Звезды на дне колодца

– Ты веришь в судьбу? Я раньше не верил. Но многие вещи предстают в новом свете, если взглянуть на них под иным углом. В картине, которую я написал, не хватало нескольких элементов. Я их не сразу нашел. Нужно было выбрать другую точку… – Ты еще и художник? Не только учитель? Не только… Как ты говорил? Детишек истории обучал? Сандерс… Сандерс? Да, наверное, так. Неважно, какое имя произнесешь, – он на любое из них отзовется. Сандерс спросил: – А разве это не так? Я преподал детишкам хороший урок истории. Время покажет, усвоен ли он. Но даже сейчас я вижу, что мои силы не были растрачены впустую. – Какие силы? Какой еще, на хрен, урок? Ты же просто… испортил все. Посмотри вокруг, тут только разруха! – Я ничего не испортил, лишь ускорил процесс. Я ведь тебе объяснял. Ты так ничего и не понял? Нестрашно, – он улыбнулся. – Еще поймешь. Тебе всего двадцать шесть, у тебя достаточно времени, чтобы подумать. – И что это значит? Ты не будешь меня убивать? Несколько секунд Сандерс молча пялился. Захотелось, чтобы он снова надел очки, – лучше смотреть на собственное искривленное стеклами отражение, чем в эту испытующую черноту. – И зачем бы мне это делать? – с искренним любопытством. – Я не знаю, – извилины скрипнули. – А зачем ты вообще делаешь… что-то? – Потому что мне интересно. Потому что я могу. И хочу. Я формирую свое наследие, укрепляю фундамент будущего. Мне неинтересен и пока что не нужен твой труп. Ты больше не куришь? – из кармана на поясе он вытащил сигареты. – Я ношу их с собой. Помогают завязать разговор, установить контакт, расположить к себе… – Раньше ты пользовался только своим обаянием. Сандерс рассмеялся – и теперь в его голосе не звучали противные визгливые нотки. – Отлично, – одобрил. – Macte. Ты научился шутить. Ты многому научился. Не представляешь, как я обрадовался, увидев тебя спустя столько лет. Я думал, ты сразу меня узнаешь. Но ты смотрел, пожимал мне руку и не узнавал. И это было настолько странно и восхитительно… Почти так же великолепно, как мое появление в Форте, куда я пришел не как фрументарий, а как курьер, отмеченный высшей волей. И эта же воля замазала глиной глаза Цезарю и Вульпесу Инкульте. – Правда? А я уж было решил, что дело в твоей новой… В твоем новом лице. – Не веришь, – напускное, фальшивое огорчение. – Подумать только: после всего, что случилось, мальчик Реджи не верит в высшие силы, в волю судьбы и богов. А мне стоило лишь взглянуть на тебя, как я понял: судьба существует. И у нее есть на нас свои планы – иначе зачем она снова привела мальчика Реджи ко мне? – Я не Реджи. – Что за вздор? Конечно ты Реджи. – И я пришел не к тебе. Если бы я знал, что ты жив и вот так объявишься… Я никому из наших не позволил бы ступить на эти земли. Где ты скрывался последние годы? Сандерс пожал плечами: – Я не скрывался. Я отдыхал в тени. Я сделал немало, и мне нужен был отдых. – Но ты же… Ты же, блядь, как вампир. Жить не можешь без свежей крови. – Я был в тени, – повторил Сандерс. – И там была кровь. Сначала капли. Потом струи. Потом она потекла рекой. Снова, как раньше, по до конца не просохшим руслам. Ты же знаешь, что происходит на Западе? Эндрю поджал губы: он знал только в общих чертах. – Это не имеет значения, – сказал Сандерс. – У нас здесь своя история. Если он еще хоть раз произнесет это слово… «…ты, конечно, не сделаешь ничего». – Так ты меня не убьешь? – уточнил Эндрю еще раз, на всякий случай. – Зачем мне это делать? – снова тот же вопрос, но жестче, резче, и интонации мелькнули знакомые. – Не будь идиотом. Я столько раз спасал твою жизнь. И я даже подарил тебе новую. Тебе в этом Вайоминге память отшибло? – Я все замечательно помню, – едва соображая, что делает, Эндрю взглянул на ладонь, на шрам, рассекающий ее по диагонали. – И я, – подхватил Сандерс. – Не сразу, но я вспомнил все. Некоторые воспоминания были подобны раскаленной игле, пронзающей сердце. – Шутка про сердце тебя все еще раздражает? После секундного колебания Сандерс рассмеялся опять, демонстрируя фантастически целые и здоровые зубы. Должно быть, это значило «нет». Или «да». – Не бойся меня раздражать, – отсмеялся. – Не