Звезды на дне колодца

– Это иллюзия, – сидя на плоском камне, говорил Устин. – Лишь сильный может позволить себе быть милосердным. Нет ни добра, ни зла. Не каждая жизнь имеет настоящую ценность. Иногда только лишившись глаз можно увидеть суть. Благость наших поступков определена не целями, а результатами. Si vis pacem, para bellum¹. Ты согласен со мной? – Я не хотел бы лишиться глаз. – А зачем тебе глаза, если ты ими не видишь? Мой отец однажды это сказал. Он умер на днях. Снайпер Бун выстрелил ему в голову. – Нет. Он не мог. Он ушел отсюда совсем недавно. – Отсюда? Эндрю огляделся. Вокруг простирались пустоши. От края до края земли. Безмолвное свинцовое небо тянулось к острогранным барханам изогнутыми щупальцами новорожденных торнадо. Воздух щипал кожу разрядами электричества. Ветер не дул. – Посмотри прямо вверх. Эндрю задрал голову и увидел: черная пропасть в обрамлении вздувшихся облаков. Там, в необъятных глубинах бездны, закручивались галактическими спиралями миллионы, миллиарды огней, загорались и гасли звезды, штрихами проносились кометы. – Око Марса, – сказал Устин. – Он злится на нас. Одна из звезд ярко вспыхнула. Устин предупредил: – Осторожно. Белый луч, похожий на молнию, вытянувшуюся струной, беззвучно пронзил пространство, бесследно исчез в песках. – Солнце светит ему в глаза. Он слеп и бьет наугад. – Устин поднял серьезное лицо к дырявому небу…

***

– Мы завалили центуриона. По-моему, нам всем пиздец. Это были не те слова, которые Эндрю хотел бы услышать по пробуждении. Его разбудил грохот – что-то свалилось на пол. Покатилось, и кто-то поблизости чертыхнулся. – Кто здесь? Темно. Веки не размыкались. Рука потянулась к лицу. – Я… Блядь, да не трогай. – Его руку перехватили. – У тебя компресс на глазах. – Что… Что у меня с глазами? – Похожи на дерьмо. Тебе их промывали полночи. Ожоги док стимуляторами подлечил. Но зрение, он сказал, не сразу вернется. Вернется. В висках закололо. Прохлада разлилась от пересохшего горла до пустого ноющего живота. Зрение все же вернется, он не ослеп на всю жизнь, и ему не придется выдумывать быстрые, эффективные способы самоубийства на ощупь. – Дантон, – Эндрю провел языком по сухим солоноватым губам. – Я пить хочу. – Ага. Я как раз кружку с водой уронил. Схожу за новой. И заодно за тряпкой. – Нет, – Эндрю поерзал, кровать под ним скрипнула. Тело казалось непривычно тяжелым и слабым. Подташнивало. В голове плавала какая-то муть. – Погоди. Сколько времени? Какой день? – Утро. Часов семь вроде бы. Последний день нашей жизни. Мы завалили центуриона. По-моему, нам всем пиздец. Но компресс ты все равно лучше не трогай. Док психанет. Он и так немного на взводе. – А где он? – Да хрен его знает. Вроде внизу. Завещание пишет. – «Гелиос», – шепнул Эндрю, откинувшись на подушку и носом чуя густой травяной аромат. – «Гелиос» – это же солнце, да? На каком это было… На греческом? – При чем тут… – Где Уэсли? – Пока что на этом свете. Его наши бойцы скрутили, как только заварушка пошла. Он под охраной сейчас. Заперт, считай. Сдается мне, старина Уэс ни о чем не жалеет. Чейз уже на него наорал. И я тоже. Если честно, думал, убью его, но мне кажется, что… – Где Сандерс? Копошение возле кровати затихло. Что-то с деликатным стуком опустилось на маленький столик у изголовья. – Он еще ночью ушел. Увел солдат. Велел глаза тебе молоком промывать. Повезло, что у меня как раз свежее было. – Сколько погибших? – Четверо. Один из наших. И трое их. Это если с центурионом. Непривычный, неправильный счет. Что-то в системе разладилось окончательно. Внизу громыхнуло – с таким звуком мог свалиться