Звезды на дне колодца

Октавий напомнил: «Ты знал, с кем связываешься», и Эндрю ничего не возразил. Он знал – и был бы рад предупредить всех вокруг, чтобы держались подальше от Джека Сандерса, чтобы не верили ни одному его слову и не думали о чем-то его просить. Потому что Джек Сандерс может исполнить просьбу. Может впутать кого-то еще – например, одноглазого то ли гения, то ли душевнобольного кретина, с его ненормальной любовью к покойникам и грибам. И получится что-то вроде трех десятков дохлых сектантов, мертвого младенца в вонючей бочке, стаи неподъемных, раздувшихся от обжорства ворон… И Устина, который явился за разъяснениями намного раньше, чем Эндрю рассчитывал. Даже блеф перед зеркалом как следует отрепетировать не удалось – то голос срывался, то лицо застывало слишком безжизненной, фальшивой маской. То вкрадывалось откуда-то нелепое участие, в которое, понятное дело, не поверит никто. Мудака в обычных гражданских тряпках охрана на вышках не опознала – видимо, лишь по особым случаям он залезал в свой нарядный мешок. В город вошел беспрепятственно, следом двое его человек ввели брамина, волочащего накрытую брезентом повозку. Эндрю увидел их всех, направляясь к клинике, где очнулся и созрел для серьезной беседы Намир. Мысли в голове беспорядочно роились, будто стая потревоженных мух, и все, что относилось к Коттонвуд-Коув, не сразу удалось выловить среди этого месива. – Мне передали, ты хотел меня видеть, – поздоровался Устин. – «Хотел»? Слишком сильно сказано. Но у меня есть к тебе разговор. Мухи. Эндрю готов был поклясться, что снова слышит их деловитое жужжание. И что откуда-то снова тянет могильным гнильем, которое проникает под кожу, трупным ядом въедается в поры, пока он притворяется, будто ничуть не обеспокоен визитом, пока заговаривает Устину зубы и тянет время непонятно зачем. Косится по сторонам, готовый здесь, на своей территории, при малейшей угрозе хоть весь город поднять по тревоге… Но угроз вроде нет. С Устином только двое людей пришло: стоят рядом с повозкой, возле трейлера, переделанного в укрепленную охранную будку. Нормально одетые, не агрессивные, разве что нервничают слегка. – Нам нужен доступ к реке, – сказал Эндрю. – В Коттонвуд-Коув грозятся, что будут стрелять в нас, как только увидят. А нам нужна рыба, мясо озерников и вода. Лица Устина коснулась тень. – В Коттонвуд-Коув? – он обернулся на повозку и здорового молодого брамина. – И давно ты с ними это обсуждал? «Знает», – промчалось в голове. Взгляд машинально скользнул по улице, нырнул в просветы между домами – нет ли там Сандерса? – Давно. Они четко дали понять, что нам там не рады. – И с тех пор никто из вас не приближался к ним? – Трое на свой страх и риск сходили к «Блю-Парадайз» за мясом озерников. Но это тоже было давно. У меня к тебе просьба, – произнести это было легче, чем Эндрю предполагал. – Поговори с ними. Пусть позволят нам рыбачить за мысом. К их лагерю мы близко не подойдем, я обещаю. Устин поразмыслил, нахмурившись. Задумчиво и неопределенно кивнул: – Это все? Невзирая на прохладный январский день, повлажнела шея. Жужжание мух становилось все громче, отчетливее. Эндрю покачал головой: нет, не все. Вопрос с Лиамом не решен, ноет и колет, как фурункул на заднице, а все потому, что с Лиамом что-то произошло. Что-то, помимо одиннадцати дней, проведенных в аду, разумеется. И из-за этого «что-то» Лиам стал сам на себя не похож. При последней встрече он Эндрю почти нагрубил. Заявил, что уже не желает удалять с тела шрамы – ведь каждый из них ему теперь дорог, они сделали его сильней. – Это что за дерьмо? Мы так не договаривались. – Верно, – Устин смотрел мимо и вниз. – Мы ни при чем. Это выбор Лиама. – Выбор? Да ему, блядь, четырнадцать лет! Из-за поворота вырулил Чейз в сопровождении двух охранников. Увидел Эндрю, притормозил. Что-то шепнул своим, и один из них тут же скрылся из виду. – Ему исполнилось пятнадцать еще в ноябре. Мое слово в силе. Он уйдет с вами, как только мои люди вернутся. – Его должен осмотреть наш врач. Должен, – Эндрю чувствовал, как внутри закипает настоящая злость. – Мне важно пацана живым и здоровым папаше с рук на руки передать. А тот ублюдок, которого наши люди в борделе потом нашли… – Я слышал, его сожгли. Бордель. Владельцев повесили. Вы слишком много себе позволяете. – А ты дорожил этим борделем? Ну прости. Надо предупреждать. Пришлось объясняться и насчет Лоры Дэвис: тот факт, что она не особо расстроена смертью родного брата, Устина отчего-то не удивил. Он терпеливо выслушал, как Эндрю расписывается в полной своей беспомощности перед лицом загадочной логистики пустошей. И кто же еще ему способен помочь, если не миссис Дэвис, в прошлом работавшая с крупными торговыми компаниями Запада? До тех пор, пока их не разорила и окончательно не добила война. – Она мисс, насколько я знаю, – бросил Устин и больше никак услышанное не прокомментировал. Потер двумя пальцами подбородок, чуть раздраженный, бритый день или два назад. Недолго поразмышлял и в итоге выдал: – Я тут примерно прикинул путь… Разве мои люди уже не должны были вернуться? Эндрю, ожидая совсем другого, выдохнул. Легким движением, будто поправив волосы, смахнул каплю с виска. – Не спеши поднимать волну. – Наблюдал краем глаза, как на улице ненавязчиво собирается полезный народ: охрана, «спецназ» Октавия, сам Октавий, старательно делающий вид, что рассматривает что-то преинтересное на серой дорожной ленте. – Они могли задержаться в Вайоминге, чтобы разнюхать там все для тебя. Штат большой, от Лимана до Каспера топать почти две недели. Твое беспокойство за них понятно, но преждевременно. – Я не за них беспокоюсь, – отрезал Устин. – Но готов еще подождать. И последний вопрос. От прямого холодного взгляда заломило в затылке. Мягкое солнце, выглянув из-за облака, мазнуло лучом по непривычно серьезному, задумчивому лицу, сегодня крайне скудному на эмоции. – Ты знаешь, что случилось в Коттонвуд-Коув? – В смысле? – Эндрю отрепетированно приподнял брови. Сунул руки в карманы, чтобы