Звезды на дне колодца

– Энди, приятель. Я всей душой за тебя. За всех вас. Я ж тут давно и всякого навидался… Ну и каждый не без греха. Я вообще как считаю. Пока дышишь, ошибки можно исправить. Я прав? Ну скажи: я ведь прав? Эндрю смотрел мимо, за плечо Джона Ракеты, на тропы-лазейки, огибающие лачуги. Слова едва различал: был слишком сосредоточен на делах поважнее. Тут каждое дело важнее всех остальных. – …и я у них там поспрашивал. Ну, вчера. После того, как ты ушел. Мы выпили еще, языки развязали, поболтали по-свойски… Ракета, подхвативший Эндрю под локоть на пути к дому Сандерсов, был настойчив: проходу не дал, оттащил подальше от набирающей обороты утренней суеты. – Короче, Дантон не врет. Эти мудилы действительно припасы таскают. И не только для девки. Понемногу, уже давно. Один из них замки вскрывать мастер, я могу тебе имя сказать. Все имена, их там не особо много. Но только… – дыхнул несвежими зубами и табаком. – Там пара человек одну штуку дерьмовую обо мне знают. Если прессанешь, могут сболтнуть. – Ты Сандерса не видел? По земле проползло темное пятно – тень от мелкого облака. – Джека? Не видел. Говорят, один из его парнишек пропал… Но слушай. Слушай, приятель, я сейчас не об этом. В общем, если я тебе эту штуку скажу… А потом скажу, кто припасы ворует. Тогда одно другое вроде как… компенсирует? Да? Типа я сначала херни натворил, а потом доброе дело сделал, сдал воров. И мне ничего не будет? Эндрю рассеянно кивнул. И покачал головой. Что несет этот тип? О чем он вообще? – Даешь слово? Ну… Короче… Прости, приятель, это я ту казарму сжег. Взгляд Эндрю, переползающий с лачуг на рыжие тропинки и обратно, уперся в обломанный шифер карниза. Задержался на кромке. Соскользнул к бородатой роже – почти комичной с этим испытующим выражением и тревожными всполохами на дне зрачков. – Что? Ты? – совсем не такой реакции Эндрю ждал от себя. – На хрена? – Да… Я же тогда вас не знал. Смотрел, как вы тут под Легион стелитесь. Как угодить им пытаетесь. Злился и все вспоминал… Девочку ту. Помнишь, я говорил? Эти сволочи ее, маленькую, вместе с остальными распяли. Это дочка племяша моего была. Племяш в банде бегал, а я всякое таскал им на продажу. Химию, патроны, стволы… В тот день я только жратву и немного бухла привез. Меня обыскали, не тронули. Племяш в рейде тогда был, вот и выжил. Он и еще парочка его корешей. Вот лучше б их грохнули, прости меня Господи… Мне девчушка эта до сих пор, бывает, ночами снится, сколько водкой ни заливай. И я тут увидел, как вы под них стелитесь. – Тревога в его взгляде росла, неопрятные брови все выше взбирались на пористый лоб. – Выпил и психанул. Горючку-то собрать дело плевое. Потом уже сообразил, какое сделал дерьмо. Когда мозги прояснились, а ты с приятелем под раздачу попал… – И ты ничего не сказал. Ты смотрел. И не сказал ничего. – Я сказал бы. Клянусь, если б все зашло далеко, сразу сказал бы. Он мялся, как мальчишка перед опытной проституткой, – не напуганный, просто до абсурда смущенный, будто не в преступлении тут сознался, а открыл какой-то грязный личный секрет. Резким безотчетным ударом в солнечное сплетение Эндрю сложил его пополам. Или не безотчетным. Если бы он себя не осознавал, двинул бы не под дых, а в челюсть. Или в висок. Прошло две минуты. Или вроде того. Время сейчас не имело значения. Эндрю терпеливо дождался, пока Ракета продышится, выпучив покрытые сеткой капилляров глаза. Вены на черепе сдулись, багровая рожа, смятая, как ветхий журнальный лист, расправилась. – Это все? – просвистело едва-едва. – Нет, не все. Найди Октавия. Он должен быть где-то здесь. Должен. Еще как должен. Ему же не четырнадцать лет. – Расскажи о припасах. Назови ему имена. Скажи, что я больше не ограничиваю его полномочия. Пусть действует как посчитает нужным. Но Чейза не трогать – с ним я сам разберусь. – А про… – Ракета кашлянул, втянул воздух со свистом, хлопнул себя по брюху, потер его сквозь тонкую ткань. Больно ублюдку. Таким ударом – точечно, ровно по сгустку нервов – можно как нехрен делать вогнать в болевой шок. Но Эндрю чертовски хорошо себя контролировал. Был удивительным образом собран и уравновешен для человека, реальность которого минувшей ночью с оглушительным треском разорвалась по швам. – Хочешь и ему исповедаться? Рискни. Но учти: возможно, сегодня он будет не в духе. «Если он вообще будет…» Конечно же будет. Он обещал. Никуда он не денется, не исчезнет, поглощенный голодной пустошью. – Так он же по-любому узнает. – Разумеется. И вот еще. – Эндрю недолго подумал. – Ты здесь не один такой. Здесь у каждого Легион что-то отнял. Даже у меня. Даже у Октавия. Нормальную жизнь. – И здесь каждому второму разное дерьмо снится. Но нельзя жить только этим дерьмом. Вали, – махнул. – И постарайся в ближайшие дни на глаза мне не попадаться. Как оптимистично – «ближайшие дни». Эндрю ничего не понимал в радиосвязи. Знал, что есть вышки, – одну вон отсюда видно, торчит за коричневыми скалистыми буграми. Есть какие-то станции, в них куча всякого оборудования. Есть маленькие коробочки с кнопками, ручками и антеннами – из их динамиков льется музыка, иногда кто-то говорит. Кто-то, кто сидит за черт знает сколько миль, – это выглядит и звучит как настоящее чудо. Как орбитальный лазер или близко к нему. Уэсли в своей заставленной потрепанным оборудованием радиобудке с порога радостно сообщил: техника заработала, ловит все. Осталось протестировать связь на расстоянии, для этого он уже отправил пару человек в Гудспрингс, еще двое собираются в северные районы. Портативными радиоприемниками разжиться бы – вроде ими пользовались рейнджеры НКР, должны где-то на складах или на свалках в мусоре заваляться. – Ты Сандерса сегодня не видел? – Старшего? Вроде нет. Я знаю, что Патрик пропал, Чейз еще с утра