терминал со стола. Раздалась долгая, мелодичная тирада на незнакомом языке, отдаленно напоминающем латынь или испанский. В певучих фразах безошибочно угадывались затейливые ругательства. – Нолан, – Дантон склонился над ним. – Кто этот Сандерс, нахуй, такой? И не вздумай сказать, что не знаешь. Иначе я тебе врежу. – Не врежешь. – О, еще как. Мы же все по-любому умрем. – Я скажу. Я все расскажу. Как есть. Только надо, чтобы все собрались. Пить хочу. Принеси мне воды. Пока Дантон ходил за водой и вполголоса что-то выяснял с доком, Эндрю, сунув руку под простынь, провел пальцами по груди. Нащупал свежий вертикальный рубец – он тянулся от ключицы, пересекал солнечное сплетение. Ниже, сбоку, – еще один, покороче, но жестче, перекатывался кожистой веревкой под пальцами. Сколько их ни шлифуй – бесполезно. Все время появляются новые. – Очнулся? – вместе с Дантоном на второй этаж клиники поднялся док. – Видеть будешь, сразу скажу. – Правда, недолго, – дополнил Дантон. – Пока нас всех не прикончат. – Рана в животе была нехорошей, но я и ее подлатал. Эндрю кивнул. Шепнул: «Спасибо». Смазанно проскользнуло воспоминание – его укладывают на операционный стол, держат напуганной, растерявшейся толпой, а он, как полный кретин, пытается вырваться. Пытается ногтями разодрать полыхающие глаза, срывает маску наркозного аппарата… Хорошо хоть не зашиб никого. – Кишки, – сказал Дантон. – Они у тебя прямо наружу торчали. Дырка была глубокая, а из нее… – Рот закрой, – велел док подозрительно негромко, спокойно. И вновь обратился к Эндрю: – В этот раз без морфина, но после наркоза может быть слабость. Тебе нужно еще полежать. Я через час поменяю компресс, заодно зрение проверю. Пока что лежи. И выпей то, что Дантон тебе сейчас даст. Какая-то солоновато-горькая, похожая на грязную озерную воду, микстура. Плотная и маслянистая. Вроде бы точно такую же док ему во время ломки давал. Эндрю ее проглотил – вместе с чувством легкого унижения. Дантон, скользнув по зубам металлом, сунул ложку ему прямо в рот – как беспомощному калеке или маленькому ребенку. – Дети. – Эндрю закашлялся, хлебнув воды. Кружку тоже Дантон держал. – Точно. Надо увести отсюда детей. – Куда? – Не знаю… Не знаю. Куда угодно. И остальные пусть тоже… Пусть кто хочет и может – уходят. Как можно скорей. Если… – Да некуда им идти. Все, кто мог и хотел, давным-давно из этих краев свалили. Но про детей я там… Я всем скажу. Я в Вегас уже передал… – Октавий добрался? Он в курсе, что здесь случилось? Дантон помедлил, прежде чем протянуть: – Ну… в общем, да. Я с Вегасом связывался еще до рассвета. Октавий как раз дотопал до ферм. Я в общих чертах ему ситуацию обрисовал. – А он что? – Эндрю, утолив жажду, снова откинулся на подушку. – Да ничего. Он вообще ничего не сказал. Там связь прервалась. Возможно, сама. Но я слышал какой-то грохот. Как если бы рацию швырнули в стену или вроде того. Это всего лишь мои предположения. Эндрю пробормотал: – Охуенно. Потрогал все еще чувствительным кончиком языка угрожающе-острые осколки сломанного зуба. Надо их как-нибудь удалить – если, конечно, в ближайшее время его самого не удалят вместе со всем городом, со всей миссией и всеми зубами. С минуту стояла гнетущая тишина. И даже с улицы не доносилось ни звука – как будто город решил не дожидаться карательных отрядов Легиона и вымер сам. – Сандерс перед тем, как уйти, велел тебе передать… – Что? – Эндрю приподнялся. – Он что-то еще говорил? – Что он скоро вернется. И что мы должны быть готовы выдать Уэсли Легиону. Или на месте с ним разобраться. Не знаю, как ты, Нолан, но я ни хрена не готов.