не выдать себя нервозным движением пальцев. – А что там случилось? С дуновением ветра ноздрей снова коснулся все тот же тяжелый запах тухлятины. Крупная черная муха промелькнула возле лица, и ее крылья сверкнули под солнцем. – У тебя есть специалисты. Врачи. Они могут определить, отчего умер человек? – Ну, предположим, могут. – Хорошо. – Устин, повернувшись к телеге, кивнул. Ни жужжание мух, ни тошнотворный гнилостный запах не были плодом воображения. Едва люди Устина стянули с повозки брезент, рой омерзительных тварей взмыл в воздух. Эндрю отмахнулся и задел пальцами одну – недостаточно мелкую, не слишком проворную. Передернулся от брезгливости, попытался вытереть следы прикосновения о штаны. – Мы его в доме нашли, – сообщил Устин, глядя на сине-желтый труп с черными пятнами на восковой роже. – Птицы до него не добрались. Позови кого-нибудь из своих врачей. Такого поворота никто не ждал. Пока один из охранников бегал за доком, пока Чейз и Октавий, приблизившись, с кривыми лицами рассматривали мертвеца, Эндрю пытался сложить в голове хоть какую-то чертову картину дальнейших действий. Картина не складывалась, от зловония воздух густел, тяжелел. Устин покусывал себя за губы, его люди переглядывались и старались отодвинуться от гниющего тела. Две вороны спланировали с козырька над верандой гостевого дома, заложили над улицей круг, и только тогда Эндрю спохватился: – Один парень умер? С каких пор тебя это заботит? Выслушав ответ, изумился настолько искренне, насколько смог, и ему казалось, что даже его одежда насквозь пропиталась враньем – оно вылетало из пересохшего рта, горело в глазах, зудело на кончиках пальцев. Он говорил вранье, думал вранье, перерабатывал его внутри себя и испарял через кожу вместе с липким прохладным потом. От этого – а может, от смрада и от гудения жирных мух – становилось не по себе, дурнота разливалась по телу волнами, в висках начинало постукивать. Ныло под ложечкой чувство, будто он что-то забыл. Упустил что-то критически важное. Например, сказать забравшему тело доку, чтобы он тоже врал… – Куда ты? – ударило в спину, стоило сделать пару шагов. – Я с тобой еще не закончил. Пока я жду, проведи для меня экскурсию. Я хочу посмотреть на ваш склад. – Это еще зачем? Ты не охренел случайно? Октавий. С доком ушел Октавий – бывший преторианец и далеко не дурак. – Действительно, – согласился Устин. – Зачем склад? Не такие же вы идиоты. Начнем с ратуши. Проведи меня по всем комнатам и этажам. Ни словом не заикнулся ни о консуле Уаленте, ни об ограбленном караване. Даже про исчезнувший ящик с армейским оружием прямо не заявил. Разве что вскользь обмолвился: пропал некто Лоренцо, самый главный ублюдок в Коттонвуд-Коув. Его тело нигде не нашли, и это чертовски странно. Эндрю пожал плечами, вспоминая, как засыпал дохлого мерзавца землей. И как отдавил себе ноготь большого пальца, когда волок к захоронению здоровый тяжелый камень. Ноготь стал лиловым – возможно, сойдет. Пока док возился с покойником, Устин успел сунуть нос в каждый уголок ратуши – от кабинета мэра, где для Эндрю недавно поставили кофеварку и компьютерный терминал, до подвала, в бетонный пол которого неделя за неделей въедалась кровь. Наглый говнюк осмотрел салун, влез на продовольственный склад. Заглянул в мастерские и в погреб под гостевым домом. Ухмыльнулся, заметив девчонку в рабском ошейнике, но ничего не спросил. – С продовольствием у вас и правда неважно, – сделал выводы, когда время уже подползало к обеду и возле столовой наблюдалась привычная суета. – Ты кормишь всех, кто есть в этом городе? – Конечно же нет. – Желудок отзывчиво буркнул. Достаточно сильно, чтобы почувствовать его шевеление, но недостаточно громко, чтобы услышал Устин. – Некоторые охотятся. Что-то пытаются вырастить. Кто-то торгует с караванами. У нас есть мастерские, кузница, разный хлам и металл. Недавно закончили распиливать испорченную цистерну. Те, кто работает, могут забирать часть сделанного себе, обменивать на еду. – А остальное? – заинтересовался Устин, неторопливо шагая вдоль улицы к своим людям. – Продаем бродячим торговцам или отправляем в другие города. Выручка уходит в городскую казну. Я сам этим не занимаюсь. У меня есть помощники. Ты удовлетворил свое любопытство? Нашел то, что искал? Он не нашел. И Эндрю был уверен, что не найдет. Крепкий ящик из легкого сплава, пережившего не один век, с еле читаемыми буквами, которые при некотором воображении складывались в «Собственность армии США», был спрятан в куда более надежном месте, чем Ниптон. Правда, в том месте слегка фонит, но в любом сомнительном деле присутствует своя доля риска. Сандерс сказал, что знает, откуда люди Устина приволокли эти ящики. Знает – и никому не советует туда ходить. Когда док опять показался на улице, за ним тянулся невидимый шлейф мертвечины, смешивался с запахом больницы и чего-то еще, что напоминало о недавно перенесенных процедурах и операциях. – У нас недостаточно средств для исследований, – док обратился напрямую к Устину. – Со стопроцентной точностью не скажу. Но это определенно болезнь. Возможно, вирусная. Быстро поразившая все внутренние органы. Печень и почки разрушены, стенки кишечника похожи… – Довольно, – Устин поднял ладонь, а позади зашептались, заволновались его приспешники. – Ты уверен, что это болезнь? Не радиация? Не отравление? Док коротко глянул на Эндрю и, чуть поколебавшись, кивнул: – Похоже на геморрагическую лихорадку, высококонтагиозную и абсолютно смертельную. – Откуда взялась эта дрянь? Док развел руками. За все время пребывания здесь он ни разу подобного не встречал. – Понятно, – сказал Устин. И, подумав, добавил: – Ты хорошо поработал. Gratias ago. Эндрю знал дока. Готов был всю городскую казну поставить, что тот сквозь землю сейчас провалится со стыда за вранье. Но док не провалился – просто молча ушел. Согнув спину, опустив голову, будто что-то давило сверху. Быть может, совесть. Или над ним нависла тяжелая тень Октавия – с его удивительным даром быстрого, эффективного