что-то такое, что одновременно успокоит, и придаст новых сил. И нет – искать Хьюго и сдирать с него кожу не лучший вариант, он требует физических и эмоциональных ресурсов. Парни Васко маякнут, если найдут. – Я хочу сам, – машинально считая подтягивания, Эндрю щурился: солнце выплыло из-за облаков, а над северным горизонтом опять сгущались тучи, предвещая новый разгул осенних гроз. – Это касается Дантона. А мы с ним все же… почти друзья. На тренировочном поле в присутствии Эндрю Октавий подтянулся идеальные тридцать раз. «Нужно будет помочь – скажи», – выдохнул перед тем, как коснуться ногами земли. Эндрю знал: помощь не помешает. Но не такая. Не та. Вечером, после скудного ужина, он в дурном расположении духа приперся к дому, выделенном под казарму для охранной службы. Защитники Ниптона – впрочем, не все, – здесь не только свободное время за играми коротали, но и спали, и даже готовили себе жрать. На посты выходили по сменам – Чейз четкий график составил. Легионеры, подчиняясь каким-то своим распорядкам, подстраивались под него кое-как. Если верить этому графику, сейчас внутри казармы должно быть человек пять, и вряд ли они будут счастливы видеть незваного гостя… Хотя какого еще «гостя», к херам? Кулак, приготовленный для стука, Эндрю опустил и разжал. Он не гость, а хозяева не стучат. Они просто заходят – спокойно, с холодным достоинством. – Ух ты, – в коридоре его встретил подвыпивший Джон Ракета. Он-то какого дьявола здесь забыл? – Здорово, босс. Чейз говорил, что ты, может, заглянешь. У нас тут все мирно, любой подтвердит. Над его макушкой цеплялся за стену вычурный безвкусный светильник – грязные бутоны с яркими лампочками внутри. Переступив порог комнаты, выстланной матрасами, с мелкими шкафчиками, растыканными по углам, Эндрю остановился. Дыхание перемкнуло, щеки вспыхнули. Он увидел рейдершу – из одежды на ней был лишь ошейник и растянутые, сползшие до щиколоток трусы. Лежа животом поперек тумбы, выдвинутой в центр, она упиралась в нее полусогнутыми коленками, то время как один из охранников – имени Эндрю не знал – размашисто и ритмично трахал ее, пристроившись сзади. Еще один, со спущенными до колен штанами, вцепившись рабыне в волосы, заталкивал член ей в рот. Эндрю видел, как тянутся волосы, обмотанные вокруг крепкого кулака, как напрягается горло – рабыня давилась, изредка издавая тихий натужный стон. Стекали по мокрому подбородку и свисали с него нити слюны, на щеке густо белела сперма, красная лампочка на ошейнике помигивала, подсвечивая ее. – Опа. А вот и босс, – произнес третий, развалившийся полулежа на одном из матрасов. – Ты поглазеть пришел? Или присоединиться? – четвертый расслабленно подмигнул. – Ты не волнуйся, она здоровая, док ее подлечил. – Я… – с языка едва не слетела ложь. Полу-ложь – присоединяться он не желал, но напряглось, щекотнуло теплыми мурашками паху. В голове зашумело, подмышки взмокли. – Я просто проверить. Все ли здесь хорошо, – голос, прозвучавший ниже обычного, тоже подвел. Девка скосилась, сверкнув вытаращенными белками. Охранник еще пару раз толкнулся ей в рот – и, поджав ягодицы, замер, вздернул кривое лицо к потолку. – Я насчет Дантона, – Эндрю смотрел, как из безвольных губ выскальзывает красный обмякший член. Охранник, не обтирая, суетливо заправил его в штаны. – Кто ему в рожу съездил? Вы совсем охренели? Следующий поднялся с матраса, направился к девке, не спеша расстегивая ремень. Тот, кто имел ее сзади, вытащил член и тут же вставил его снова – не без труда, повыше. Девка вздрогнула, дернулась с тонким жалобным звуком. Уперлась в тумбу рукой, и эта рука тут же оказалась заломленной за спину, прижатой к изогнутым позвонкам. С опухших перепачканных губ сорвался хрип, отозвался шипящим «с-сука, заглохни». – Да никто его не трогал, дружище, – охранник, только-только застегнувший штаны, вальяжно подошел к Эндрю, положил ему на плечо ладонь. Ту самую, в которой десять секунд назад он держал свой