***

До ратуши Эндрю добрался почти что сам. Почти сам преодолел мутную полосу ступеней, почти сам нащупал слабыми пальцами ручки входных дверей. Видел светлое, видел темное, мог различить мелькающие силуэты и очертания крупных объектов. При попытке сфокусировать зрение снова начинали слезиться глаза. В ратуше, за огромным овальным столом, во главе которого Эндрю почти сам уселся, состоялся один из самых сложных разговоров за всю его жизнь. И было легче вести его, закрывая ладонью лицо, – спрятался ото всех, заперся в своем тесном уютном мире, куда сквозь хлипкие, ненадежные стены просачивались незваные голоса. – Кто такой Сандерс? – озвучил Дантон животрепещущий вопрос. Эндрю помедлил, кусая припухшие губы, свободной рукой нащупал стакан на столе. – Он курьер, – сказал док. – Если я все понял правильно. – В каком смысле? – откуда-то справа, издалека, подал голос Чейз. – Курьер, – повторил Дантон. – Это такой чувак, который посылки и письма разносит. Звучит впечатляюще. – Нет, – Эндрю аккуратно отпил воды. – То есть да, но… В этом случае не совсем. – Да ладно. Я уже и сам догадался. – Он приказывал именем Лания, – вспомнил Чейз. – Он курьер, – повторил док. – Он сам так сказал. Но это же вздор. Такого просто не может быть. – Хуйня полная, – предложил Дантон свою, более емкую, версию. – Я же с ним трепался вон сколько раз… – А я пил, – негромко сознался Чейз. – Он мне про какую-то древнюю битву рассказывал. И про каких-то… монголов, что ли… Говорил, что «Великие Ханы» копируют их. Точно так же, как Легион копирует армию Римской империи. Что история повторяется из раза в раз. Ладонь плотнее легла на глаза, потревожила слипшиеся ресницы. Это маленькое собрание. На него явились не все. Нет Октавия – он, наверное, сидит в Вегасе и по кусочкам собирает разбитую рацию. Склеивает корпус, припаивает провода. Нет Уэсли – его временным убежищем стал закрытый салун, музыка из которого сегодня не доносилась. Стояла охрана возле дверей, запертых на ключ. – Док Аддерли говорил, что все это миф, – вспоминал Чейз. – Как легенда и типа… такая фигура для устрашения… – Нолан… – Это не миф, – Эндрю отставил стакан. – Он Курьер, – старался произнести так, чтобы слово звучало с заглавной буквы. – И бывший фрументарий Легиона Цезаря. А еще… Я знаю его давно. Два последних года в Легионе я служил под началом его родного сына. И, кстати, сын у него был всего лишь один. Утверждают, что правду говорить легко и приятно. Но это не так. Эндрю выдавливал ее из себя по капле, безотчетно искал обходные пути, на ходу подбирал самые легкие, нейтральные, ни к чему не обязывающие формулировки. Он обещал сказать правду – но не обязательно сразу и всю. – Я был воином. Вроде тех, которые вчера с Рустиком заявились. Не гладиатором никаким. Не рабом. Это просто факт. Вам придется его принять. В придавленной тишине, за которой уже хотелось подглядеть хоть одним глазком, прозвучало флегматичное «тоже мне новости» в исполнении дока. Со стороны Чейза отозвалось удивленным «ну ни хрена, я не знал». – Мне жаль, что я врал. Но по-другому у меня в Вайоминге ничего не получилось бы. Я уже давно не такой, как они. Вы меня знаете. Меня, Эндрю Нолана. А я знаю вас, и… вы для меня важны. Как и все то, что мы вместе здесь делаем. Он приоткрыл глаза, наморщился, попытался сморгнуть пелену. Очертания предметов вокруг будто бы стали четче. – Закрой, – велел док. – Побереги их пока. Может быть, еще пригодятся. В его голосе не звучало ничего, кроме скупой обреченности. – Ну ладно, – вздохнул Дантон. – С тобой разобрались. Вроде никто не в шоке… Никто ведь? Да, – бросил в сторону. – Я давно знал, и что? Будто от этого что-то меняется. Дальше как действуем? Ответа на этот вопрос не было. Сидеть и ждать, пока в город ворвутся разозленные легионеры, – не лучшее из возможных решений, но никто не видел альтернатив. Эндрю делал ставку на Сандерса – как утопающий хватается за соломинку. Даже если