говорил… Наверное, это как боль. Когда кого-то пытают, всегда начинают с малого – рвут ногти, ломают пальцы, прикладывают раскаленный металл и смотрят, как кожа под ним прогорает до самого мяса. Ведь если отпилить человеку ногу или вырвать зубы один за другим, он потом уже ничего не почувствует. Эндрю ночью отпилили обе ноги. Поэтому, когда в ответ на «ты мне доверяешь?» Уэсли шевельнул безысходно-пустым рукавом, он ничего не почувствовал. При виде кривой усмешки, растянувшей худое лицо, не дрогнул ни один нерв. – Ты меня про Реган хоть раз спросил? Неожиданный поворот, но Эндрю в него вписался. Он спрашивал – как минимум один раз. Единственный раз, потому что… а когда вообще спрашивать? Они с Уэсли не разговаривали по душам, не считая той гулянки в честь открытия салуна, но судьба Реган – явно не то, о чем тянет болтать в разгар пьяного торжества. Уэсли напомнил: «Она же меня спасла». Девчонка, о которой Эндрю почти не думал, несколько раз спасала однорукого толстячка, ведь друг без друга они бы там не протянули. У них там больше не было никого, вот и вцепились один в другого – крепко, бескомпромиссно. И они переспали. Конечно же, они переспали – не по любви, не из страсти, но с обреченным отчаяньем, разделенным на двоих. – Можешь представить? Я – и она. Я же еще в Лимане на нее так смотрел… Говорил себе: «Нет, толстячок, не в этой жизни». Желания иногда сбываются. Лучше бы не сбывались. Эндрю молчал, ему ничего было сказать. – Когда воины консула явились, она с постели едва поднялась. Рустик велел ее выпороть как рабыню. За день до того. Он ведь тоже с ней спал. Реган говорила, это был твой совет. Ты ей сказал, что надо понравиться Рустику, – голос Уэса был холоден, как и его лицо. – Она делала то, что он велит, а он разрешал ей со мной возиться. Но я думаю, после этой истории он меня убил бы. Или вторую руку мне отрубил. Если бы воины консула не пришли и не спросили про медсестру из миссии. А ведь Чейзу нравилась эта хорошенькая медсестра. Точно нравилась – он спрашивал про нее, и глаза его то бегали, то застывали. Досталась она не «хану», а однорукому тюфячку. И параноику Рустику, но это было дьявольски предсказуемо. – Я не знаю, как она уговорила их, чтобы забрали меня. Не знаю, что она ему пообещала. Но я даже не спорил. Я хотел бы поспорить, просто… не смог. Потому что иначе меня прикончили бы. Без Реган я Рустику на хрен не сдался, а вдвоем он нас точно не отпустил бы. Думаешь, брат, я трус? Я слабак? Слабак не выдержал бы три операции без наркоза. – Я голову всем подряд пытаюсь забить. Лишь бы не думать… Хрен с ней, с рукой! Одна, две… Если привыкнуть, почти нет разницы. Разве что ломит и чешется иногда там, где ломить и чесаться уже не может, но док сказал, что это пройдет. Но Реган… Она же могла уйти! И быть сейчас здесь. Но вместо этого меня с ними отправила. Знала, что иначе я не жилец. Я вторую руку сейчас отдал бы. Я все отдал бы! Но у меня нет ни хрена. И друга у меня больше нет. Потому что друзья в дерьме не бросают. – Я в твоем рюкзаке баффаут нашел. Мозг легко уцепился за давние никчемные оправдания. Эндрю даже тормознуть себя не успел, а через секунду было уже поздно – пришлось рассказывать про жалкую зеленую крошку, которую Дантон зорко приметил среди выпавшего в песок барахла. – Черт… – Уэс рассмеялся. Смехом, похожим на предсмертное карканье подбитой вороны. – ЭйДжей, не поверишь. Это не мой рюкзак! Я его на складе у нас нашел. Ну, на том, где беженцы вещи иногда насовсем бросали. У меня и постирать его времени не было, не то что в каждую складку заглянуть. Он же здоровый такой, крепкий, вместительный. У меня такого отродясь не было. Это не мой рюкзак, – смотрел прямо, и во взгляде его плескалось веселье. – И баффаут не мой. Эндрю сказал: «Понятно». Понятнее просто некуда. – Ты так и не ответил на мой вопрос. – На какой? – вскинулся Уэс. – Про доверие? А ты сам-то когда-нибудь мне доверял? Столько лет лапшу мне на уши вешал. А я верил как идиот. Думал: «Какой ЭйДжей сильный! Столько пережил, а держится как скала. Не то что несчастный алкаш Дантон, который из кабинета Терезы не вылезает». Неужели ты не мог мне, своему другу, правду сказать? Как скала. Он, Эндрю Нолан, тоже может быть как скала – если захочет, если правильно сложится мотивация. …если кто-то отпилит ему ноги ржавой пилой… Вокруг пухлых губ Уэса собирались глубокие складки. Раньше их не было. – Спроси о чем хочешь. Отвечу честно. Время не имело значения, но там, за хлипкими стенами радиобудки, город, должно быть, уже проснулся, а чертов придурок Ракета давно разыскал Октавия. Октавий же никуда не делся, ведь так? И будет отлично, будет просто великолепно, если он справится в одиночку, если сегодня Эндрю никто не станет тревожить по любому вопросу – невероятно важному, разумеется. «Октавий знал про Сандерса? Он же не мог не знать?» – Я без понятия, о чем спрашивать. Лучше сам мне что-нибудь расскажи. Какую-нибудь историю. Из твоего реального прошлого. – В Нью-Рино я трахался с женщинами, а они мне за это платили, – вылетело до того, как Эндрю успел все обдумать. Вот это мозг. Вот это молодец. Как и тело, способен действовать на рефлексе. – В смысле… – Уэсли оторопело моргнул. – Это как… – Да. Что-то вроде того. Были свои нюансы. Про бои в Рино я, кстати, не врал. Правда, я не говорил, что в ту пору таскал рабский ошейник. Не девять лет. Девять месяцев. Но впечатлений набрался на всю жизнь. Под выжидающим взглядом Эндрю сделал пару шагов возле прибранного, уже не заваленного деталями стола. Размял мышцы, расшевелил суставы. Пахло кофе и жженым пластиком. – Еще что-то? Про реальное прошлое? Я служил в Легионе, участвовал в сражениях и убивал людей. Не только чужих солдат. Кого угодно – на кого мне указывали. И я не хотел об этом кому-либо в Вайоминге