обслюнявленный хер. – Ты слушай его больше. Он просто же на бабу эту запал, вот и… Эндрю брезгливо сдвинулся: – Убери. Я не знаю… – завороженно наблюдал, как девчонку снова имеют в рот, и она больше не таращит глаза, ее веки прикрылись. – Я не знаю, что вы тут о себе возомнили… Но я вам не Чейз. Если еще хоть раз кто-то любого из наших тронет… Я отвечу на это, – взгляд Эндрю уперся в осоловелые, поблескивающие глаза. – Сам. Твою челюсть док по кусочкам будет собирать. Как мозаику. Эндрю передернулся, когда рука убралась с плеча. – Какой у нас грозный босс. А чего сразу мою? Я ни при чем, – тон охранника Эндрю не нравился. Девка обрывисто взвизгнула, раздался смачный шлепок. Пальцы впились ей в ягодицу, вторая рука, ухватившись за ошейник, не позволяла голову ни повернуть, ни поднять. Эндрю провел языком по сухим губам. Сжал кулак, надеясь слабенькой болью приглушить неуместные ощущения. Не сейчас же, черт подери. Не здесь и не так. – А если я выясню, что он прав насчет еды… Достанется всем. И Чейзу. Потому что смотреть за порядком – его задача. И завязывайте с этим, – кивнул на девку, которая больше ни звука не издавала. В комнате звучали только хлюпанья и шлепки. – Устроили тут бордель. – Так она же не против, – охранник, чей член тыкался девке в горло, потрепал ее по голове, еще больше взлохматив волосы. Хлопнул по щеке: – Детка, ты не же против? – Свой хер сначала вытащи у нее изо рта. Я все сказал. Надеюсь, вы поняли, – Эндрю боком шагнул к двери. До дома он почти что бежал, кусая губы, ловя горящим лицом слабые порывы ветра. Влетев в ванную, хлопнул дверью, набрал в ладони воды. Окунулся в нее, задержал дыхание. Ощутил привкус меди и чего-то солоноватого – наверное, фильтры опять барахлят. Не помогло. Перед глазами мелькали картинки. Как в том старом журнале с рисованной порнографией, который как-то раз попал Эндрю в руки и сильно его удивил. Он прятал этот журнал от Аниты, изредка листая украдкой, и никогда бы не подумал, что простые рисунки способны так здорово возбуждать. Потом выбросил – побоялся, что Анита во время уборки случайно его обнаружит. Да и смысла в нем не было, когда живая красота под рукой. Сейчас же, без красоты, Эндрю, зажмурившись, дрожащими пальцами расстегнул молнию, сдернул брюки вместе с бельем. Бедра. Худые, костлявые бедра с красными пятипалыми пятнами. Ладонь обхватила каменный член. Параллельные линии выпирающих ребер и сплюснутая между телом и тумбой грудь. Эндрю откинул голову, задвигал ладонью. Темные волосы, зажатые в кулаке. Раззявленный рот, в котором блестящий член ходит взад-вперед, будто поршень. Слезы, смешиваясь со спермой, стекают по впалым щекам… – Нет, – вырвалось из пересохшего горла. – Нет, блядь. В шкафчик над раковиной врезался кулак. Другое. Нужно что-то другое. Вспомнить об Аните. О ее крепкой фигуре, ровной загорелой коже, о запахе, которым можно вечность дышать… Острый подбородок, перепачканный в слюне. Рваные сокращения горла – ей нечем дышать, ее встряхивает от рвотных позывов, но все же она не против. Она не может быть против, ведь никто ее, на хрен, не спрашивает. – Да нет же, блядь! Нет, нет, нет. Шкафчик сотрясло от ударов, пальцы вокруг члена сжались. В животе загудело, заныло. Возбуждение ненормальное, нездоровое, похожее на долгий, непрерывный спазм. Чтобы снять его, не помешал бы журнальчик с нарисованными промежностями и сиськами. – Блядь! Шкафчик надтреснуто громыхнул. – Эндрю, – с другой стороны двери, на которой даже хлипкой защелки не было. – У тебя все нормально? – Дьявол, – в груди вспыхнул испуганный холод. – Твою мать. Ну чего тебе надо? Уйди. Минуту назад дом был пуст! – Все в порядке? – пауза. – Не нужна моя помощь? Скрывая хохот, Эндрю вгрызся в кулак: – Нет. Сам как-нибудь справлюсь. Едва стихли шаги и старческий скрип половиц, понял: не справится. Страх быть застуканным испортил все окончательно. «Спазм» рассосался за считаные секунды, оставив противное тянущее