стоит меня бояться. Ведь если бы ты только знал, сколько раз ты меня взбесил. За последние недели. Своей глупостью, опрометчивостью, несдержанностью, недальновидностью. Совсем как в старые добрые времена! И ты все еще жив. Это что-то да значит. – Ну спасибо тебе большое. – Не стоит. Я лишь следую подсказкам судьбы. Как и ты. Да, – изогнул широкие брови. – Ты можешь отрицать это бесконечно. Но ты же меня сюда зачем-то привел? Остался со мной один на один. Имея в руках оружие, – посмотрел на ружье, – ни разу не выстрелил, хотя я беспечно поворачивался к тебе спиной. «Я очень жалею, что не воспользовался…» Мысль стопорнулась: а действительно ли это так? Внутри было безжизненно и темно, как в остывшем кострище у ног. Ни страха, ни сожалений об упущенных напрочь возможностях, ни дрожи, ни волнения. Ничего. Последние сутки выжгли в душе Эндрю дыру. Наверное, как только отпустит шок, он снова станет нервным, импульсивным, несдержанным, опрометчивым… А сейчас пустота. Только отзвук невнятного чувства, будто он беседует с призраком. Или с ярмарочным артистом, который, натянув чужое лицо, сидит и изображает какого-то человека… Не человека – тварь. Или будто все происходит не наяву. Эмоции притуплены, но разум живет, ворочается. – Зачем ты к нам прицепился? Что тебе с этой миссии? «Сидел бы в своей тени, лакал бы кровь вперемешку с землей и пеплом…» – Зачем? Я пока что не знаю. Краем уха услышал о какой-то наивной миссии из Вайоминга, из чистого интереса пришел посмотреть. Почему остался? Конечно, из-за тебя. Я уже говорил про судьбу? Ох, точно, – опять растянул рот в улыбке. – Ты же еще не веришь. Тебе не следует беспокоиться, я не пытаюсь вам навредить. Даже наоборот – я ведь поддерживал и помогал. – С охотой мы и без тебя справились бы. – С охотой? Быть может. С консулом? – он цокнул языком. – Вряд ли. Или ты думаешь, что этот ваш дезертир по доброте Уалента остался в живых? Что ему простили его преступления? Я просил Уалента не вмешиваться в дела миссии без необходимости, не смущать тебя расспросами и не трогать твоих людей. Когда ему стало известно о дезертире, мне пришлось задействовать все свое… обаяние, – опять показались зубы. – И я убедил его оставить все как есть. – Так он все время знал, что ты здесь? От мысли, что консул Уалент скрывал нечто настолько важное, на языке загорчило. – В какой-то момент ему пришлось узнать. Пришлось отдать своим людям соответствующие распоряжения. – И чем ты давил на него? Ах, да, – Эндрю кивнул. – Всем собой. Но проблемы у нас все равно были. И я сам их решал. – Я не виноват. Если бы твой преторианец не пытался вас всех от всего защитить, твой старый друг Келси и пальцем его не тронул бы. – Келси? – встрепенулся Эндрю. – Он тоже знал про тебя? – Возможно, Уалент ему намекнул на некоторое мое участие. Я сам с ним не виделся и не говорил. Для тебя это настолько важно? Пытаешься понять, кто тебе лгал? Кто что-то скрывал от тебя? И что будет дальше, когда ты все выяснишь? – Ты сам сказал, чтобы я задавал вопросы, – припомнил Эндрю. – И я задаю вопрос. Октавий. Он знал, кто ты такой? Конечно, сильнее всего жаль будет селезенку. – Не думаю, – чуть поразмыслив, ответил Сандерс, и облегчение прокатилось по внутренностям прохладной волной. – Если и знал, то ни единым жестом себя не выдал. Не уверен, настолько ли он хороший актер… Мне кажется, нет, – насмешливо сморщился. – Вы оба на редкость паршивые актеры. Играете какой-то бездарный спектакль. Что у вас с ним происходит? Эндрю нахмурился: – Ничего. Ты о чем? – Вцепились друг в друга, будто на свете больше не осталось людей. Рискуете жизнями, защищаете, прикрываете… Прыгаете, как две собачонки, противно смотреть… Кстати, – щелкнул пальцами. – Я как-то завел себе двух собак. Никогда не питал симпатии к этим тварям, просто решил попробовать. Взял двух подросших, выдрессированных щенков. Они быстро мне надоели – слишком подвижные, слишком живые и суетливые. Но неплохо помогали в охоте. – И ты их, конечно, прикончил, когда надоели? – Нет. Это сделал не я. Была небольшая община в лесах Калифорнии, – Сандерс задумчиво уставился в мелкие, перемешанные с черным песком головешки