говорить. Но это не значит, что я во всем был с тобой неискренен. Я действительно все эти годы считал тебя своим другом. И мне нравилась спокойная жизнь в Лимане. И Аниту я люблю. Она, кстати, в курсе всего этого про меня. Узнала от меня, когда завертелось с миссией. Что-нибудь еще рассказать? «Чего-нибудь» на разговоры до самой ночи хватило бы. Хранился в глубинах сознания раздувшийся ящик с пыльным заразным дерьмом, который открывать не тянуло, но поздно – замок уже сорван. – Хочешь честности? Хорошо. Я не мучаюсь из-за Реган, – уставился Уэсли в глаза. – Я даже толком ее не знал. Помню светлые кудри, классную задницу и красивую грудь. Извини, – рот дернулся, но улыбки не вышло. – Помню, что она из магнума круто стреляла. И что Чейз на нее запал. Анита иногда с ней болтала в Лимане. Это все. Поэтому я про нее и не спрашивал. Я не знал, что она так много для тебя значит. Но поверь, если бы знал… – С чем ты ко мне пришел? – перебил Уэс, и его голосом можно было бы заморозить воды реки Колорадо от одноименного штата до разрушенной Мексики. – Спрашиваешь про доверие. Есть проблема? Выкладывай. То ли проникся хладнокровной, размеренной откровенностью, то ли просто устал от нее. Эндрю потратил пару мгновений на размышления. – Нет, – решил. – Тебе это ни к чему.

***

В городе разразился скандал. Эндрю уловил его отголоски, когда вышел на главную улицу – местные сбились в кучки, оживленно гудели. Одинокий легионер, выруливший из-за гостевого дома, сбавил шаг, отсалютовал. – Ну-ка, стой, – Эндрю преградил ему путь, а сам краем глаза поглядывал: дверь в казарму охраны распахнута, на петлях криво висит. Что-то похожее на густой кровавый развод поблескивает на сколоченных крест-накрест досках. – К чему этот официоз? – Ты здесь главный. Центурион Келси передал тебе право командования. – Неужели? – Эндрю порылся в памяти: вроде бы парень прав, Келси что-то такое сболтнул не то всерьез, не то в шутку. – И что это значит? Вы типа и правда подчиняетесь… мне? – Так точно. – А раньше мне никто не мог об этом сказать? За ночь он утратил способность чему-либо удивляться. – Прошу прощения, – отчеканил солдат. Возле казармы появилась рейдерша с тряпками и ведром. И мальчишка – его голова понемногу обрастала светлыми волосами. – Вы будете делать то, что я прикажу? – Так точно. Мальчишка вытирал кровь с крыльца, девка скрылась внутри. – А что ты думаешь об Октавии? – Он дезертир. Преступник. – Он был офицером Легиона. Преторианцем великого Цезаря. Прояви, мать твою, уважение. «Сколько раз ты сам вчера съездил ему по роже? Сколько раз ты его послал?» – Так точно, проявить уважение, – согласился робот с неподвижным, похожим на человеческое, лицом, остроскулым и длинноносым. Нет. Он не робот. Ни хрена он не робот – там, под бесстрастной маской, под слоем нарочитого, выдрессированного безразличия, мыслит и чувствует живой человек. Правилами, уставами, воспитанием сжат и заперт, как узник в клетке. – Если, – Эндрю тщательно выбирал слова, – я отдам вам приказ подчиняться Октавию, вы его выполните? – Так… точно, – что-то мелькнуло в рыжеватых глазах. – Но… Разве он по-прежнему в своем звании? – Нет. А я офицерских званий вообще никогда не имел. – Нам теперь следует ему подчиняться? Один из охранников показался возле низкой изгороди, за которой росли, наливаясь обжигающей горечью, зеленые и сочные конусы халапеньо. Идиоты. Нет бы кукурузу или банановую юкку сюда пересадить. Заметив «босса» в компании легионера, охранник притормозил. Махнул, указал в сторону клеток, но подходить и о чем-то докладывать постеснялся. – Нет. Пока не следует, – успокоил Эндрю солдата. – Иди куда шел. Vale. Их было трое. Целых три крысы – напялили шкуры сторожевых псов, втерлись в стаю, сошли за своих. Один замки взламывать так наловчился, что не оставлял никаких следов – ни на продовольственном складе, ни в ратуше, где общие припасы хранились. Еще один на подхвате. Третий – за главаря. Вечером накануне он невозмутимо трахал рейдершу в рот и делал вид, что ни о чем не беспокоится. Его повесили внутри клетки на толстом потолочном пруте. К появлению Эндрю над вытекшей из штанов лужей уже вился рой мелких мух – они быстро слетаются на кровь и дерьмо, чуют мертвых. Октавий, обогнув труп, приблизился, поздоровался как ни в чем не бывало – и снова эта сосущая пустота внутри. Ни радости, ни облегчения. «А я ведь думал, что ты свалил. Что ты кинул меня и ушел в ночи навстречу горным вершинам». – Как я понимаю, они не только для девки еду у нас воровали? – Эндрю кивнул на повешенного. Октавий с привычной невозмутимостью подтвердил: не только еду. И не только для девки. Когда-то давно они склад в ратуше обнесли. Украли плазменную винтовку, батареи к ней, обычные патроны и сухпайки. Из восьми винтовок, которые сюда доставил сын консула, они успели спереть две. Из города утащили и в тайнике спрятали. Сказали, там много всего лежит. – Я уже отправил туда людей. Один из них тоже пошел, место покажет. Ворот его рубашки был испачкан в крови. Она въелась красно-бурыми пятнами в застиранную ткань, заляпала грудь, размазалась по мятым брюкам. – А третий? – Эндрю старался не замечать пару десятков зевак, которые будто мошки слетелись к месту событий, с испуганным недоумением таращились на дохлую «крысу» и пока что не спрашивали ни о чем. – Третьего я велел привязать к кресту возле ратуши… Чейз идет, – Октавий глянул мимо Эндрю. – Наверное, все готово. – К чему готово? Чейз подошел, пробормотал что-то вроде «Энди, я был полным дебилом, прости». В ответ на молчаливый вопрос Октавия так же молчаливо кивнул. – Перед Дантоном извиняйся, – Эндрю обежал взглядом зевак: Дантона среди них не было. – Что собираетесь делать? – Я его выпорю, – произнес Октавий настолько буднично, что стало почти смешно. – И