ощущение. Пальцы беспомощно тискали сдувшийся член, похожий на дохлую личинку-мутанта, и кровь болезненно билась в висках, проталкиваясь к бесполезным мозгам. – Что ты там делал? – спросил Октавий, когда Эндрю показался в гостиной, все еще взмокший, с неровным дыханием. – Рожу под водой полоскал. Психовал. Лупил по шкафчику кулаком. – Тебе надо… С усталым «заткнись» Эндрю плюхнулся на диван. Уставился в трещины потолка – как давно его в последний раз белили? Побелка отваливается кусками, сыплется на журнальный столик и втаптывается в ковер. Надо бы привести домишко в порядок – и щеколду заодно на дверь ванной прибить. – Ты о личном пространстве слышал хоть что-нибудь? – А ты слышал, что слово надо держать? Я про спарринг. В подвале почти час тебя дожидался. Точно. Ебаный спарринг – и ведь ныло где-то на задворках сознания чувство, будто он, увлекшись событиями, о чем-то напрочь забыл! Эндрю виновато вздохнул, буркнул: «Сейчас пойдем» – и еще с полминуты пялился на трещины в потолочной побелке, пока стук сердца не выровнялся, не стал размеренным и глухим.

***

Ничто не выводит из себя так, как дурацкое «успокойся». От удара в лицо уклониться не удалось. Бликнула сталь – мачете на лету развернулось. Рукоять утонула в мозолистом кулаке – и этот кулак впечатался в скулу с такой силой, что в глазах потемнело и щелкнули шейные позвонки. Голова мотнулась, локти уперлись в стену. Толчок, поворот, толчок. Ушел. Выскользнул из-под атаки, сдирая кожу о шершавый бетон, рванул к своему клинку, который, выбитый из рук, непростительно долго лежал на полу и отвлекал тусклыми пересветами. Получил в бок с ноги – показалось, что ребра хрустнули. Дыхание перехватило в очередной чертов раз. На миг открыл спину – и Октавий повелся. Эндрю встретил его с размаху локтем. Врезал в лицо, шарахнулся от ответа, перехватил руку, вывернул ее так, что еще чуть-чуть – и сложный перелом обеспечен… Прикосновение стали к обнаженному животу заставило его замереть. Очередная долбаная оплошность: будь это настоящим боем, его кишки уже свисали бы до колен. И несколькими секундами ранее получил бы в скулу не кулаком – острое лезвие вспороло бы ее до кости. – Что это было? Ты мне нос едва не сломал. – Октавий расслабился, и два тела не без осторожности расплелись. Струйки крови, стекающие из ноздрей на губы и подбородок, он вытер тыльной стороной кисти, сплюнул красным прямо на пол. – А у меня, кажется… все же треснула пара ребер, – Эндрю скривил разбитые губы и озабоченно ощупал бок. Коснулся пальцами отшлифованных, сглаженных автодоком рубцов – теперь мягких и эластичных, по цвету почти слившихся с остатками здоровой кожи. – Док же меня убьет, если я к нему так припрусь… Ну нет, – выдохнул с отвращением, когда Октавий, шмыгая носом и размазывая кровь по щекам и губам, вытащил из старого, валяющегося под столом чемодана давным-давно припрятанные мешочки с целебным порошком. – Меня от этой дряни тошнит. Я лучше домой пойду, там у нас еще два стимулятора. – Мы разве уже закончили? – Октавий выпрямился, сверкнул торсом, украшенным густыми разводами. Кровь Эндрю вперемешку с его. – Возьми оружие, – кивнул на мачете. – И мы продолжим. – Я не хочу. Я устал. – Хочешь. Не устал. Бери свой клинок. – Нет. Мне надо ребра проверить. Сегодня я не готов… Договорить не успел. С равнодушным «дело твое» Октавий взмахнул мачете – и жизнь Эндрю спас сильный, чистый рефлекс. Один из тех, которые в долю секунды мобилизуют дремлющие резервы и заставляют тело совершать вещи, невероятные со стороны. Как ему удалось уклониться, каким образом он устоял на ногах, как, преодолев пространство и время, в долю секунды метнулся Октавию за спину, уходя от сверкающей стали, Эндрю и сам не понял. В следующий миг колени его подкосились – лезвие просвистело над головой. Тело рухнуло, сгруппировалось, ободранный локоть толкнулся в пол. Рывок, перекат – пальцы вцепились в деревянную рукоять, и от ответной атаки Октавий