убеждения. Устин тоже не стал задерживаться – он выяснил все, что планировал, и казалось, надменный ублюдок где-то растерял часть себя. Часть своей надменности, язвительности, высокомерия. Возможно, даже часть непоколебимой уверенности в себе. Наверное, обронил на пути между Коттонвуд-Коув и Ниптоном. Осознал: боги не всегда ему благоволят. – Я слышал про Келси, – негромко «прощался» Устин, стоя рядом с пованивающей повозкой, под звонкое цоканье беспокойных копыт. – Знаю, что ты с ним служил. Предполагаю, что ты огорчен из-за этой потери. Мы все время что-то теряем, заметил? Обычно больше, чем получаем взамен. Проследил взглядом за девочкой, катящей по улице сломанный велосипед. – Моего сына зовут Антоний, – сообщил зачем-то. – Ему два года исполнится в феврале. Есть вероятность, что я больше никогда его не увижу. Но я все равно за него беспокоюсь. Надеюсь, с ним все будет хорошо. – Я тоже, – произнес Эндрю. – Тоже надеюсь. За вычетом этой маленькой истины, весь день состоял из вранья. И крошечных, невесомых, едва заметных песчинок правды, которые терялись в гигантской пустыне лжи. Он врал Устину – и за это ему стыдно не было. Он врал Намиру – и за это ненавидел себя. Чувства не глушились морфиновой ломкой, и Эндрю в какой-то момент понял, что его вот-вот стошнит на пол рядом с кроватью, где Намир восстанавливал силы. Или прямо на дока, в беседе с которым тоже пришлось соврать – мол, он, Эндрю Нолан, никакого отношения к вымершему Коттонвуд-Коув не имеет, а таинственная болезнь в данном случае выгоднее, чем яд. Ведь тогда выше шанс, что суеверные идиоты в ужасе разбегутся. И они разбежались. Устин сказал: его люди не вернутся в Коттонвуд-Коув. Вверх по реке есть места, где можно обустроить почти точно такой же лагерь. Правда, отстраиваться придется с нуля, но это не проблема, когда достаточно ресурсов и рабочей силы. Тогда Эндрю вдруг понял, что рабочая сила у него самого тоже есть. И ресурсы найдутся, если хорошо постараться. – Ну что? – спросил Дантон, когда Эндрю на закате приперся к приотворенным дверям «Друзей». – Херово дела? – Нет, – почти честно. – Могло быть и хуже. – Ты сам как? Эндрю пожал плечами: – С Намиром поговорил. На меня он не злится. Вроде бы не за что. Про Октавия ему рассказал. Он на меня посмотрел… странно так. Как будто не понял. Или не захотел понимать. Ситуацию ему в общих чертах обрисовал, а он… – Не, – Дантон тряхнул головой, поднес к губам неприкуренную сигарету. – Это понятно. А ты сам-то как? В норме? Вытягиваешь? Спорю, к такой хуйне тебя нигде не готовили. Чиркнул колесиком зажигалки – в пока еще светлых сумерках вспыхнул оранжевый огонек. «ЧТО-ТО НАДО ДАТЬ ЧТО-ТО НАДО ДАТЬ ЧТО-ТО НАДО ДАТЬ»¹, – вдруг взревело в глубине салуна так, что Дантон съежился, а Эндрю на месте подпрыгнул. И тут же стихло, зажурчало едва-едва слышно. Регулятор громкости музыкального автомата иногда барахлил, и это здорово било по расшатанным нервам. – Я в порядке, – ответил Эндрю, переведя дух. Не жаловаться же, что от вранья уже челюсти судорогой сводит. И это тоже было вранье: он ни хрена не в порядке. Потому и притащился к «Друзьям», отмазавшись от спарринга под каким-то бестолковым предлогом. На то, чтобы кулаками и клинками махать, под вечер не оставалось сил. – Жаль, я не пью, – протянул Дантон и деликатно выдохнул дым в сторону. – А то посидел бы сегодня с тобой, пропустил бы пару стаканчиков. Поболтали бы о том и о сем… – А если я разрешу? – Не… Ты же знаешь: я все равно не стану. Как-то отпустило в последние месяцы, даже не тянет уже. – А если я прикажу? Дантон застыл, из его приоткрытого рта нелепо вываливались комки плотного сигаретного дыма. – Да ладно, – Эндрю усмехнулся. – Я пошутил. Пойдем, – качнул головой. – Просто так посидишь. С газировкой или кофе каким-нибудь. Трахаться не с кем, бить вроде некого. А мне надо хоть как-то скинуть сегодняшний стресс. В тот вечер Эндрю узнал, что врать приходится не только ему. И не сказал бы, что от этого на душе полегчало, но под воздействием алкоголя, в сопровождении тихой музыки и чужих разговоров, окутанный вязким табачным дымом, он все же расслабился. Ровно настолько, чтобы сознаться Дантону: он не умеет грамотно лгать. Есть люди, которым это дается на раз, – ложь слетает с их языков легко, как пылинка, сдутая ветром, и под сердцем ничего не сжимается, от самих себя не тошнит. При взгляде в зеркало на свои лживые рожи этим людям не хочется раскрошить их мощным ударом на сотни осколков, а потом слушать боль в разрезанном кулаке и говорить себе: «Заслужил». И тогда Дантон открыл Эндрю великую тайну. «Это потому, – сказал он, – что мы сами верим». Когда обманул себя, становится проще обманывать и других. Всего-то надо поверить в то, что ты был рожден свободным, а значит, ничто не в силах этого изменить. Или в то, что женщина, которую ты любил беззаветно, выжила там, где выжить совсем не могла, и теперь она далеко и, наверное, счастлива… – Она умерла, – сказал Дантон и отпил из чашки какой-то травяной чай. – Девка моя. Лиза. Я тебе про нее… – Рассказывал. Я помню. – Эндрю пододвинул к себе стакан, с остатками пойла на дне которого никак не мог справиться. Каждый глоток комом в горле вставал. – Она умерла, – повторил Дантон. – А все потому, что мою шкуру спасала. Мы тогда побежали. А ей нельзя было бежать. Эндрю знал: так бывает, когда переводят большую группу рабов. Связывают в цепочку, на некоторых цепляют ошейники со взрывчаткой – не на каждого, столько взрывных ошейников у Легиона нет. Но те, что имеются, всегда идут в дело, и Дантону в тот раз повезло. – У дамбы энкаэровцы тогда еще были. Пытались остатками сил ваших… – Откашлялся, зыркнул по сторонам. Понизил голос: – Легионеров пытались сдержать. До Форта пробиться или… да хер их знает. Нас было человек тридцать. И их, – мотнул головой, – один контуберний. Когда солдаты Республики налетели, наших сразу упало человек пять. Пальба стояла такая, что глохло в ушах. Помню, как пули впивались в асфальт, как песок на обочине взбивался