второго, когда вернется. А когда они встанут на ноги, вышвырну их из города. Мне кажется, это называется «компромисс». Между тем, что я сделал бы в иных обстоятельствах, и тем, что могу себе позволить здесь. «Я же дал тебе полную свободу действий». – Нет, – решил Эндрю. – Не ты. Этим займется Чейз. Чейз не хотел. Одно дело в челюсть двинуть, отпинать по почкам в честном бою, череп раскроить бейсбольной битой. Другое – взять в руки плеть и на глазах у целой толпы превратить чью-то спину в кровоточащее месиво. Особенно если с «кем-то» еще вчера ты болтал по-приятельски, шутил и выпивал. Пусть даже он оказался чертовой крысой. – Я не хочу, – шепнул Чейз, когда Октавий, покопавшись на складе тренировочного инвентаря, принес и сунул ему в руки плеть. Добротную, крепкую, свитую не из проводов, а из кожаных ремешков, с красноречиво обтрепавшимися хвостами, на кончиках которых вздувались мелкие узелки. Эндрю ответил: – Никого не ебет. – Или так, – добавил Октавий, – или плеть возьму я. Когда закончу, ты займешь его место. Такой вариант развития событий Чейзу тоже не пришелся по душе. Он даже не знал, как эту штуку держать. Крутил ее, перехватывая рукоять то за середину, то ближе к краю. Его первый замах вышел слабым и неуклюжим, кожаные хвосты бестолково скользнули по обнаженной спине, и охранник, привязанный рожей к столбу, не вздрогнул, не вскрикнул. – А сколько… Сколько раз бить? – Чейз обернулся, нашел взглядом Октавия. Эндрю вдруг понял: рядом нет ни одной души. Они с Октавием застыли под серым небом, едва ли не в центре широкой асфальтной ленты, а вокруг них – пустота. Зеваки жмутся к обочинам и домишкам, двое легионеров наблюдают с расстояния в тридцать шагов. Док на представление не явился, но Рубен пришел. И Нейт тоже где-то здесь трется, Эндрю видел его – все такого же странного и одноглазого, с отсутствующим выражением на вялом лице. – Пока я не скажу «достаточно», – Октавий скосился на Эндрю, и тот кивнул. Чейз размахнулся и ударил второй раз. А потом третий, четвертый. После пятого охранник выгнулся, издал какой-то слабый, едва различимый звук. На его спине проступили первые красные полосы, но Эндрю знал: такой плетью можно и кожу, и плоть под ней глубоко и смачно вспороть, если обращаться умеючи. – Я должен извиниться за то, что было вчера, – Октавий выловил паузу между ударами. Кровь на его одежде окончательно высохла, взгляд следил за движением тонких кожаных хвостов. Чейз морщился, кривился при каждом ударе. В конце концов вымученная гримаса приклеилась к его лицу. Спина охранника раскрасилась багровыми линиями, но все это было не то, все не так. – Где ты ночь провел? – В ратуше. В бывшем кабинете мистера Кита. Там есть диванчик. Он так и сказал – «диванчик». Эндрю улыбнулся уголком рта. – Подумал, если приду домой, может случиться ссора. Я не хотел с тобой ссориться. Действительно. Зачем ссориться, если любое невнятное напряжение можно снять хорошей дракой, заглушить травмами средней степени тяжести, переломать друг другу кости, раскроить носы? – Заткнись! – раздалось у столба. – Закрой пасть! Сам ты урод! Я вам, блядь, доверял! – плеть рассекла воздух, обрушилась на обнаженную спину. – Я вас защищал! А вы меня, ублюдки, подставили!.. В голосе Чейза звенела обида, бушевала ярость. И пот с него тоже лился ручьем. – Вы!.. Удар. – Меня!.. Еще один. – Уроды… Голос надломился, Чейз согнулся и замер. Свободной рукой обтер взмыленное лицо с налипшими волосами. Хвосты плети мазнули по пыльной земле. – Иди, – Эндрю велел вполголоса. – Покажи ему. Иначе он скоро выдохнется. «Или расплачется». Огляделся: весь город здесь, даже папаша-рейдер приперся. Сандерса как не было, так и нет. Октавий, сжав покрепче удобную рукоять, размахнулся легко и несильно. Резким, скользящим движением рассек воздух – впервые послышался характерный, едва уловимый с расстояния свист. А затем удар. Мгновение тишины – и крик. Короткий, но настоящий, полный страдания. Из-под рассеченной кожи брызнуло красным, смешалось с потом, размазалось следующим взмахом «хвостов». Охранник задергался, пытаясь вывернуться из-под плети, откинул голову к небу, хрипло взвыл. Поверх багровых полос легло несколько глубоких разрезов – ровных и четких, будто бритвой провели или острым клинком. Кожа разошлась, раскрывая узкие желоба, заполненные кровью. – Говорят, они еду у вас воровали. Правильно делаешь, что наказываешь. За такое можно и пристрелить. Эндрю так засмотрелся на свежую кровь, что не заметил Нейтана. Тот приблизился со спины – преодолел пустое, никем не заполненное пространство, встал рядом, дыхнул в плечо. От него сегодня пахло не смертью, а фруктовой пастилкой. – А если подохнет? – негромко спросил. – Мне можно будет его тело забрать? После пятого или шестого удара Октавий опять впихнул плеть в руки Чейза. Донеслось холодное «продолжай». – У нас уже есть одно тело, – процедил Эндрю. – Там, где клетки. Висит, тебя дожидается. – Правда? – оживился Нейтан. – Здорово. Я схожу посмотрю? – Стой. – Наблюдая, как Октавий обучает Чейза нехитрой науке телесных наказаний, Эндрю спросил: – Ты Джека Сандерса сегодня не видел? – Видел, – неожиданно откликнулся Нейтан. – Перед рассветом. Он Патрика искал. Патрик иногда ко мне приходил и оставался у меня ненадолго. Мы болтали о разном. – Болтали? Ты знаешь, кто они такие? Кто они на самом деле такие? Нейтан наморщил лоб, взглядом уперся в невидимую точку. Вздрогнул, когда от столба, предваренный хорошо знакомым свистом, донесся очередной резкий вопль. – А… – протянул. – Ты догадался? Как-то узнал? Джек просил пока что тебе не говорить. А Патрику все это не нравилось. Он говорил, что ничего уже не понимает. И что так быть не должно. Я думаю, он поэтому и сбежал. Но если Джек его найдет, то в этот раз убьет, наверное. Мне