кострища. – Недалеко от того места, где я временно обитал. Они убили моих собак, которым я позволял свободно бегать в окрестностях. Сказали, что в сумерках приняли их за волков. Я им не поверил. Разве можно спутать собаку с волком? Или наоборот? Эндрю полагал, что, разумеется, можно, но это был явно не тот ответ, которого от него ждали. Впрочем, ответа от него вообще никто не ждал. – Они отказали мне в компенсации, – Сандерс не то возмущался, не то напоказ удивлялся. – А ведь я не много потребовал. Еды – потому что они испортили мне охоту. Или хотя бы денег и чистой воды. Сказали мне убираться к черту. Пригрозили стволами. – В итоге ты спалил их деревню дотла? – Деревню? Глупости какие. Зачем? Я не трогал деревню, просто убил их детей. Не всех, разумеется. Только тех, которых встретил в лесу. Их там было немного. Их родители забрали кое-что у меня. Я – у них. Справедливо, ты не находишь? «Я ничего, – подумал Эндрю, – ничего у тебя не забирал». – Да ладно, – и снова эта проклятая пугающая улыбка. Теперь Эндрю узнавал ее даже сквозь бороду, похожую на лохматый собачий хвост. – Не смотри на меня с таким лицом. У этой истории не настолько скверный финал. Но ты все равно считаешь меня каким-то опасным, жадным до крови чудовищем? – Ну… если так прямо ставить вопрос… Эндрю ждал, что паузу заполнит Сандерс, но тот вместо ответа зачем-то полез в свой полупустой вещмешок. Тишина давила на голову, воздух густел, небо темнело. – Да, – пришлось отвечать. – Считаю. И я хочу, чтобы ты держался как можно дальше от нас. Я хочу, чтобы… Нет, – покачал головой, когда Сандерс протянул ему кусок чего-то съедобного, завернутый в прозрачную от жира бумагу. – Думаешь, специально для тебя я это отравил? Если бы я хотел твоей смерти, то сделал бы все иначе. Бери. – Сверток шмякнулся на землю возле кострища, рядом с ботинком Эндрю. – Я в курсе, что в городе нет еды. Тебе нужно есть, чтобы жить. И жить, чтобы продолжать делать то, что ты делаешь. – И ты типа помогать мне собрался? Эндрю скосился под ноги. Стейк. Кажется, в бумагу завернут истекающий соками и жиром стейк. Желания к нему прикасаться не было, но голод все же дал о себе знать. Заворочался под ребрами, булькнул в желудке, заполнил рот жидкой слюной. – Если так прямо ставить вопрос… – передразнил Сандерс. – Я не буду мешать. Иногда буду приводить к вам толсторогов. Или приносить их в мешках по кускам. Но ты можешь попробовать попросить меня о какой-нибудь помощи. Крупная птица пролетела над головами, прошила яростным воплем воздух, застывший в изнурительном ожидании. Небо уже тяжелое, плотное. Все-таки будет гроза. – Ты можешь что-нибудь сделать с Устином? – Например, что? – оживился Сандерс. – Убить? «Конечно же, блядь! Конечно, конечно, конечно убить! Прикончить урода, свернуть ему шею, разрубить его на куски, а его последователей утопить в Колорадо…» – Он тоже строит. И тоже не понимает, что именно и зачем. Я давно решил для себя, что не стану мешать и ему. По крайней мере, до той поры, пока он не мешает мне. А он не мешает. – Он нас здесь запер. Мы не можем уйти. Я почти… Почти что уверен, что кто-нибудь из его шайки в Ниптоне крутится. Прикидывается нормальным, а сам следит. И он… «…украл у нас Лиама». – …что-то задумал. Какое-то дерьмо, я уверен. У него целая куча оружия! Какого черта он делает? Он же раньше с тобой работал, был разведчиком, а теперь… Ты имеешь ко всему этому отношение? Эндрю вдруг понял, что сидит согнувшись, его пальцы нежно касаются жирного свертка, а желудок все бурчит и бурчит. – Может, да. Может, нет. Эндрю поднял взгляд – и внезапно… Совершенно внезапно его пронзило. Он! Это он сидит тут! Он смотрит. Он говорит. Болтает как ни в чем не бывало, будто пять дней прошло, а не пять счастливейших лет. Будто их по-прежнему разделяют лишь ранги и статусы, а объединяет нечто несоизмеримо большее – общая глобальная цель. Он здесь. Будто кошмар во плоти. Необратимо сбывшийся. – Когда-то давно я заглянул к Уаленту, – ровный голос срезонировал с предгрозовым воздухом. Завибрировало, всколыхнулось пространство вокруг. – Узнать, как он ощущает себя в новом статусе, не болит ли раздробленное