был вынужден отшатнуться, его маневр превратился в защитный блок. – Ты спятил?! – голос треснул, во рту пересохло. – Ты меня чуть не убил! – Но не убил, – Октавий не остановился, но отступил. Двигался неторопливо по кругу, словно прицеливался, выжидал. – Какого хрена?! Это же чертов спарринг! Я не согласен тут сдохнуть. – Тогда защищайся в полную силу. – Да ты… Ты спятил. Что ты делаешь? – Сражаюсь. Как воин сражается с воином. – Но я… Ему снова не дали договорить. В намерение Октавия его прикончить Эндрю, конечно, не верил. Не верил мозгом, не верил сердцем, но телу было плевать. Оно, защищаясь, поначалу ушло в глухую, эффективную оборону, отбивая удар за ударом, уклоняясь от резких атак. Затем – в нападение: оказавшись возле стола, Эндрю схватился за первое, что подвернулось под свободную руку. Пустая тяжелая пепельница полетела Октавию в лицо. Он отбил ее – приоткрылся на миг. Этого было достаточно, чтобы лезвие, проскользнув под локтем, чиркнуло наискось – от подмышки до солнечного сплетения. Октавий не среагировал. Следующий удар от него пришелся не в живот, как ожидалось, а в пах. Правила спарринга окончательно полетели к черту. Не хватило секунды, а может двух, чтобы справиться с острой болью, чтобы заставить слушаться подкосившиеся ноги. Ярко вспыхнуло в голове, тело замерло и согнулось, рука с мачете вскинулась в попытке закрыть лицо – и крепкие пальцы сомкнулись вокруг запястья. Крутанули его с такой силой, что сквозь боль пробился хруст. На подсечку Эндрю уже не среагировал – упал на колени, затем рухнул ничком. Вместо того, чтобы разбить лоб о бетон, ткнулся им в мягкое – Октавий успел подсунуть ладонь. Надавил, задирая лицо Эндрю к пыльному потолку, уперся коленом в выгнутый позвоночник. Вывернутую горящую руку с силой прижал к спине – точь-в-точь как у разложенной поперек тумбы рабыни. – Блядь, – просипел Эндрю. – Больно… – Я знаю, – прошелестело в ухе. – Терпи. Когда поймешь, что выхода нет, сдавайся. – Сукин… сын… Хребет затрещал. Кожа на горле так натянулась, что готова была прорваться на кадыке. И тогда прозвучало это омерзительное, скрипнувшее по раскаленным нервам, тихое «успокойся». – Я тебя… на хер… убью… Тело скрутило, что-то горячее растеклось по голой спине. – Ну. Говори. Давай же. Кровь. Это кровь льется из раны Октавия. Лезвие вошло чересчур глубоко. – Эндрю, пожалуйста, – щекотнуло барабанную перепонку и встряхнуло похлеще электрошока. Эндрю дернулся, чуть не завыл. – Сдаюсь, – прохрипел. – Отпусти. Отвали от меня. Немедленно, – выдохнул с яростью. Его тело тут же свободно распласталось на испачканном кровью полу. Смешавшись с пылью и нанесенным снаружи песком, размазанные капли выглядели грязно-бурыми. Рейдерша тут полночи будет все отмывать. – Ты ведь понимаешь, что я не причинил бы тебе вреда? – На хуй, – Эндрю с трудом поднялся, прижал ладонью клубок колючей проволоки, угнездившейся в животе. – На хуй пошел. Вытер разгоряченное лицо, смахнул набежавшие слезы – рука опять полыхнула огнем. Взглядом поискал майку, в пылу сражения кто-то смахнул ее со стола. Свою Октавий, скрутив жгутом, прижал к обильно кровоточащей ране – такую недостаточно присыпать слабеньким порошком. – Видишь? – поднял взгляд. – Когда нет выхода, ты можешь сдаться. Все силы, что оставались, Эндрю вложил в последний на сегодня удар. Этот вечер был похож на огромный кусок дерьма. Ни поужинать как следует, ни подрочить, ни подраться, еще и док устроил разнос. Влетело обоим – Эндрю раньше не слышал, чтобы кто-то повышал голос на Октавия. Док назвал их тупоголовыми эгоистичными кретинами, спросил у Октавия: «Где были твои мозги?» Пообещал: Эндрю в следующий раз уже просто пристрелит, чтобы не тратить время, силы и драгоценные медикаменты. «Надо было к Рубену обратиться», – шепнул Октавий, пока док отходил за шиной, чтобы зафиксировать кости предплечья на время действия стимуляторов. Октавий перестарался с выкручиванием руки. После заката с