фонтанами. Они не осторожничали ни хера. И себя не берегли. Понимали, что поздно, что дамба просрана, а с ней, считай, просрана и война. Дантон рассказывал: связка из трех десятков рабов распалась – то ли взрывом, то ли осколками перебило веревки, то ли кто-то исхитрился перерезать их хозяйским клинком. Некоторые рабы, не зная, куда бежать, заметались под пулями – и, конечно, погибли. Другие бросились врассыпную. А многие замерли, упали ничком – Лиза была среди них со своим гребаным взрывным ошейником. – Мне все кричала: «Беги, беги», – Дантон смотрел в полупустую чашку. – А я ей: «Нет, ни хрена, с тобой останусь». И эти, из Республики, нам тоже орали: «Бегите, кретины!» А к ва… к легионерам от дамбы подмога неслась. Ну и она побежала. А я за ней. Что мне еще оставалось? Шагов пятьдесят пробежать удалось. А потом она что-то сказала… Я даже не понял тогда. Не расслышал. Резко влево свернула, к воде… чтоб от меня подальше… – А ты говорил, что ее одну увели. Куда-то на запад, – припомнил Эндрю. – Ну да, – согласился Дантон. – Я говорил. Мне сон потом еще снился, где мы вместе озеро переплываем, пытаемся вдвоем на север удрать. А ее ловят и гонят куда-то на запад. А мне клинком по горлу херак. И я просыпаюсь. В пустыне, в Лимане, на ебаной свалке… Часто снилось. Черт знает зачем. И когда ты спросил, на кой хрен мне в эту Неваду… Я подумал, подумал – ну и соврал. Надеялся, про девку ты поймешь. Поведешься. Ты ж такой же влюбленный дебил был, как когда-то и я… – Извините, – женский голос заставил Эндрю оторваться от вдумчивого созерцания мутной жижи на дне стакана и собственного почерневшего ногтя. Над столиком склонилась приятная дама лет тридцати. – Не хотела вам мешать, но многие спрашивают, – покосилась в дальний угол салуна, где сидело еще человек пять. – Правду говорят, что в Коттонвуд-Коув все от какой-то болезни умерли? Эндрю, глянув на Дантона, молча кивнул. – А правду говорят, что вы часть людей планируете отсюда туда отправить? Это не опасно? Эндрю покачал головой. Из динамиков музыкального автомата доносилось что-то ностальгически-инструментальное. Женщина за барной стойкой курила и пускала дым в потолок – и он, огибая разноцветные гирлянды, расстилался по воздуху серо-молочным облаком, плавно колыхался слоями. – Уже не заразно, – вспомнились слова дока. – Нужно просто прибраться слегка. Завтра туда пойдут и приберутся. Проди… Продезинфицируют все. Уэсли сейчас как раз инср… структирует. А место хорошее. Там… Забыл, что хотел сказать. Надо было выбрать слова покороче, попроще. Не ожидал, что с неполного стакана местного пойла мозги в узел скрутятся и мысли поплывут киселем. Совсем как свежая порция сизого дыма под оранжевой лампочкой. Эндрю дышал этим дымом и тоже подумывал закурить. От одной же сигареты ничего не случится, не правда ли? – Нолан, – чуть слышно окликнул Дантон, когда женщина отошла. – Ты мне вот что скажи. Только честно, идет? Уроды из Коттонвуд сами подохли? Без нашей помощи? – Лично я ни при чем, – Эндрю мотнул головой и едва вбок не завалился. Локоть, скользнув по столешнице, предательски с нее соскочил. – В смысле… Они там настойку готовили. Из грибов, трав и еще какой-то херни. Пили ее по каким-то особым дням. Она типа… Типа как психо работала. Только мягче и без привыкания. И… хер знает, где они эти грибы собирали. Вроде в какой-то из пещер. Короче, на этот раз что-то не то собрали. Ну и хуй с ними. Я лично по ним плакать не буду. «Люби меня так, будто завтрашнего дня не настанет…»² – ласково уговаривал музыкальный автомат, и Дантон слушал, кивал, стучал пальцами по столу, едва попадая в такт.

***

Октавий сказал: «Выложи им все как есть». Не настаивал, не давил, но мягко подталкивал: собрать в зале ратуши самых близких, самых надежных и верных людей. И выложить им всю правду – начиная с той битвы две тысячи двести семьдесят седьмого, заканчивая выходкой Сандерса и тем, кто этот Сандерс такой. Эндрю не выложил. Эндрю сбежал – Лора Дэвис хотела видеть его в бизнес-парке. Хотела сказать ему, что просьба миссии выполнена: на завод рядом с Фрисайдом доставлена немалая партия сломанных в хлам стволов, которые легко разбираются на детали, и ничто не мешает сделать из пяти винтовок одну. С загадочной улыбкой она сообщила: кое-какие боеприпасы не то чтобы потерялись, но критично задержались в пути. Маршруты пришлось пересмотреть – говорят, банды рейдеров осмелели настолько, что нападают на караваны недалеко от баз. И в суете, при пересчетах, новых сроках и новых схемах, что-то застряло на складе или где-то еще… – Я закрою эту дыру, – обещала она, прогуливаясь вдоль стены в своей комнате-кабинете. – Но потребуется какое-то время. Зато никто точно не спросит, куда делись гильзы и свинцовый лом. По бумагам он проходит как обычный металлолом – легко меняется на любые железки. Что мне будет за это? – А что ты хочешь? – Эндрю поставил нетронутый стакан с виски на стол. Пить в этот раз не хотелось, стресс таким образом ни черта не снимался. – Ты знаешь что. И в этот раз я хочу больше. На сто процентов. – То есть на пятьдесят. – И эти сто… – Пятьдесят. – …процентов пусть будут обычными стимуляторами. – Хорошо, – согласился Эндрю. – Я распоряжусь. Он присел на край письменного стола, когда она подошла так близко, что снова повеяло знакомым искусственным ароматом. Тяжелым, но не приторным, с горчинкой и чем-то еще, похожим на благоухание цветущей клумбы. – И это все? – Эндрю улыбнулся и уставился ей в глаза. Карие, в мелкую крапинку, с морщинами в уголках и молодыми, не отекшими, не опавшими веками. – Разумеется, нет, – ее пальцы подцепили одну из средних пуговиц на его рубашке, оттянули, покрутили, и пуговица выскользнула из петли. – Ты давно не заглядывал. Я успела соскучиться. Вторая пуговица, третья – и щекотные прикосновения коротко остриженных ногтей. К коже у солнечного сплетения – и выше, по разглаженным шрамам, вдоль ребер, вокруг соска. – Через час у меня встреча, – Лора отстранилась. – Управимся? – Не знаю, – Эндрю изобразил