бедро, не стесняет ли движений консульская перевязь. Я услышал от него про общину гражданских, которые поклоняются нашему богу. Нашел это любопытным. Предложил не уничтожить их, а наоборот – поддержать. Взять под контроль и посмотреть, что получится. Я просто обмолвился. Не настаивал, не давил. Я не знаю, что именно из моих слов он передал Устину. И главное, я не знаю, как именно Устин понял их. В последний раз я встречался с ним очень давно. Но то, что он делает, выглядит… – Полным бредом. Эндрю кашлянул, возвращая голосовым связкам тонус. Повел плечами – футболка, повлажневшая от холодного пота, липла к спине. – Точно! – он опять щелкнул пальцами. Новый, нехарактерный для него жест. Наверное, это жест Джека Сандерса, а не Элмера Пирса. – Потрясающий бред. И этот бред влился свежей струей в нашу вялую мутную реку. Я подумал: почему бы и нет? Методы Легиона, помноженные натрое, почти возведенные в абсолют. Жестокость, насилие, отказ от лечения. Они верят, что болезни – это кара их нового бога. А раны – знак, что Марс их благословил. Ранения они лечат, чтобы потом с гордостью носить полученные отметины. А больных изгоняют за пределы своих территорий и ждут… – Я все это знаю, – перебил Эндрю. – Ну, почти все. Мне интересно, как с ними бороться. Мы едва не умираем от голода, а они не пускают нас к сраной реке. Люди уходят туда, где больше пищи, но на их место приходят другие. Я не знаю, на что они все надеются. Я не могу их выгнать из города! Я вообще… – Могу решить проблему с рекой. Если ты меня об этом попросишь. «Я хочу, чтобы ты исчез. Чтобы ты сдох, растворился в воздухе или в какой-нибудь кислоте. Я просто хочу, чтобы тебя не стало». – Если я попрошу? – Эндрю завис. Его руки безотчетно разворачивали сверток, поднятый с пыльной земли. – А что взамен? – Ничего. Я просто останусь с вами. И досмотрю это представление до конца. А ты перестанешь таращиться на меня как на самый великий ужас в твоей недолгой жизни. Да, я причинил тебе боль, но и спас тебя тоже я. Ты думаешь, я чудовище. Но я крайне ценный союзник. – Ты не союзник, – Эндрю уставился на холодный стейк. – Ты монстр и ебаный психопат. Тебя даже… «…твой сын боялся». – …сторонится консул Уалент. Где гарантии, что в один прекрасный день ты снова не сунешь розочку мне под ребра? – Там же, где и гарантии, что ты не пальнешь мне в затылок из дробовика. Мы в равных условиях… Хотя нет. Твоя ситуация патовая. Ты очень много взвалил на себя, мой мальчик, и твой крепкий позвоночник уже трещит. Если он переломится, как же много ты потеряешь… – Ладно, – выдохнул Эндрю и, сдавшись, вцепился пальцами в жирный, скользкий стейк. – Реши проблему с рекой. – Это просьба? Эндрю кивнул, пережевывая холодное, солоноватое и почти безвкусное мясо. Плевать – пустой живот обрадовался и ему. – Обращаешься с просьбой ко мне? К монстру и ебаному психопату? Я просто хочу внести ясность, – Сандерс театрально повел рукой, и это был его сраный жест. – Мы славно беседовали, но сейчас заключаем сделку. – Хочешь досмотреть представление? – Эндрю проглотил перемолотый зубами кусок. – Выбей нам доступ к реке. Продолжай нас кормить. Лови в пустошах чертовых толсторогов. Держи себя под контролем и тогда усаживайся хоть в первом ряду. Сандерс улыбнулся: – Договорились. Над головами снова заголосила птица, встревоженная надвигающейся грозой.

***

Он побрился. Сбрил уродливую кустистую бороду – обнажил щеки, скулы и подбородок, который, если ненадежная память снова не взялась за вранье, потяжелел и лишился заметной, запоминающейся ямки посередине. Он сделал это, едва они с Эндрю вернулись в город, шлепая по лужам под мощным, но быстротечным дождем. Эндрю видел Сандерса – тот, посвежевший, помолодевший, скалил рот в широкой улыбке, болтая с какой-то женщиной под крышей крыльца гостевого дома. Дурацкую старую шляпу держал в руках. Его лицо по-прежнему не его, но осталось какое-то смутное, едва уловимое сходство: будто новую маску натянули на старый каркас. Кем бы ни был умелец, создавший эту личину, свое дело он знал: ни уродств, ни бросающихся в глаза шрамов. Благодаря чужим стараниям, ублюдок внешне и не постарел за пять