жалко Патрика, но если бы я его видел, то сказал бы. Джеку врать нельзя. – Еще вопрос. Ответь и уходи. Октавий был в курсе? Он знал о Сандерсах? – Я не уверен, – Нейтан потрогал свою повязку. – Но мне кажется, нет. Ты не переживай. Джек тебе зла не желает. Он мне говорил, что ты ему нравишься. И я ему тоже нравлюсь. Это очень хорошо, потому что… – Замолчи и проваливай. И никому обо всем этом не говори. Скажешь – голову оторву. «Кажется, нет» недостаточно. Когда Октавий вернулся на свое место, по правую руку от Эндрю, тот ни слова не проронил. Дождался окончания экзекуции – казалось, Чейз измучен и выжат не меньше, чем проворовавшийся хрен у столба. Разве что не кровью истекает. – Ты мог бы взять под командование четырех легионеров? – Тех, которые здесь? – Молчание на пару секунд. – В этом есть смысл. Но они не станут мне подчиняться. – Куда они, мать их, денутся. Чейз швырнул плеть на землю, сплюнул и, отойдя шагов на десять, закурил. Хрен у столба вяло зашевелился, пытался устоять на подгибающихся ногах, а по его спине, вытекая из оставленных плетью ран, ползли свежие красные струи. Рубен мялся в стороне, то порываясь подойти, то сдавая назад. – У тебя все нормально? Ты сегодня на себя не похож. – Все нормально, – Эндрю отчетливо различил ложь в собственном голосе. – Ракета тебе еще о чем-нибудь говорил? – Про казарму, – сообщил Октавий, а сам наблюдал за Чейзом. – И что ты сделал? – Ничего. Нам нужны его связи с торговыми караванами. Он прав. В последнее время он слишком часто бывает прав. – Разберись здесь со всем, – бросил Эндрю перед тем, как уйти. – Вообще со всем. Приведи охрану в порядок. А труп пусть Нейт забирает, я ему разрешил. Он искал Дантона – не нашел. Ни среди зевак, от чьих липких взглядов хотелось под душем ополоснуться, ни на пустой кухне, где на дне огромной кастрюли поблескивала мутной лужицей какая-то жидкая, неаппетитная бурда. Дантона не обнаружилось ни на складе, ни в безлюдном салуне. Охранник с вышки сказал, что вроде видел его поутру: он отдавал распоряжения поварам-помощникам, был взвинчен и матерился так, что краснел и скукоживался даже истрепанный ветром брезент. Если Дантон куда-то свалил, то точно не по главной дороге: она отлично просматривается, незамеченным по ней из города не уйти. Когда Эндрю в очередной раз вернулся на кухню, обнаружил там двух женщин: они с грустью разглядывали остатки неаппетитного варева на дне кастрюли. Рядом крутился мелкий рейдер – при виде Эндрю насупился, подобрался, отступил за брезентовую стену шатра. – Я Дантона найти не могу. Когда вы его в последний раз видели? Ноющим страхом отзывалась мысль, что охранники могли успеть поквитаться со стукачом. – Я знаю, куда он пошел, – стоило Эндрю, ничего толкового не добившись, отпустить женщин, мальчишка вышел из-за шатра. – Могу сказать. – Так говори. На одном из столов для готовки желтела корзина с обломком какого-то сухаря. То ли специально его здесь оставили, то ли просто забыли. Непростительное расточительство, когда каждая крошка на счету. – А мне что-нибудь за это будет? Впервые за день дала знать о себе настоящая, живая эмоция. – Ты совсем охренел? Мужика сегодня перед ратушей видел? Ну так вот. С тобой подобного не случится, если ты расскажешь, где Дантон. А если не расскажешь, я сейчас свистну народ… – А Врен не влетит? Сестре, – мальчишка заглянул за спину Эндрю, но там было пусто: женщины, работающие на кухне, ушли. – Она же еду у них брала. Но это не ее была идея, а бати. Она ему еду отдавала. Ну и мне чуть-чуть. А сама даже почти не ела. Ее не будут наказывать? – Октавий обо всем этом знает? Мальчишка подумал, покривил почти зажившие губы: – Наверное, уже да. – Тогда ничего не могу обещать. Октавий решает, я больше не вмешиваюсь. Конечно же, девке по полной влетит. И папаше. Совершенно не исключено, что у Нейтана к вечеру будет два свежих трупа. Быть может быть, повезет пацану, если Октавий к тому моменту растратит энтузиазм или переключится на что-то другое. – Говори, где Дантон, – беспокойство становилось отчетливее. – По-хорошему, пока я добрый. – Ты не добрый, – буркнул мелкий говнюк. – Дантон с утра распсиховался, что еды не осталось. На поход к реке еще двоих подписал. Рыбу ловить им нечем, поэтому решили собрать мясо из кладок озерников… – Что? Что, блядь? – Эндрю похолодел. – Я же им запретил! – Они сказали, что ничего типа «я запрещаю» ты не говорил. Дантон сказал, что взял бы меня с собой, если бы не ошейник. И если бы там не было так опасно. Он – добрый. А ты… – Лучше заткнись. Ты ведь ни хрена не понимаешь, да? Не врубаешься, что к чему. Я как-нибудь тебе объясню, и тогда ты сто раз подумаешь, прежде чем рот открыть. Кстати, а что ты Кирстен сказал? – полюбопытствовал. – За что она тебе брюхо вскрыла? – Что она всего лишь грязная дырка, которую мой батя трахал. Я же не знал, что она психанет. Эндрю мог бы вколотить эти слова обратно в тощую глотку. Мог бы оплеухой смахнуть с наглой загоревшей рожи мерзкое выражение, какого быть не должно. Он даже почувствовал, как дрогнула, напрягшись, рука, но внутри как вспыхнуло, так и остыло. – Еще раз позволишь себе такой тон – я покажу тебе, что значит быть настоящим рабом. Ни док, ни Дантон тебя защитить не смогут. Я не добрый. Заруби это себе на носу. Эндрю вернулся домой с неполной тарелкой холодной похлебки – выскреб все, что оставалось на дне. Обломок сухаря тоже с собой прихватил – у самого нет аппетита, так пусть хоть Октавий желудок побалует. В спальне, куда забежал за платком, в очередной раз задержался взглядом на фигурке голого мужика с шаром в руках. Шар выглядел небольшим – по сравнению с ним, мужик казался настоящим гигантом… Но какой он, должно быть, тяжелый, этот долбаный шар. В гостиной Эндрю опустился на мягкий диван, кожаная обивка