севера налетели клубы пыли – за порогом клиники Эндрю глотнул ее от души. Закашлялся, сунул нос под воротник свежей майки. Дожидаться, пока к нему присоединится Октавий, не стал. Плелся домой, погруженный в болото внутри своей головы. Встретив по дороге легионера, машинально кивнул. Тот, как ни странно, отсалютовал, а чуть позже возле тропы, проложенной между лачуг, Эндрю перехватил Чейз – с таким видом, будто случилось непоправимое. Рейдерша подавилась членом и умерла? – Мне только сейчас сообщили, – Чейз теребил звонкую пряжку брони, – что Патрик еще утром пропал. Сандерс про него спрашивал, но он постоянно спрашивает, никто внимания не обратил. А тут мне сказали, что после ужина Сандерс подорвался на поиски. Эндрю был рад, что воротник скрывает лицо. Сделал вид, что кашляет, чтобы спрятать идиотский смешок, ведь нет ничего смешного в пропавших подростках – и это он еще не придумал, как о Лиаме всем рассказать. – А второй? – спросил. – Мартин? Ушел вместе с Сандерсом? – Нет, – ответил Чейз. – Мне сказали, Сандерс ушел один. Даже охотников своих не стал дергать. Может, ничего страшного, конечно, но все равно… Стоит ребят поднять и окрестности прочесать? Не мог же пацан убежать далеко. Как считаешь? Эндрю, захлебываясь в теплом вечернем дерьме, никак не считал. И о Патрике, положа руку на сердце, совсем не тревожился – тот приобрел устойчивую привычку таинственно исчезать, а его отец, обладающий феноменальной бдительностью, всякий раз его находил. Он не Лиам. С концами не потеряется и вряд ли вляпается в беду. – Не делай пока ничего. Подождем до утра, – надеялся ночью заручиться советом Октавия. Тот ночевать не явился. Эндрю долго ворочался и прислушивался к каждому шороху: вдруг скрипнет входная дверь? Они не поссорились, просто у обоих настройки сбились, расшатались ослабшие тормоза. Несильно и ненадолго – с каждым может случиться. До клиники они добрели вместе, даже перекинулись парой фраз. Октавий сказал: «Мне жаль, я не хотел», когда док, осмотрев Эндрю, предположил трещину в лучевой кости. Эндрю и сам беспокоился: не сломан ли у Октавия нос? А если вдруг сломан – не в первый же раз, не стоит придавать этому большого значения… И вот Октавий не вернулся домой. Какого черта вообще? Не сбежит же он как бестолковый пацан, оставив все вещи, не взяв с собой даже оружия. Для таких глупостей нет ни повода, ни причин. В воображении Эндрю бывший преторианец с гордо выпрямленной спиной удалялся в ночи по шоссе, ведущему к горным вершинам. Торжественно, многозначительно – так, что хотелось выкрикнуть вслед «ну и вали!». И разум постепенно стал погружаться в эту фантазию – скорее тревожную, чем приятную, оттого сон не шел. Время, по ощущениям, перевалило за полночь, когда со стороны коридора донесся звук: постучали. Сначала негромко и деликатно. Потом с силой, отчетливо, три раза подряд. Эндрю ожидал увидеть за порогом Октавия – он ведь не знает, что дверь незаперта. В блеклом свете старой луны и звезд мялся сонный, кое-как одетый док – торопился, пуговицы на рубашке застегнул косо, неправильно. – Извини, что разбудил. У нас тут история. Дерьмовый вечер закончился. Началась дерьмовая ночь. В клинике вместо ярких потолочных ламп горел небольшой торшер. Мартин Сандерс стоял рядом с ним – руки по швам, взгляд в стену, ни единой эмоции на отсутствующем лице. В мятые брюки заправлена рубаха, застегнута на все пуговицы – правильно, аккуратно. – Вот. Он написал, – док передал Эндрю лист, на котором печатными буквами было выцарапано: «Мистер Нолан». – Охрененно, – Эндрю поскреб в затылке. Тупой, механический жест. – И что тут произошло? – Я, как обычно, спал наверху. Двери в клинику не закрывал. Я никогда их не закрываю, внизу все равно нечего воровать. А Деннис там, где палаты, ночует. Чтобы все время быть начеку. Хроническая бессонница доку сыграла на руку: он не слышал, как открылась входная дверь, но металлический скрежет выдвижных ящиков трудно с чем-либо