лет. Узнал бы его Эндрю, появись он на ранчо в таком виде? С такой улыбкой, такими жестами и все с теми же черными дырами в глубине зрачков? К появлению Элмера Пирса небо должно было налиться тьмой, треснуть, с грохотом расколоться. В образовавшемся разломе должны были заметаться молнии, ослепляя вспышками, выжигая глаза. Земля непременно содрогнулась бы, воздух вокруг заискрил, из болезненно-вздувшихся туч пролилась бы не вода, а красные тягучие струи – кипящие, протравливающие кожу и плоть до дыр. В ожидании чего-то масштабного, грандиозного порой не замечаешь истины, что скрывается в мелочах. «Вы и есть мистер Нолан? – нелепо повизгивал Джек Сандерс, учитель истории. – Невероятно! Боже мой, как я рад, как я рад!» И ведь не врал, сукин сын. Как можно притворяться и одновременно быть искренним? Сандерсу потребовалось меньше часа, чтобы преобразиться из неопрятного заросшего чудака в обычного мужчину средних лет, и, судя по позе, движениям, веселому смеху женщины, преображение не прошло незамеченным. Эндрю тем временем выяснил: в город вернулись две штурмовые винтовки, одна плазменная и куча боеприпасов к ним. Еще дюжина сухпайков – остальные сожраны безвозвратно. И кое-какие деньги, несколько банок консервов, коробка с сырой вермишелью – даже ее ухитрились спереть! Двое бывших охранников после порки отлеживались под надзором Рубена, Октавий тратить стимуляторы на воров запретил. Рейдерша тоже свое получила – ее оставили у столба, и пролившийся дождь вымыл кровь из сеченых ран на спине, но вряд ли принес облегчение. Снова засунули в клетку папашу и пацана, привязали их к прутьям друг против друга. – Октавий сказал, пусть до завтра там постоят, – докладывал Чейз, а сам смотрел в темную влажную землю. – Или до послезавтра. Как пойдет. Девку я позже освобожу, Рубену передам, пусть подлечит. – А где док? – Я без понятия. Он из клиники ни разу не выходил. Энди, слушай. Я с Дантоном поговорил. Он вроде бы зла на меня не держит. – Я тоже зла на тебя не держу. Ты ошибся. Все ошибаются. Больше ты подобного не допустишь. – Если допущу, можешь просто меня пристрелить. Тут вот еще что. Октавий говорит, я по-прежнему главный в охране. – Если Октавий так говорит, значит, правда. Ты главный. Он к охране отношения не имеет, – Эндрю взглядом шарил по улице, высматривал объект обсуждения. – Но его надо слушать. Считай его типа моей правой рукой. Он будет делать то, на что у меня нет времени. «И сил. И желания». – А Уэсли? – Уэсли? – Эндрю усмехнулся. – Он моя левая, блядь, рука. Левая рука без руки – разве, черт возьми, не забавно? – Чувствуешь? – Чейз повел носом. – Это из кухни пахнет. Там что-то готовят, Дантон мясо добыл. В густой запах мокрой земли вплетались съедобные нотки. На них, как мошкара на покойника, слетался народ. Много народу. Население Ниптона перевалило за семьдесят человек, ни одно здание в городе больше не пустовало, скоро на этажах ратуши придется людей размещать. Пару часов назад Эндрю узнал: их держит здесь надежда на будущее, и эта надежда сильнее, чем голод, крепче, чем слабеющая хватка войны. Это все, что у них осталось, – отчаянная, сумасшедшая, преисполненная боли надежда на будущее. И поэтому они никуда не уйдут. – Госпо-одь!– сквозь свинцовые сумерки подвывал какой-то мужик на ступенях ратуши. – Сегодня Господь опять благословил эту землю дождем! Возрадуемся, братья и сестры мои, ведь воды небесные несут в себе жизнь и даруют звонкие голоса безмолвным пустыням! Наши сердца наполняются надеждой и великой радостью, и верой укрепляется каждая душа, каждый дом… Эндрю вернулся в свой дом без веры и без надежды. Зато «небесных вод» было хоть отбавляй – солнце к вечеру не выбралось из-за туч, одежда после ливня не успела просохнуть. Пришлось бросить мокрые тряпки в ванной – не забыть бы в общую стирку потом отнести. – Так и будешь молчать? – поинтересовался Октавий, когда Эндрю, переодевшись в сухое, втащил себя в кухню. Над столом, рождаясь в чашке с фальшивым кофе, вился пар. Тарелка с непонятным холодным дерьмом все так же стояла – опустошенная наполовину. Рядом с ней печально валялся огрызок утреннего сухаря, и по нему что-то ползало – крошечное, с поблескивающими крыльями. – Тебя долго не было. Дантон сказал, что ты куда-то отправился с Сандерсом. Вы с ним дошли до реки? – Нет. – Эндрю взял чашку, шумно отхлебнул. Горячо. – Не было смысла. Провел взглядом по кухне, остановил его на треснувшем, подгрызенном ржавчиной уголке раковины. – Знаешь, – пристроил чашку на стол. – Хочу сказать спасибо тебе. Не только за всю эту возню, но и за… этот кофе, – коснулся керамической ручки. – И за Сандерса. За то, что ты и правда его не узнал. Сейчас ты удивишься. К легкой досаде, Октавий выслушал все без изумленных возгласов. Без округлившихся глаз и вползших на лоб бровей. Он хмурился. Его взгляд то обращался к Эндрю, то устремлялся в задумчивые пустоты. – Если все, что ты о нем рассказывал, правда, этому человеку не место здесь. Его нужно… – Нет, – отрезал Эндрю. – Нельзя убивать. Он наш щит. – Обращенный шипами внутрь? Плохая защита. – Великолепная, – Эндрю произнес почти по слогам. – Ты не представляешь, на что он способен. Что он может сделать, когда в чем-то есть его интерес. – Он действительно убил великого Цезаря? – Тебе честно сказать? – Свежая правда со скрипом укладывалась в слова. – Эдвард Сэллоу был очень болен. Он был человеком, а не сыном Марса. И умер он как простой человек. Сандерс лишь ускорил, можно сказать, неизбежное. – Ты утверждал, что Курьер разрушил Легион. – Октавий прислонился к стене возле выхода, рядом с пустым холодильником. Сплел руки на груди, уставился в пол. – Он дал ход событиям и… процессам, которые и без того случились бы. – Он покалечил тебя. – А в итоге – освободил. – Ты теперь его защищаешь? – Я на дебила похож? Да и на хрен ему сдалась моя защита? Он… Он обещал, что нас пустят к реке. Наверное, он может договориться с Устином. – Были способы проще, – во взгляде Октавия загорелось злое, неприкрытое осуждение. – Ты мог попросить сына консула о помощи сам. – О… Ну конечно. Я бы мог, разумеется. Всякий раз, когда у нас жратва заканчивается. Ползал бы перед ним, пока колени не стер бы в кровь. – Одного раза с рекой было бы вполне достаточно. – Да… Какой же ты рассудительный, твою мать! Всегда такой спокойный, невозмутимый… Всегда знаешь, как лучше. Пирс… то есть Сандерс, между прочим, и твою шкуру спас. Если бы не он, консул тебя за дезертирство казнил бы сразу. – С чего он вдруг встал на мою защиту? – С чего? – Эндрю напряг мозги. – Я не знаю. Наверное, из-за меня. Он что-то придумал в своей голове. Какую-то чушь, – многозначительно постучал пальцем по виску. – Почти что безумную. Но в этом безумии он видит какую-то мою роль. И он… не знаю. Оберегает меня? Это звучит… отвратительно. – Из-за того, что вы с его сыном были друзьями? – Были, – дурацкий ответ невпопад. – Не трогай его. Держись подальше. Он может увидеть в тебе угрозу, и тогда кто-нибудь пострадает. Ты или я. Или все. – Или никто. Я ведь могу убить его. – Ты не первый, кто так считает. Я тоже когда-то считал. И я бы хотел, чтоб он сдох. Но если его не станет, время обратно не отмотается. Легион не возродится, Цезарь не вернется на трон. Руины останутся всего лишь руинами. А так есть хоть мизерный шанс. Может, он нас прикроет, если что-то пойдет не так. Если люди Устина вернутся и расскажут, что мы все из «Последователей Апокалипсиса». Быть может, Сандерс сделает что-то – и нас не порубят в фарш. – Он знает, кто вы такие? – Ему похер. Марк… Марк когда-то сказал, что не может понять, до чего ему вообще есть какое-то дело. Раз он не мог, я тем более не могу. Но на «Последователей» Пи… Сандерсу точно похер. – А парням, которых он называет своими сыновьями? Кто они вообще для него? – Черт… Да, – Эндрю устало вздохнул. – Мне их жаль. Они рекруты Легиона. Были ими когда-то. Пока, как и ты, не попытались свалить. Им не удалось, он их встретил в каком-то разбитом повстанцами лагере. Они уже переоделись в гражданское и собирались уйти… Их было трое, – Эндрю допил, поставил чашку на стол. – Он убил одного. Двум другим устроил такую взбучку, что они даже слово лишнее боялись произнести. Мне сказал, что привык справляться с двумя собаками. Три – это… вроде как перебор… Так, – встряхнулся. – В