которого местами протерлась натурально до дыр. Откинул голову к потолку – трещины побелки образовывали решетку, в ее «ячейках» побелка отслаивалась и хлопьями падала на ковер. Наверное, этому домишке так много лет, что он помнит, как небо сеяло радиоактивную пыль и она давала жуткие всходы. Люди, которые здесь тогда обитали, либо умерли, либо скрылись в одном из подземных бункеров, чтобы в будущем их потомки – если они пережили эксперименты «Волт-Тек» – смогли выбраться на поверхность и вдохнуть в этот мир новую жизнь, предоставить ему еще один шанс, который неизменно заслуживает каждый. Эндрю, не выспавшийся ночью, уже соскальзывал в дремоту, как вздрогнул от хлопка двери. Октавий вошел в гостиную, притормозил за порогом. – Я с Чейзом поговорил, – поставил в известность. – Он будет в порядке. – А остальные? – Эндрю с трудом разогнал дремотное марево в голове. – С остальными чуть позже поговорю. Как мне действовать? Чего ты хочешь? – сделал пару шагов, остановился у окна с мутным стеклом. Эндрю вздохнул: – Действуй как надо. Порядка. Покоя хочу. И проломить Устину череп каким-нибудь молотком. А ты? Может, ты хочешь есть? Я там принес, – вяло махнул в сторону кухни. – Сухарь и… вроде еще какую-то еду. Не уверен, что это такое. Похоже на чью-то рвоту, но если Дантон готовил, то можно есть. Октавий прошел на кухню. Проскрипел стул ножками по полу, раздался негромкий «звяк» – это погнутая ложка из алюминия коснулась тарелки. Эндрю сообщил в стену: – Дантон ушел к реке. Он и еще двое с ним. Я тоже пойду. Сейчас соберусь и пойду посмотрю, что там у них. – Я с тобой. – Нет. Ты останешься. У тебя здесь дел невпроворот. – А у тебя? Я слышал, ты разыскивал Сандерса. Он пришел. Один. Сейчас у себя. «Звяк». – Да. – Эндрю рассматривал пузырь на обоях. – Сандерса. Скажи мне одну вещь. Ты был честен со мной? Во всем? – Не понял. О чем ты сейчас говоришь? – Простой вопрос, – Эндрю откинулся на спинку дивана. Узор трещин на потолке напоминал сеть для ловли мелкой рыбешки. Наверное, из веревок можно такую свить. – Ты был со мной во всем честен? – Сначала нет. Потом – да. А ты со мной? – Нет. Я ведь уже объяснял. – Помню, – согласился Октавий. – И мне интересно, что же ты сделал. Кого-то убил? Кого-то предал? – «Кого-то убил»? Ты серьезно сейчас? Да ладно, – сел прямо. – Я понимаю, о чем ты. В общем-то… нет. Ничего такого. Не считая, что из-за меня погибло до хрена человек. Микки раздражает эта моя привычка. Быть во всем виноватым. Наверное, он прав. Эндрю беззвучно зевнул. Это все небо над обтрепанной крышей – легкое, серое. Оно не провисает грозными тучами, не давит на макушку свинцом, но остужает разум, успокаивает, убаюкивает. – В том, что этот гондон натворил, я не виноват. Я не про Микки, а про Элмера Пирса. И в том, что Марк умер, моей вины нет. И руку Уэсли не я отрезал. Но если бы не я, он не поперся бы в этот поход. Если бы не я, Марк не подошел бы к черте, за которой дальнейшая жизнь казалась, наверное, невыносимой. Быть может, если б не я, Пирс не слетел бы с катушек. Но ведь я сам, по своей воле, не сделал, в общем-то, ничего. И формально моей вины нет ни в чем, просто… – Мне не нравится то, как ты говоришь. И то, о чем ты говоришь. И выражение твоего лица мне не нравится. – Не ври. Ты сейчас не видишь моего лица. Ты же сам спрашиваешь. Хочешь откровенности. Уэсли тоже хотел, и она его ни хрена не обрадовала. Ты удивишься… Как минимум, удивишься, узнав, сколько всего я таскаю в себе. – Не думаю. Мне не свойственно удивление. – Да неужели? – Эндрю поерзал, и пружины дивана отозвались скрежетом, будто напильником провели по костям. – Ты мне вызов тут не бросай. Новый «звяк» был громче и звонче, чем предыдущие. Ножки стула опять проскрипели по доскам. – Я тебе половину оставил. – Октавий вернулся в гостиную. Его губы поблескивали после еды. – Полагаю, ты сегодня тоже не ел. Чем ты собрался меня удивлять? – Я не собирался. – Поднявшись с дивана, Эндрю поморщился от неожиданной слабости в ногах. – И лучше бы ты не настаивал. – А если я буду… Стой, куда ты? Эндрю задержался у порога: – К Сандерсу. Предложу ему прогуляться. Например, до реки. Доедай сам эту… Не знаю, что это, – глянул в сторону кухни. – Ты хочешь взять с собой Сандерса? Не меня? – брови Октавия забавно изогнулись. – Он, наверное, отдыхает после поисков. – Плевать. Переживет. К тому же он охотник у нас. Пусть охотится на озерников. – Там может быть опасно. И не из-за озерников. Чем он тебе поможет? – Опасно? Тем более. Его мне не жаль. А ты оставайся здесь. Когда я вернусь… «Если вернусь». – …я все тебе расскажу. Обещаю. Но тебе не понравится. И ты удивишься. – Ты… Да подожди. – Октавий нагнал его у самого выхода, загородил собой дверь. Знает: никто не пойдет напролом, даже Эндрю. – Что происходит? Разрываясь между мучительной паранойей и отчаянным желанием доверять, пришлось соврать: ничего. Но даже если что-то и происходит, это его, Эндрю, дело. В кои-то веки ему не нужна ничья помощь, он разберется сам. Сандерс действительно вернулся в город и действительно был у себя. На решительный стук дверь открыл лично – ни шляпу, ни очки не забыл нацепить. Внутрь не пригласил, вышел на крыльцо, а Эндрю едва сдержал вздох облегчения: в глубине дома мелькнула тень Мартина. Значит, мальчишка еще живой. Терпит боль в отбитых, чуть подлеченных ребрах – обкалываться стимуляторами не рискнул, ведь «папаша», вернувшись, увидит и сразу же обо всем догадается… И будет хуже. Всем будет хуже. Иных вариантов нет. – Нашим там помощь может понадобиться, – Эндрю нравилось, как звучит голос: искренне, чуть взволнованно, но это нормально, в сложившейся ситуации не нервничал бы только дурак или псих. – Дело небезопасное. Я решил вас позвать. – Почему вдруг меня? – Ну… Вы охотник. Стрелять умеете. А