задумчивость. – Надо проверить. Идем. Это был просто секс – действие совершенно обыденное, несложное и приятное. С таким и дурак бы справился. Всего-то раздеться – и раздеть ее, привлекательную и подтянутую, невзирая на возраст. Пройтись поцелуями по ключицам, нежно сжать пальцами грудь, покатать между ними маленький твердый сосок, перехватить стон губами. Стараться не ерзать – слишком уж надрывно, пронзительно скрипит проклятый диван. Эндрю всерьез рассматривал письменный стол. Достаточно большой, почти свободный. Главное, случайно не снести терминал, а стакан с виски не забыть переставить на книжную полку или напольный сейф возле дальней стены… – Энди? Что-то не так? Он улыбнулся. Все так. Навис над ней, опираясь на локоть – и внутри дивана что-то металлически взвизгнуло. Мозг царапнуло раздражением. Нетерпеливо звякнула пряжка ремня – Лора на ощупь справилась быстро и ловко, пока Эндрю стягивал с нее штаны. Его брюки скользнули вниз, вслед за ними трусы. – Энди?.. – Все нормально. Все хорошо. Ладонь легла на гладкий лобок. Дальше – нежная тонкая кожа, горячая, влажная. И еще больше жара, исходящего из глубины, – оттуда, куда Эндрю под истеричный скрежет пружин бережно проник двумя пальцами и тут же ощутил взаимное прикосновение… – Черт, – сказала она. Его член болтался бесполезным куском дерьма. Поникшим, бессмысленным, ни на что не способным. – Я… Я не знаю, – он выдохнул ей в шею и, осторожно вытащив пальцы, незаметно вытер их об диван. – Прости. Я не знаю, что за херня. – Ты, наверное, просто устал. В ее голосе не было осуждения или упрека. – Я не устал. Я просто много нервничал в последние дни. У меня… старый друг погиб… И этот ебаный диван так скрипит! Отвлекает и… бесит, блядь, невозможно. Давай на столе? Как же беспомощно это прозвучало. – Ну нет уж, – ее рука уперлась ему в грудь. – Отложим до лучших времен. – Я могу сделать тебе приятно как-нибудь по-другому. – Энди… Ох, бедный мальчик. Она погладила его по щеке, и в ее взгляде загорелось всепоглощающее, унизительное сочувствие. Эндрю не смог его долго выдержать, уткнулся ей в шею лицом, вдыхая приятный, горьковато-сладкий запах и уговаривая себя, что дело вовсе не в Лоре. Просто иногда дерьмо случается даже с лучшими – и в обычной жизни, и в постели, и в кровопролитном бою. Что уж говорить о тех, кого лучшими не назвать. – В другой раз получится, – сказала Лора и провела рукой по его волосам. – А сейчас слезь с меня. Ты тяжелый. И красивый, – добавила, наблюдая, как Эндрю неуклюже сползает на пол, натягивает штаны и пытается привести в порядок вывернутые рукава рубашки. – Говорят, это жалко, когда женщина в моем возрасте заводит молодого любовника. Но иногда так тяжело устоять. – Жалко? – усмешка вышла натянутой. – Да что ты об этом знаешь… Я клянусь, – он повернулся к ней. – Никогда еще такой херни не было. Я все же склонен винить диван. – Велю его заменить к твоему следующему визиту. Она улыбнулась, поправляя растрепавшиеся волосы, и Эндрю почувствовал, как смущение отступает. Вымученными шутками можно припудрить любой конфуз. – Я хотел спросить. – К вымученным шуткам было нелишне добавить и пару деловых вопросов. – Препараты, которые мы тебе поставляем. Куда ты их переправляешь? – Энди, милый мой. Я не лезу в твои дела. – Встав с дивана, она приводила в порядок одежду. – А ты не лезешь в мои. Мы взаимно поддерживаем друг друга там, где нам это выгодно. И держим нос по ветру. Я права? – Я просто не знаю, насколько это опасно. И не выйдет ли так… – Риск всегда есть, – оборвала Лора. – Я была бы рада дать тебе хоть какие-то гарантии. Но, увы, не могу. Ты ведь уже решил, что наша сделка стоит определенных рисков. Эндрю не спорил: все так и есть. В этот раз Октавий не ждал его возле бизнес-парка, и до оружейного завода пришлось добираться одному. Было время проветрить голову и подумать. Прикинуть, вспомнить, взвесить, сравнить – изменился ли Вегас за минувшие полгода? Похож ли он на то, что миссия увидела, когда только явилась сюда? На первый взгляд все было по-прежнему: тусклые, прерывистые цепочки уличных фонарей, почти безлюдные улицы, флагштоки с пыльными знаменами Легиона, столбы, предназначенные для казни, молчаливые руины довоенных домов. Под ногами все так же похрустывала стеклянная крошка, зияли провалы, выбитые взрывами в полотне дорог. Жаркое цветное зарево, которое Эндрю когда-то видел над Стрипом, по новой не вспыхнуло… Однако вместо редких нетрезвых выкриков звучала еле слышная музыка, бродяги возле бочек с кострами организованно готовили подозрительную еду. По улицам прогуливались патрули – красные ленты на рукавах в сумерках выглядели сероватыми. Раздался звонкий хлопок вдалеке – и ближайший к Эндрю патруль остановился. – Это третий, мы слышали выстрел. Что у вас там? Прием. Портативные радиопередатчики разыскивали на свалках, обменивали у сообществ, обосновавшихся вблизи брошенных военных лагерей, чинили, настраивали и не колеблясь пускали в дело. В Ниптон тоже должны были доставить несколько штук в ближайшие дни. – Ясно, – прозвучало в потемках. – Скажите, если будет нужна помощь. А ты чего встал? Чего вылупился? Эндрю качнул головой, поднял руки, демонстрируя самые мирные намерения, и неторопливым шагом двинулся прочь. Его не узнали ни патрульные, ни охранники оружейного завода. Стоило приблизиться к воротам – в электрическом свете блеснул черный металл. Стволы приподнялись, уставились в грудь. – Кто такой? Чего надо? Внутрь посторонним нельзя. – Я не посторонний. Меня зовут Эндрю Нолан. За толстенными пуленепробиваемыми стеклами горел свет: электричества здесь хватало, работа на восстанавливаемом предприятии шла круглосуточно. Чтобы работники не отлынивали, несколько человек присматривали за порядком внутри. – Нолан? – Охранники переглянулись. Тот, что говорил, сбавил тон: – А как мы можем быть в этом уверены? Второй, наклонившись, что-то шепнул ему. И обратился к Эндрю: – Одну минуту. Я сейчас вернусь. Скрылся за металлической двойной дверью, а Эндрю, зевнув, задрал