эта соломинка – колючее и радиоактивное бревно из чугуна. – Я не знаю, как объяснить, – признавался, подглядывая сквозь пальцы за размытыми пятнами, которые шевелились, переговаривались и передвигались в пространстве, заполненном непрозрачной водой. – Он не на стороне Легиона. Но я не уверен, что он на нашей стороне. У него всегда что-то свое. Но все это время он помогал нам. – Он был правой рукой Лания Цезаря. Он привел Легион к победе в этой войне, – настаивал док. – Он привел Легион к краю пропасти. И сделал это специально. В этой войне не должно было быть победивших, он хотел уничтожить всех. – Зачем… – Да какая разница, нахуй? Нет, слушайте… Слушайте сюда, народ. Они же ему подчиняются, так? Он вчера на них рявкнул – и они вмиг построились. – Не вмиг, – напомнил Чейз. – Одного из них он убил. – Да, но… в другой раз помянем, сейчас у нас тут поважнее вопросы. Нолан, – голос Дантона обратился к нему. – Мы же Уэса им не отдадим? Этот Сандерс, Курьер или как его… Он же может сказать им типа: «Все, отвалите от них». И они ведь его послушаются? Эндрю качал головой – он не знал. Не знал, насколько сейчас велика его власть, насколько широки и неоспоримы его полномочия. В конце концов, в Легионе Курьер официально не служил, а как фрументарий он потерял право отдавать приказы легионерам. Ланий позаботился о том, чтобы тайная служба перестала существовать. Что же до Уэса… Уэс ни о ком не подумал. Ни об оставшихся в Вегасе миссионерах, ни о людях, которые зависят от них. Док сказал, что это был сиюминутный, неконтролируемый порыв. Уэс вряд ли в тот момент понимал, что делает и какими будут последствия. Чейз огрызнулся: все он, мать его, понимал. Безобидный толстячок с молочно-шоколадной улыбкой превратился в нечто другое. Они все превратились. Даже, наверное, док. – Я охрану по всему периметру выставил, – рассказывал Чейз, что-то жуя. Дантон распорядился принести в зал для совещаний еды, кофе и сигарет. Эндрю позволил курить, морщась от горького дыма. Все еще мутило после наркоза, но док обещал, что к вечеру это пройдет. – На вышках сейчас парни с оптикой. Я добавил людей к патрулям. У нас в общей сложности человек пятьдесят как-то смогут держать оборону. Какое-то время. Я послал еще кое-кого в Серчлайт, чтобы притащили патроны и несколько новых стволов. – Так я не понял, – с набитым ртом вмешался Дантон. – Мы все же будем обороняться? Эндрю помолчал, глядя в нечеткий круг керамической тарелки. – Если придется, – ответил. – В этот раз да.

***

Не было ни скандалов, ни шумных уличных сборищ, ни тихого массового исхода. Кое-как, едва ли не силой, за черту города выставили несколько человек – родителей с маленькими детьми, двух беспризорников и санитара Денниса. Им велели отправиться в отчищенный, вымытый, избавленный от гниющих трупов Коттонвуд-Коув, рассказать там обо всем, что случилось, и на всякий случай готовиться к худшему. Эндрю понимал: к худшему никто не готов. Солнце золотило железную окантовку дурацкой вывески. «Все для друзей» – это явно не Уэс вырезал. Он одной рукой с целой надписью не управился бы… Но каким-то образом сумел удержать ствол. Интересно, ему раньше доводилось стрелять в людей? Эндрю не спрашивал никогда, не видел повода. – Дай свой пистолет, – велел он одному из охранников. Тот без колебаний подчинился, в ладонь легла шершавая рукоять. 