там озерники. Я подумал: вдруг вам интересно будет? Охране и Октавию не до того. Других охотников сейчас в городе нет. А кого еще взять с собой, я не знаю. От лачуги Сандерсов к клеткам вела тропа. Можно было увидеть, что труп исчез: Нейтан быстро забрал этот кожаный мешок, набитый ценным субстратом. Неужели в одиночку целую тушу на себе уволок? Впрочем, с него станется: парень хоть и выглядит робким хлюпиком, но, если присмотреться – мускулистый и жилистый. Для калеки-ботаника неплохо сложен. – Может, и следы Патрика обнаружим, – Эндрю разыграл слабый, но все-таки козырь. – Вы, наверное, не смотрели в той стороне? А там ведь река. Чистая вода и, наверное, где-то можно укрыться… А вдруг он к сектантам в лапы попал? – Дайте мне десять минут на сборы. И бросьте эту игрушку, – Сандерс указал на ПП. – Она же не для охоты, мистер Нолан. Возьмите нормальное охотничье ружье. С нормальным охотничьем ружьем Эндрю по-прежнему не особо ладил, но Сандерса послушался – не спорить же с ним. Сбегал на склад. Там пересчитал винтовки: Октавий был прав, двух не хватало. Коробки с патронами, стреляные гильзы, порох и детали от разных стволов… Если задаться целью, из всего этого можно собрать неплохой арсенал. Надо бы разыскать умельцев и поставить к специально оборудованным станкам. И не только охрану, но что-то вроде боевого отряда сформировать. На всякий случай – вдруг какая-нибудь банда заведется поблизости? Лучше по ней превентивно ударить, чем дожидаться, пока она нападет. – Эй! – стоя с ружьем под вышкой, он окликнул легионера, чья красная форма сверкала на фоне серого неба, как огонь маяка. – Пока меня нет, распоряжения здесь отдают Уэсли и Октавий. Уэс в ваши дела не полезет, поэтому вы слушаетесь Октавия. Вопросы, возражения есть? Вопросов и возражений не было. А если и были, озвучить их солдат не успел – Сандерс явился с коротким «я готов». Качнул головой: «Идем». Необычайно серьезен и молчалив – может, и правда вымотался, разыскивая сбежавшего парня. А парень все-таки молодец. Ему хватило духу сбежать. Эндрю надеялся, что хватит и ума не засветиться нигде, не вляпаться в неприятности, не искать защиты и справедливости, а вместе с ними – проблем. Пусть где-нибудь отсидится неделю, месяц, год или два… Пусть научится лгать, изворачиваться, притворяться. А потом пусть приходит в Вайоминг и начинает новую жизнь. Возможно, она даже покажется ему настоящей. – Мистер Нолан, вы молчаливы сегодня. Да кто бы, мать твою, говорил. – Почему «мистер Нолан»? – Эндрю шагал по шоссе, всматриваясь в нечеткие точки вдалеке, на изгибе асфальтной ленты. Какие-то люди, но вряд ли Дантон с компанией. Скорее всего, очередной караван. – Что вам мешает называть меня просто по имени? – Эндрю? Абсолютно несолидно звучит. Вы же здесь босс… – Вы звали меня «мистером» задолго до того, как я стал боссом. Но вы же меня старше и… Сколько вам лет, мистер Сандерс? Ублюдок то ли хмыкнул, то ли усмехнулся в заросли на лице: – Я ближе к старости, чем мне хотелось бы. Над холмами по левую руку кружила стая ворон. – А мне двадцать шесть. Эндрю свернул с трассы, ведущей к Коттонвуд-Коув, взял южнее, чтобы по бездорожью выбраться к берегу. Впереди показались строения ранчо Вулфхорна: стоит посмотреть заодно, не осталось ли там каких-то полезных вещей. Может, банка консервов где-нибудь завалялась. – Не так давно исполнилось. Я не праздновал. Я вообще об этом забыл. – Хороший возраст, мистер Нолан. Еще столько всего можно успеть. – А что вы делали в этом возрасте? Уже преподавали историю? – О нет. Я только готовился к ней. К истории. – Сандерс замедлил шаг вместе с Эндрю. – В начале пути нам неизвестно наше предназначение. Но мы готовимся. Каждым своим действием, каждым решением мы готовимся, мистер Нолан, к тому, что предначертано нам судьбой. К наследию, которое мы создадим и положим кирпичиком в фундамент глобального будущего. Кто-то небрежно сунет туда пару слабых, ни на что не годных детей. А кто-то укрепит фундамент могучей империей. – Или ее руинами. – Или так, – согласился Сандерс. – Руины из камня. Камень – крепок. Фундамент станет только прочней. «Самые надежные фундаменты замешиваются на крови», – так он когда-то сказал. Камня, как правило, недостаточно. На покинутом ранчо никто не оставил полезных вещей. Незапертая дверь в лачугу, где за компьютерным терминалом миссис Аддерли давно вела учет, скрипнула, когда Эндрю ее приоткрыл. Изнутри потянуло заброшенностью и пылью: даже всю мебель вынесли, остался только полуразвалившийся столик в дальнем углу. Вроде бы несколько недель прошло, а пахнет и выглядит так, будто дом пустовал годами. Жаль. Хорошее место, здесь можно было бы жить семьей. – Патрик вряд ли бы здесь задержался. Слишком близко к городу, – Сандерс огляделся, поправил ремень, ружейный приклад за его плечом шевельнулся. – Двинемся дальше? Уходя, Эндрю поплотнее закрыл скрипучую дверь, будто это хоть как-то, хоть кому-то могло помочь. – А что вы оставите после себя, мистер Сандерс? Что положите в фундамент будущего? – «Мистер». Платите той же монетой. Это мне нравится, мистер Нолан. И вообще, вы мне нравитесь, я вам скажу. «Да, мудила, я уже в курсе». – Я оставлю после себя историю. Это все, что я теперь могу. Но поверьте, – сверкнул отражением серого неба в очках, – это немало. «А империю оставить не мог?» Дантона и двух идиотов, которых он потащил с собой, они встретили, когда по правую руку уже отчетливо виднелись здания аэропорта «Серчлайт», небо потяжелело, а ветер усилился и поднял с земли песчаные облачка. За спинами Дантона и идиотов провисли под тяжестью мокрые насквозь рюкзаки, поступь была тяжелой, рожи – уставшими. – Нолан? – изумление настолько искреннее, что в Эндрю даже потухла злость. – А ты… Ты сам куда? Вы куда? Мы тут… – Вы живы. Это