голову и увидел в темно-синем небе яркие точки первых проснувшихся звезд. Подождал в тишине, рассматривая взорванную заводскую пристройку и монументальные силуэты гигантских дорожных опор. Запах помойки всерьез контрастировал с живописным вечерним небом и впечатляющей монументальностью. Должно быть, от ближайших переполненных контейнеров несло. Надо сказать, чтобы вовремя убирали мусор, не хватало развести здесь чертовых мух и крыс. Долго ждать не пришлось. Одинокий охранник сигарету докурить не успел, как двери завода опять распахнулись. – Энди, дружище! А ты какими судьбами? Распихав охрану, Микки полез обниматься, и на его рукаве, поверх ободранной кожаной куртки, тоже было намотано что-то красное. Выглядело как платок – вроде тех, что носили ветераны и воины Легиона. У пояса блестел новенький, будто только что с завода, ПП. – А ты что здесь забыл? Решил встать к станку? – кивнув охране, Эндрю двинулся внутрь. – Да нет, – хмыкнул Микки. – Такая работа слегка не по мне. Кореш один патроны штамповать подписался. Я мимо пробегал, решил – дай заскочу. А тут ты! Как дела у тебя, приятель? – Нормально, – лаконично ответил Эндрю и прошел сквозь распахнутые двери в широкий, хорошо освещаемый коридор. – А Октавий где? По пути потерялся? Эндрю качнул головой: – Да знаешь, какая штука… Давай тут пройдемся, а потом посидим где-нибудь. Не считая химического завода, пребывание на котором отложилось в памяти не целиком – урывками, вспышками с удручающими провалами, – это было первое предприятие подобного толка, куда Эндрю довелось заглянуть. Ручная сортировка металлолома выглядела откровенно скучно. Цех со сломанными конвейерными лентами, где возилась бригада из восьми человек, тоже не впечатлил. Разве что наводил на невеселые мысли: чтобы восстановить работу конвейеров, времени может и не хватить. В кабинете администрации их встретил встревоженный бригадир – лысеющий мужчина лет сорока, ни капли не похожий на честного труженика завода. Пожал Эндрю руку с широкой улыбкой, нервно поправил стопку каких-то бумаг на столе, смахнул невидимую пыль с сундука у двери. – Я здесь не главный, – объяснялся, следуя очередным коридором туда, где ночная смена стояла возле ручных станков. – Главный утром придет. Я по ночам тут за всем присматриваю. Бумаги пишу, учет кое-какой веду. Работы невпроворот, но в сроки уложимся. – В какие сроки? – осведомился Эндрю. – Так к третьей декаде месяца партию надо собрать. И патроны еще. Батареи, если получится. У меня все записано. Там, – махнул рукой. – В кабинете лежит. Могу показать. Плавильня работает, металла хватает. И генератор мощный. Есть возможность старые батареи на рециклинг пускать. Если пресс и хотя бы одну линию восстановим к концу недели – дальше, считайте, как по маслу пойдет. А пока вкалываем так. Смены по двенадцать часов, два получасовых перерыва… – Вот как, – ступая по железным мосткам, Эндрю сверху смотрел на десяток рабочих, согнувшихся над станками. – А что эти люди получают за свои труды? Двое охранников там, внизу, снялись с места, обошли зал по периметру – и вернулись на свои посты. На Эндрю посматривали, но ничего не спрашивали, а работники и вовсе не отрывались от дел. – Я спросил: что они получают? – Большое человеческое спасибо, – душевно улыбнулся Микки. – И бесплатную медпомощь у Ады Штраус. Правда, она со странностями. Своими шутками пугает народ. – А они могут просто взять и уйти? И снова пауза. Микки с бригадиром переглянулись. – Энди, дружище… А вот это уже тебе решать. – Пока здесь правило очень простое, – подхватил бригадир. – Навыки есть? Работай. Вызвался сам? Работай. – То есть тут еще и не все сами вызвались? Одна из женщин бросила быстрый взгляд – и тут же вернулась к работе. С десяток собранных автоматов поблескивали на стендах возле дальней стены. – Ты ведь не все знаешь, правда? – спросил Микки, когда, распрощавшись со взволнованным бригадиром, они направились к выходу. – Всего тебе не говорят. Тут кое-кого прессанули, работать заставили. Есть недовольные. Особенно те ребята, которые бывшие здания посольства давно умудрились занять. Они там еду для себя и на продажу выращивали, их даже легионеры не трогали. А теперь часть урожая приходится Ниптону отдавать. И бойцов этих новых подкармливать. И химик жрет за десятерых, как в него лезет столько… Охранник, встретившийся по пути, вытянулся вдоль стенки, разве что не отсалютовал. Или не отдал честь. Или как там еще приветствуют старших по званию. – Новые теплицы построили, – продолжал Микки, – но в это время все равно ни черта не растет. Говорят, в двадцать втором Убежище техника специальная есть. Лампы особые, поливные системы и прочее удобрение… Но я там рядышком был, – Микки прищурился. – Про монстра тебе рассказывал. Соваться туда… – многозначительно цокнул языком. – А в силовой броне? – Толкнув металлическую створку, Эндрю вышел наружу. Ветер взъерошил волосы, ночь прохладой дыхнула в лицо. Остудила щеки, горящие от духоты цехов. – Ну… если только в броне… Я без фильтров туда ни ногой. Ты же знаешь, у меня аллергия. – Собери человек десять. Вооружи до зубов. Броню свою откопай и сходи туда с ними. Я же в тридцать четвертое лазил. – И вернулся с чьей-то отрезанной рукой. Пип-бой хоть изучил? На себя примерил? Понравился? Понимаешь теперь всю ценность этого довоенного барахла? Я слышал, у тебя их теперь полно. Нам дай один. Тогда сходим. За воротами они остановились. Микки, размяв плечи и потянувшись, сунулся в карман за сигаретами. – Ну что? – кивнул. – К Васко? У него нам и пожрать положат, и бухла человеческого нальют. – Я ему еще денег должен, – припомнил Эндрю, и Микки застыл, так и не чиркнув спичкой о коробок. – Серьезно? – уставился прямо. – Ты и правда не понимаешь? Забей. Не должен ты ему ничего. От Микки Эндрю узнал немало нового. Например, что Октавий, вопреки всем настойчивым рекомендациям, все-таки действовал силой – «умеренным давлением», как Микки сказал. Что публичная казнь была не одна – двух диверсантов, пытавшихся испортить