перепутать. – Я поначалу думал, что Деннис пришел. Но он бы свет включил, а этот, – кивнул на Мартина, – шарил на ощупь, без света. Когда я спустился, он даже не пытался сбежать. Я спросил его, что он ищет, дал ему карандаш и бумагу. Он написал только это, – док указал на лист. Эндрю снова окинул Мартина взглядом. С виду пацан как пацан. Даже парень уже – молодой, но пока не взрослый. Жидкие усики в слабом свете темнеют над верхней губой, под глазами глубокие тени, на лбу поблескивает испарина – нервничает или болеет? – У тебя жар? Ты взять лекарства хотел? Мартин не шелохнулся. – Почему ты не мог просто спросить? Написать на бумаге. Давай, – Эндрю положил лист на стол. – Напиши, что тебе нужно. Что у тебя случилось. Ты же хотел в моем присутствии об этом… сказать. Или я позову охрану, – с угрозой. – Когда твой отец вернется, он вряд ли обрадуется. По лицу Мартина пробежала тень. Он сделал шаг, склонился – чуть неуклюже, будто что-то ему мешало. Взял карандаш, просверлил в листе пару дырок застывшим взглядом. Выписал под «мистером Ноланом» одно слово: «Наедине». Док зевнул протяжно и заразительно. Покосился на циферблат настенных часов. Тот показывал половину первого – время нешуточно позднее. – Ладно, – Эндрю все понял. – Идем. Кстати, – глянул на дока, – Октавий не в клинике ночевать остался? Нет? Ну что же… В конце концов, есть еще ратуша и общежитие для гостей. – Знаешь, – по пути к дому Эндрю будто сам с собой разговаривал, – день выдался сегодня отвратный. И я только-только стал засыпать. А еще есть хочу. Настроение паршивое, поэтому эти твои херовы фокусы… Мартин отставал на полшага. Дышал тяжело, как подраненный кротокрыс. Дома Эндрю включил свет на кухне, принес из гостиной исчирканный неважными заметками лист. Перевернул его чистой стороной, поставил на плиту старый пузатый чайник – можно фальшивого кофе выпить, все равно поспать не судьба. – Пиши, – всей душой веря в чудо, рыскал по шкафчикам в поисках хоть чего-то съестного. – Как умеешь. Раз ты всех поднял среди ночи… Чуда не случилось, съестного не обнаружилось, полки и шкафчики были пусты. – А какого… хрена ты делаешь? – обернувшись, Эндрю остолбенел. Вместо того, чтобы прилежно писать, Мартин расстегивал пуговицы на рубашке – одну за другой. Во взгляде, устремленном в упор, читалось не то отчаянье, не то вызов. – Так, – Эндрю встряхнулся. – Погоди. Что ты… Господи, это что? За последние дни он видел немало вещей, которые видеть совсем не хотелось. В этот раз стоял и таращился на красно-лиловый кровоподтек. На несколько сливающихся кровоподтеков – с обеих сторон они расплылись по вздувшимся ребрам, коснулись солнечного сплетения, почти добрались до ключиц. Местами чернели округлые пятна – такие остаются от тяжелых прикладов или увесистых кулаков. Ребра Эндрю после спарринга не по правилам выглядели здоровее. – Знаешь, это… Надо к доку вернуться. Тут дело серьезное, я помочь не смогу. Как… Как ты ходишь? Как дышишь вообще? Это давно? Твой отец видел? Кто это сделал? Или… Подожди, подожди… Выражение лица Мартина изменилось. Губы поджались, сморщилась кожа на лбу. – Черт меня подери, – Эндрю схватился за голову: соображает она сегодня чертовски туго. – Это сделал он? Твой отец? Вот же… – проглотил слишком поспешное, слишком преждевременное «ублюдок». – Короче, я сейчас за доком схожу. Ты пока сядь. Или постой, если тебе так легче… – Не надо. – В дверном проеме возникла невидимая стена. Эндрю в нее с размаху влетел – так, что в башке заломило по-настоящему. – К доку не надо. Прошу. Нет смысла спрашивать то, что и так очевидно. Эндрю удержал за зубами бестолковое «ты говоришь?». Поняв и приняв, что эта ночь добьет его окончательно, развернулся: Мартин пялился на него и морщил лицо – так делают живые люди, когда им чертовски больно. Мартину было больно, он больше этого не скрывал. Прижал ладонь к ребрам и сквозь гримасу выдал: – У тебя неверная информация. Никакой он мне не отец.