самое главное. Что в мешках? – Да там… – Дантон замялся. – Мяса немного. На пару дней хватит. Была бы мука, я бы пирогов налепил. А так… – Никогда. Слышишь? – Эндрю склонился к его лицу. – Никогда больше так не делай. Вас же там могли пристрелить. Ты бы сдох, понимаешь? Окончательно, безвозвратно, врубаешься? – Да вроде врубаюсь… – Прекрасно. Не смей мне сдыхать. Валите, – махнул, – в городе сейчас интересно. Чейз хочет перед тобой извиниться. Не забудь к нему подойти. И да. Я, мать твою, запрещаю ходить к этой сраной реке. Всем понятно? Кто-то из идиотов порывался что-то уточнить, но Дантон шикнул – и все вопросы отпали. Он тоже способен руководить. – Любопытная у вас иерархия, – протянул Сандерс, когда Дантон и идиоты поднялись по тропе к обломкам сторожевой вышки и исчезли по ту сторону крутого холма. – Вы главный. Под вами Октавий и… тот бедняга с одной рукой. Как там его? Уэсли Шоу? Доктор Вануччи сам по себе, и вы даже не знаете, чем он занят в свободное время. – У него есть свободное время? – Эндрю уверенно двигался, но не к городу, не следом за Дантоном, а наоборот. Шел к реке, выискивая проходы между скальными обломками и грудами каменюк. Не забывал поглядывать по сторонам. – Я за ним не слежу. Я мало что понимаю в лечении, мое дело – смотреть, чтобы город не развалился. И вы забыли про Чейза. – Отнюдь. Я не забыл. А… Позвольте спросить, мистер Нолан. Мы не возвращаемся в Ниптон? – Не возвращаемся, – Эндрю аккуратно переступил через кучку какой-то подсохшей органики, сплетенной с травой. – Мы половину пути прошли. Дойдем до реки, поглядим на озерников. Сандерс пробормотал что-то о сектантах и звуковой волне. До реки они не дошли. Возможно, к лучшему – встреча со взрослым озерником почти так же опасна, как встреча со стаей кретинов в подпоясанных идиотскими ленточками мешках. Озерники не стреляют и не распиливают живых людей пополам, но издают странный, почти неслышимый звук. «Будто мозги кувалдой выносит», – делились впечатлениями счастливчики, которым удавалось пережить эти встречи. Кто-то глох после них, кто-то координацию движений надолго терял. Зато мясо озерников высоко ценится – вкусное, сытное, нежное. Было бы неплохо все-таки грохнуть хотя бы одну тварь… Хотя какие, к чертям, озерники, когда прямо тут, под боком, завелась тварь намного опаснее? Как, каким образом он умудрился ее проглядеть? Это все память. Чертова память порой злее врага. Она врет, искажает, недоговаривает… – Ладно, хватит, – донеслось из-за спины. – Мы ушли от города далеко. Я сутки провел на ногах, и мне уже не так легко, как когда-то, даются такие физические нагрузки. Надо передохнуть, мистер Нолан. Эндрю обернулся: Сандерс стоял в ложбине между вырастающими из земли валунами, возле старых остатков какого-то костерка. Отхлебнул что-то из маленькой потрепанной фляги – лишь бы там оказалась простая вода. – Давайте, – Сандерс сунул флягу в чехол на поясе, – организуем привал. Поговорим, перекусим. У меня есть немного мяса и лепешка. У караванщиков утром купил. Я поделюсь с вами. И вы, мистер Нолан, со мной кое-чем поделитесь. Проверьте, – взмахнул рукой, – никого лишнего нет поблизости? Эндрю поднялся на ближайший холмик, поросший сухой травой. Шел с трудом – воздух сгущался, превращался в желе, пружинил, толкал назад, как бывает во сне, когда отчаянно к чему-то стремишься или, напротив, от чего-то пытаешься убежать. Взобравшись на округлую вершину, он оглядел окрестности: безлюдно, только птицы в небе мелькают и вдалеке семейство кротокрысов беспечно бредет к реке. Наверное, на водопой. И ружье оттягивает плечо – настоящее ружье, охотничье. Правда, с такого расстояния в подвижную жирную тушку черта с два попадешь. – Реджи, ты где там? Помоги мне с этим бревном. Бревно? Откуда здесь, среди камней, кактусов и полуживой юкки, взялось толстое трухлявое бревно? Застряв в щели между валунами, крошится щепками, когда его тянешь, осыпается древесной пылью. Будто фальшивое. Ненастоящее. Бутафория, а не бревно. – Я правильно все понимаю? – Когда Эндрю пристроился на бревне по другую сторону кем-то оставленного кострища, Сандерс вытаращился на него непроницаемыми стеклами проклятых очков. – Мартин заговорил? Можно было не отвечать. Взгляд скользнул по ружью, которое Эндрю до этого снял, ткнул стволом в землю, уложил на бревно прикладом. Подальше от Сандерса, поближе к себе. Сказал: – Он не Мартин. Собственный голос – сквозь ватные пробки в ушах. – Да, – прозвучало в ответ, – он не Мартин. Он Марк. Хорошее имя. Но мне показалось, что «Мартин» ему больше идет. Чертов мальчишка. Надо было все же отрезать ему язык. – Почему не отрезал? Голос не проседает и не дрожит. И сердце бьет в ребра размеренным «бух… бух…» – тяжело, но парадоксально спокойно. – Он неглупый юноша. С ним иногда интересно поговорить. Кроме того, в свете новых порядков внутри Легиона люди с отрезанными языками вызывают много вопросов. Мартин был слишком болтлив. Поэтому я просто запретил ему говорить, пока не обращусь к нему первым. Не надо, – Сандерс качнул головой, когда взгляд Эндрю снова пополз к ружью. – Что бы тебе в голову сейчас ни пришло – не делай. Это будет большой ошибкой. – Ты же устал за сутки. – Верно. Устал. Но не настолько, чтобы не затолкать этот ствол тебе в глотку. Ты ведь не дашь мне повода? Конечно, – улыбнулся. – Не дашь. У тебя, наверное, есть вопросы. Задай их. – Для начала сними очки. Память врет – искажает людей, места и события. Раскрашивает, дорисовывает потускневшие картины прошлого на свой лад. Оживляет призраков, создает из теней чудовищ или наоборот – скрывает монстров в тенях. Но никто – даже память – не в силах вечно притворяться и лгать. И однажды наступает миг будоражащего откровения. – Я тебя знаю, – произнес Эндрю, глядя в черные внимательные глаза.