общем, слушай меня. Пришла пора ставить точки, подводить промежуточные итоги. Эндрю, обогнув стол, подошел к Октавию, замер напротив, высматривая отзвуки каких-нибудь внятных эмоций на сложном, как сама жизнь, лице. – Ты делаешь все, о чем я тебя прошу. И получается круто. Но иногда ты делаешь вещи, о которых я не просил. И получается лучше… Лучше, чем я сам бы сделал. Я не представляю, как справился бы тут без тебя. – Ты мог сам… – Заткнись. Заткнись и просто слушай. Сейчас я опять прошу. Не трогай его. Понятно? Не приближайся к нему. Не говори с ним. Не смотри в его сторону. Не провоцируй его ни на что. Если ты его грохнешь, мы останемся без щита. Без реки и без долбаных толсторогов. А если он грохнет тебя, я буду здорово огорчен. Твоя жизнь, между прочим, стоила мне селезенки. – Ты сильно по ней тоскуешь? Эндрю серьезно кивнул: – Иногда мне ее не хватает. – Она не так уж ценна. Я узнавал у дока. – О ценности моих внутренних органов позволь судить мне самому. Пообещай. Я жду. Взгляд Октавия ускользнул. Губы сжались, веки сощурились. – Ладно, – с видимой неохотой. – Я услышал тебя. – Нет. По-другому скажи. – Я… – и что-то невнятное на латыни. – Я обещаю. Слово даю. Ты доволен? Эндрю подумал, что довольным ему не быть уже никогда. Ужинал город мясом озерников – редкими, мелко порубленными кусочками, тонущими в жидком, но вкусном бульоне. Дантон решительно назвал его соусом, и спорить никто не рискнул. Люди, собравшиеся на раздаче, обсуждали события минувшего дня, и Эндрю прислушивался, вычленяя слова «воровство», «наказание» и «охранники». При виде него разговоры не умолкали, никто не отворачивался. Будто днем ничего из ряда вон выходящего не случилось. Смирились? Привыкли? «Джек Сандерс» приперся под самый конец раздачи. Заметив, что Эндрю глаз от него не отводит, с легкой улыбкой кивнул. Взял две порции, поблагодарил работников кухни. Дантон присвистнул при виде побритой рожи: «Сандерс? Вот как выглядит твоя физиономия? Я тебя даже не сразу узнал!» К моменту, когда на западе погас последний отблеск багрового зарева, день перестал быть похожим на нескончаемый ад. В разболтанный, кое-как работающий механизм встроилось что-то прочное, надежное, критически важное. Лишние элементы были нещадно удалены, и вместо ожидаемой душевной ломки, вместо бури эмоций и страха за себя и за всех Эндрю ощущал нереальное, упорядоченное спокойствие. – Ну что? Его не заставил вздрогнуть даже знакомый голос, прозвучавший позади. Сандерс принес на кухню пустые тарелки. Сам – не заставляя Мартина, не требуя, чтобы их обслуживали рабы. – Я Октавию все объяснил. Он к тебе близко не подойдет. Где Мартин? Я хочу с ним увидеться. – Зачем? – спросил Сандерс. – Кое-что обсудить. Твое присутствие нежелательно. – Осторожнее. Слова могут ранить, – улыбка тоже знакомая, уже не спрятанная под неряшливыми зарослями. А может, просто разум запутался и снова придумывает то, чего нет. – Пойду пропущу стаканчик в «Друзьях». Твой друг Уэсли интересный молодой человек, хорошо образованный. С ним всегда приятно поговорить. Ему ты пока еще не разболтал зловещие тайны моей скромной личности? – Не разболтал. Может, завтра скажу. Или нет. Эндрю не был уверен, нужна ли Уэсли нагрузка в лице человека, который, по словам покойного дока Аддерли, просто не может существовать. Поймет ли Уэс, почему присутствие Джека Сандерса сейчас скорее желательно? Поймет ли он вообще что-нибудь? Пусть занимается вопросами связи, снабжения. Пусть приглядывает за Дантоном и поварами, возится с салуном, ведет складской учет. Лишенный одной руки человек не способен нести слишком много. Или способен? Уэс уже оказался способен на большее, чем от него кто-либо ожидал. Но вряд ли он осознает масштабы проклятого «Джека Сандерса». – Хотел бы я знать, – Эндрю наблюдал, как народ расходится по домам или сбивается в кучки, чтобы продолжить вечер в компании, – как тебя на самом деле зовут. – Что значит «на самом деле»? – Да то и значит. Я – Эндрю Джонатан Нолан. Меня так назвали родители. Которых убил Легион. Я вернулся к своему имени. К себе настоящему. А ты свое настоящее имя помнишь вообще? Интересно, как выглядел мужчина, который