поливочную систему на бывших энкаэровских фермах, с месяц назад на том же месте, возле Фрисайда, вздернули. Не всем понравилось, что явилась какая-то миссия и принялась порядки свои наводить. Поцеживая холодное пиво после тарелки сытного мясного рагу, Эндрю узнал, что на Октавия покушались. После того, как по окрестностям пронесся слушок, будто новый здешний начальник со странным именем раньше ходил в офицерах проклятого Легиона. – Один раз ему гранату под ноги бросили. Не взорвалась, – рассказывал Микки. – Второй раз стреляли. Один из бойцов заметил, с линии огня его оттолкнул. Зацепило его, но вскользь, даже крови натекло совсем мало. Обоих придурков схватили, но представлений со зрителями не устраивали. Просто каждому пулю в башку. – Я не знал. – Эндрю был готов зубами скрипеть от злости. Какого черта Октавий ничего не рассказывал? – Из секты этой мудаки приходили. Требовали, чтобы мы свернули все. Октавий их отправил к такой-то матери. Сказал, что если еще раз увидит, то бошки им на хрен открутит и насадит на колья у восточных ворот. И знаешь, черта с два он шутил. А еще он сказал, – Микки склонился над маленьким столиком, и его взгляд поблескивал, – что тебе весь этот головняк ни к чему. У тебя своих забот по самое горло, поэтому, если вдруг спросит, я тебе ни слова не говорил. Мне моя башка еще пригодится. Эндрю хлебнул пива и медленно кивнул. – И вот еще что, – болтал Микки. – Про тебя тут тоже разное говорят. Типа… если такой хрен, как Октавий, тебе подчиняется, то черт знает, чего от тебя ожидать. Но многие… большинство, – быстро оглядел абсолютно пустой зал «Атомного ковбоя», – за тебя. Вы столько народу с того света, считай, за волосы вытянули. Поход до Вайоминга организовали, клинику тут открыли, тот же завод… Бойцы за стволы, за еду, за… Да просто за власть и порядок тебе в ноги готовы кланяться. А кто не готов – тех другие заставят. Врубаешься, что к чему? С победоносным видом Микки откинулся на спинку стула. Улыбнулся чистой, светлой улыбкой – как будто что-то хорошее рассказал. – А ты говоришь «денег должен». Никому ты тут ничего не должен, приятель. Ты здесь главный сейчас. Самый главный. Дошло? И я думаю… Я боюсь, – улыбка померкла. – Боюсь, что скоро с дамбы сюда припрутся. Не с авиабазы, у них там что-то свое. А вот на дамбе… Вот с теми у нас может выйти серьезная конфронтация. Подумай об этом как следует. Иначе случится беда.

***

По примерным подсчетам, в первых числах прохладного января в распоряжении миссии из Вайоминга было свыше трехсот человек. Считали лишь тех, кто был способен держать оружие – и не просто держать, но и идти с ним в бой. К миссионерам присоединилось сообщество из бывшего лагеря «Ханов» в каньоне Ред-Рок. Вначале Уэсли отправил туда своих – разведать обстановку, понять, чем те люди могут быть полезны Ниптону, пункт снабжения на месте организовать. Следом Октавий послал бойцов: связался по рации с Вегасом, велел сформировать отряд. И вот уже через неделю это место считалось своим, миссионерским. К моменту, когда Эндрю вернулся в Ниптон, полтора десятка человек вовсю расчищали Коттонвуд-Коув – сжигали трупы, одежду, сваливали в повозку предметы культа, чтобы людям Устина отдать. Уничтожали все продукты питания и любую посуду с остатками потенциально смертельной еды – вдруг загадочная зараза все-таки сохранилась? На работы погнали трех рабов, чьи ошейники были подключены к одному детонатору, дюжину добровольцев и охранников – нормально вооруженных, в хорошей броне. Сандерс выпустил Мартина из подвала. Это могло бы звучать как хорошая шутка, если бы не было правдой. – Я совсем про него забыл, – стоило одним прекрасным вечером спросить про мальчишку, Сандерс картинно хлопнул себя по лбу. – Устал от его присутствия в доме, решил на какое-то время убрать его с глаз. – Устал? Да он же у тебя тут как мебель. – И какой мне с этого интерес? Он мне надоел. Как я должен был поступить? Ты сильно ограничил меня в вариантах. Вот я и упрятал его в подвал. Разве не так обходятся с мебелью? Которая глаз не радует, но и выбросить ее нельзя. – Выпусти, – требовал Эндрю, стоя на чужом крыльце и борясь с самоубийственным желанием втолкнуть Сандерса внутрь, чтобы там, внутри, на него наорать. – Немедленно выпусти пацана. Сколько он у тебя там сидит? – Дня три-четыре. Не больше. Но выпущу я его – и дальше что? Он мне больше не нужен. Есть идеи, куда мне его девать? Так, чтобы не полетело к черту мое прикрытие, разумеется. Вот если бы он погиб во время охоты… Эндрю долго не думал – идея у него была. И вечером, перед спаррингом, Октавий поддержал ее без проблем. – К легионерам я его не отправлю, – рассуждал он, стоя под тусклой лампой в подвале ратуши. Уже раздетый по пояс, готовый сражаться, а Эндрю искал на его теле новый, не виданный ранее шрам. Оставшийся от пули, выпущенной каким-то кретином в чертовом Вегасе. – Этого никто не поймет. Пусть идет в спецотряд. Надеюсь, он умеет держать язык за зубами. – Ты шутишь? К парню дар речи пока не вернулся. В отряде у тебя он тоже будет немым. – Он все еще намерен до самой смерти служить Легиону? – Да, – ответил Эндрю. – Но это пройдет. – Я с Нейтаном говорил, – Октавий будто не замечал, как Эндрю хмурится и избегает прямого взгляда. – Он действительно отдал Сандерсу эти грибы. Я не уверен, что он понимает, как Сандерс ими распорядился. – Да все он понимает, – зло бросил Эндрю. – Он не идиот. Хотел бы я знать, на кой черт он вообще выращивает смертельно опасные виды. – Он сказал, что Чарли так делал. На всякий случай. На какой именно случай, не уточнял. Он мне целую лекцию прочитал, – Октавий усмехнулся. – Я ничего не понял. Кроме того, что штука, из которой грибы растут, может стелиться под землей на многие мили. И что в кадках и пещерах далеко не каждый гриб будет расти. Как Сандерсу удалось отравить ими целое поселение? Это было последним, о чем Эндрю хотелось бы поговорить. Он вообще не хотел говорить – разум сковывало обидой, разъедало злостью. – Он знал, в какой пещере их