зачал его? Кем была женщина, которая его родила? Наверное, это были приличные добрые люди… – Имя всего лишь один из способов как-то себя называть. Я помню, как меня называли родители, но какое это имеет значение? Иди, мальчик, – тускло блеснули жестяные тарелки, – завершай все задуманное на сегодня. С новым днем приумножатся твои заботы, не оставляй на завтра незаконченные дела. Тем вечером Эндрю впервые переступил порог жилища «Сандерсов». Он постучался – и Мартин его впустил. Перед тем, как закрыть дверь, бросил встревоженный взгляд на улицу. – Не беспокойся, – сказал Эндрю. – Его здесь нет. Дом как дом – безликий, неинтересный, непримечательный. Со старыми, пожелтевшими, местами отслаивающимися обоями и лампой без абажура под ободранным потолком. В целом прибранный дом, но на низком столике в гостиной, у самой стены, стоят пустые пивные бутылки, валяются смятые упаковки из-под чего-то. Одна бутылочная крышка скатилась на пол и поблескивала на затертом ковре. Совсем не похоже на логово монстра. – Он больше не тронет тебя. Мы с ним договорились. – С ним невозможно договориться, – Мартин, поморщившись, прислонился к стене. – Я знаю его дольше, чем ты. Я тоже провел с ним наедине какое-то время. – Несколько месяцев? Эндрю покачал головой. – Он мне сказал, что понятия не имеет, где Патрик. Ему не было смысла мне лгать. Даже если бы он сказал, что убил его… Ничего бы не изменилось. А ты? – он посмотрел на Мартина. – Ты правда не знаешь, куда он ушел? Мне можешь сказать. Я клянусь, что не выдам. – Я не знаю, где он. Он говорил, что хочет сбежать. Я был против. – Почему? – спросил Эндрю и покосился на занавешенное окно. Представил, что по другую его сторону Сандерс прильнул ухом к стене и жадно ловит каждое слово. – Потому что… – Мартин опять поморщился. Наверное, ребра покоя ему не дают. – Нельзя просто взять и сбежать. – Вы однажды почти это сделали. В том лагере, где он вас встретил. – Я жалею об этом. Минута слабости. Это Квинт нас тогда уговорил. Он мертв. Боги покарали его за предательство. А нам дали шанс на искупление. – Курьер личность, конечно же… выдающаяся. Но он точно не бог. Губы Мартина шевельнулись в чем-то беззвучном, несказанном. – Как знать, – прозвучало холодно и обреченно. – Я давно положился на высшую волю. – Но ты пришел к доку. И ты рассказал все мне. – Должно быть, на это тоже была воля богов. Если они решат, что я должен погибнуть, значит, так тому и быть. Если выживу сейчас – буду до самой смерти верно служить Легиону. – Да какому, к чертям, Легиону?! Так… Психовать не вариант. – Кроме смерти и пожизненной службы, есть другие варианты. Их не может не быть. Посмотри вокруг: все меняется. Многое изменилось даже за то время, пока мы все здесь. Тебе не обязательно чего-то ждать. Я тебя не призываю, но… Ты тоже можешь сбежать. Разумеется, по воле богов. На севере вышка по их воле еще не достроена, из-за ландшафта там местность хорошо не просматривается… – Нет, – перебил Мартин. – Никуда я не побегу. Это недостойно легионера. – А наряжаться в какие-то тряпки и дезертировать… Просто подумай. Твоя жизнь – она только твоя. Она не принадлежит никому – ни Курьеру, ни Цезарю, ни Легиону. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Я ведь тоже… – Ты тоже служил. Мне это известно. Ты снял форму, придумал себе новое имя… – Ничего я себе не придумывал. – …но ты по-прежнему служишь. Нельзя просто взять – и перестать служить. За окнами расхохотались – голоса женские и мужские. Где-то вдалеке взвизгнула музыка и тут же стихла. В городе появился работающий музыкальный автомат? – Я тут главный, – напомнил Эндрю. – Я никому не служу. Я сам по себе. «Потому что меня все бросили». – Но знаешь… Ego plusquam feci, facere non possum¹. Понимаешь этот язык? – Немного. То, что ты сейчас сказал, я не понял. Джек Сандерс тоже много непонятного говорит. И дело тут, подумал Эндрю, конечно, не в языке. Совсем не в языке, а в чертовом Джеке Сандерсе. – Ладно, – сдался и направился к выходу. – Тогда просто держись. И помни: север по воле богов у нас хреново просматривается. Притормозил у порога, подумал с секунду и через плечо бросил: – Vale.