собирают. Знал, что собранные там же хранят, потому что там сыро, темно и не так жарко, как в лагере. Они очень похожи, эти ебаные грибы. Ненавижу грибы, – Эндрю, не скрывая, передернулся. – Насчет ядовитых с Нейтом сам еще побеседую. Чтобы больше не было ни такой… ни какой-то другой хуйни. И начал бой. Без предупреждения – с прямого, бесхитростного удара в лицо. Целился в челюсть, но Октавий в последний миг отвернулся, и костяшки проехались по выпирающей скуле, скользнули к виску. – Стой! – выкрикнул Октавий и отшатнулся. – Ну что опять? – Ты о чем? – Эндрю привычно занял стойку. – Я просто сражаюсь. – Ты не сражаешься. Ты меня бьешь. Что слу… Осекся, уклоняясь от второго удара. Эндрю знал, что он уклонится, предполагал куда. Среагировал, двинул левой, обойдя блок, – и в движении подхватил со стола мачете. – Эндрю! – Октавий отдернулся от клинка. Отступил, увеличил дистанцию, освободил место для маневра. – Келси сдох. Лезвие просвистело, скользнуло вдоль плеча – плоть не задело, Октавий вмиг оказался в другой позиции. Не атаковал, даже в оборону нормальную не ушел, лишь уклонялся и отступал, двигаясь то по часовой стрелке, то против. Без ритма, без тактики, совершенно непредсказуемо. – Келси сдох, – Эндрю покрепче обхватил рукоять. – Я видел его мозги, размазанные по носилкам. Хирка казнили. Уэсли вернулся с одной рукой. Намир теперь стреляет в легионеров. А ты… сукин сын… Давай я просто тебя убью? – Я не понимаю… Взмах мачете мог бы рассечь лицо, если бы Октавий задержался хоть на секунду. Но он не задержался – и Эндрю знал: черта с два его так достанешь. – У меня никого не осталось. Только Анита в сраном Вайоминге. И она меня возненавидит. Когда узнает, что я тут натворил. – Я… Нет, стой! Лезвие прошло вдоль ребра, когда Октавий специально подставился. Пытался перехватить руку – но Эндрю успел. Среагировал на рывок, метнулся вправо, избежал прилетевшего снизу кулака. – Хорошо, – выдохнул Октавий. – Наши занятия приносят плоды. Но я все равно не понимаю… – Нет, это я не понимаю. Какого хрена ты творишь у меня за спиной? – Давай это обсудим. Поговорим. Но сперва успокойся. Или я тебя успокою. – Попробуй, – вскинулся Эндрю и снова атаковал. Это был первый спарринг, в котором он победил. Если, конечно, можно назвать настоящим спаррингом унизительную, скомканную игру в поддавки, когда Октавий даже оружие не взял, ни разу по-настоящему не ударил. Открывался, будто бы проверяя, действительно ли Эндрю собрался его убить. И все твердил, тратя драгоценный воздух и силы: не понимаю, объясни, расскажи – пока спиной и затылком не впечатался в стену. Было слышно, как с тихим треском кость ударилась о бетон. – Объяснить? – Эндрю прижимал его, давил на горло и локтем, и клинком. Понимал: в любую секунду Октавий может освободиться и оторвать ему голову… …и насадить ее на кол у восточных ворот Фрисайда. – Граната не взорвалась? Пуля мимо прошла? Рабский труд на заводе? Публичные казни? – Слушай… – сипел Октавий. – По-другому пока никак… Его веки подрагивали, лоб бугрился блестящими венами. – Да насрать мне на чертов завод. И на идиотов, которых ты там повесил. У меня никого не осталось. У меня! Самого! – он снова приложил Октавия затылком о стену. – Я этому ублюдку Устину даже… Блядь, я ему даже сочувствовал. Потому что он тоже все потерял. И ничего от той жизни… от моей, от его… той самой… Ни хрена уже не осталось. Из-под лезвия, вдавленного в потную шею, поползла темная капля. Рядом с ней показалась еще одна. Пальцы Октавия сомкнулись на запястье Эндрю. Достаточно сильно для человека, задыхающегося с мачете у горла, но недостаточно, чтобы прервать контакт. Капли превратились в две густые струи. Они сползали по шее, собирались в ложбинке над широкой ключицей. Слишком быстро, слишком обильно для неглубокой царапины. Эндрю вдохнул – почти всхлипнул – и убрал, отшвырнул клинок. Тот с лязгом прокатился по бетонному полу. – Келси умер. – Задыхаясь, теряя контроль над собой, Эндрю уставился не в глаза – на кровавый пузырь, надувающийся в уголке рта. – И я совсем потерял. Себя. Кем бы я н-ни был в прошлом. А ведь там… Там было не только дерьмо. У меня ты остался. И сраный Устин, которому я как п-полный слабак сочувствовал… – Эндрю… – А ты врешь, хреню творишь, собираешься сдохнуть. Или кинуть меня. Он смотрел на этот пузырь – слюна вперемешку с кровью. На свой палец, который зачем-то тянулся к нему. Губы Октавия опять шевельнулись – наверное, снова произнесли обычное, невыразительное, данное при рождении имя. Эндрю не слышал голоса – голову забил шум в ушах. Сердце колотилось, болью отдавалось в горле, в висках, в глазах, перед которыми все плыло – и палец, и скривленные губы, и кровавый пузырь, отражающий мутную пыльную лампочку… Он лопнул от прикосновения. Осталось красное пенистое пятно. Палец провел черту – толстую, смазанную, по мелкой щетине, от губы до задранного подбородка. В голове загудело, мир накренился, готовый проломиться и рухнуть куда-то глубоко-глубоко. В бездну, разверзшуюся под ногами. «Эндрю, нет», – шевельнулись губы Октавия. Неслышимо, но с угрозой. Предостерегающе. Резкое движение – и боль в запястье. Мучительная, острая, прострелившая до локтя. Это Октавий сжал пальцы, крутанул так, что кости Эндрю могли бы переломиться. Сдавил, дернул, вывернул – и отпустил. – Блядь, – выдохнул Эндрю и отшатнулся. Рука повисла плетью, ударилась о бедро. В груди гулко стукнуло – и вдруг стихло. Сердце окаменело и покрылось льдом. Руки и ноги ослабли, налились холодом, подвал потемнел. В голове с издевкой мелькнуло: «Инфаркт?» Эндрю Нолан, грозный босс гуманитарной миссии из Вайоминга, сдохнет от инфаркта в подвале. – Блядь, – будто все прочие слова забыл. Отступая спиной, наткнулся на брошенное мачете. Пнул его, рванул в пустой проем – и под ослабевшими ногами замелькал, запестрел бетон. Темное, светлое, темное, светлое – ступени, ведущие вверх, и резкие тени… – Эндрю… – неуверенно раздалось снизу. – Да на хер, – он врезался в дверь, распахнул ее и вылетел в коридор.