9 мм, мелкокалиберное, слабое оружие. Надо бы чем-то серьезней охрану Ниптона вооружить. Эндрю машинально проверил ствол – заряжен полностью. Убрал его за спину, под ремень штанов. Гирлянда вокруг вывески не горела – ее включали только по вечерам. Из-за запертой двери не доносилось ни звука. По приказу Эндрю повернулся ключ в смазанном бесшумном замке, петли скрипнули. – Никого не впускать. И самим не входить. Уэсли сидел за столом, у стены, закопавшись в бумаги. Левой рукой, медленно и аккуратно, выводил какие-то закорючки в свете настенной лампы. Рядом стояла почти нетронутая бутылка скотча. Возле края рискованно пристроился пузатый стеклянный стакан. – Я тут почти закончил, – Уэсли обошелся без долгих приветствий. – Без терминала сложно, но я наловчился уже кое-как. Левая у меня не ведущая, ты же в курсе? – Я в курсе. Эндрю взял стул у соседнего столика. Присел напротив. Прищурился, но среди каракуль ни слова не разобрал – перед глазами по-прежнему плавали серые пятна, четкие участки нехотя проступали сквозь пелену. – Что ты делаешь? – спросил Эндрю. – Я… да так. Составляю план. Небольшой план на будущее. Основное по снабжению, связи, всяким прочим делам… Имена кое-какие, чтобы было понятно… – Ты уже придумал, кому передать свои обязанности? Эндрю скосился на скотч, и тот поплыл, ускользнул из области различимого. – Не знаю пока, – Уэсли положил карандаш. – Думал весь день. Кроме Дантона, никто не приходит в голову. – Он ничего не понимает в бухгалтерии и радиосвязи. – Ну и что, – Уэсли усмехнулся. – Я тоже когда-то не понимал. Со связью мои ребята помогут ему разобраться. С финансами… Я расписал тут все. Долго писал. Рука разболелась, – он размял пальцы, повертел кистью. – Ты же знаешь. Она у меня не ведущая. – Но выстрелить ты сумел. Пистолет удержал и на крючок нажал. – Ну да, – сказал Уэсли. Эндрю поерзал. Ствол болезненно давил на поясницу. – Извиняться не буду. Я сделал, что должен был. Но я рад, что с тобой все в порядке. – Извинений я не прошу. Я хочу тебе кое-что объяснить, – Эндрю смотрел, как Уэсли делает глоток скотча. И, кажется, даже не морщится, хотя из-за просевшего зрения трудно понять. – Распятые умирают долго. Очень мучительно. Но чтобы человека распяли, у него должны быть обе руки. Так что этот способ, скорее всего, исключается. Если только они не решат вбить тебе пару гвоздей в плечо. Уэсли сделал еще глоток – и пустой стакан опустился поверх исчирканных бумажек. – Ладно, – сказал. – Какие еще варианты? – Ты вряд ли захочешь знать. Но быстрой смерти не жди. За подобные преступления полагаются очень суровые наказания. – Я так понимаю… – протянул Уэс, – никто за меня не вступится? Я не прошу, – поспешно добавил. – Просто хочу прояснить. Эндрю был честен и с ним, и с самим собой. Ввязываться в вооруженное противостояние с легионерами – объявлять войну всему Легиону. Что бы от него ни осталось, этого все еще слишком много. Здесь никто не готов к подобной войне. И если Сандерс не обманул, если проблемы можно решить смертью одного-единственного человека… «…то пусть, – сказал Дантон чуть ранее, – это будет легкая смерть». – Понял, – сказал Уэсли. – Ну что ж. Значит, все будет так. Меня отсюда не выпустят? – Нет. Не выпустят. – Сколько у меня времени? – Думаю, пара дней. Сандерс достаточно четко обрисовал ситуацию… – Кстати, – Уэс поднял голову от листков. – Он ведь не учитель истории? – Он бывший фрументарий Легиона. А еще он тот самый Курьер. Да, – кивнул, когда Уэсли изумленно присвистнул. – И я знал это. Примерно месяц назад узнал. Я с ним знаком давно. Но тогда он выглядел по-другому. Не побрезговал пластическими операциями. – Ты с ним раньше пересекался? – Не то слово, – ответил Эндрю. – Он вытащил меня из Нью-Рино. И чуть не убил потом. Это он вышвырнул меня из Легиона, и я до гробовой доски ему должен. Его сын командовал подразделением, в котором я последние два года служил. Обычно я говорю, что мы были друзьями… В смысле, с сыном. Но это вранье. Друзьями мы не были, я с ним спал, потому что ему так захотелось. В принципе, я не особо-то возражал. Сандерсу об этом известно. Он знает меня. А я знаю его. Уэсли откинулся на спинку стула. Издал что-то среднее между «хм» и «ха». И ни слова к этому не добавил. – У тебя нет оружия? Уэсли покачал головой – свет настенной лампы скользнул по высоким выступающим скулам. Пистолет, из которого он вышиб Рустику мозги, отобрали еще прошлым вечером. Здесь нет ничего, кроме бейсбольной биты за стойкой и пары столовых ножей. Эндрю молча вытащил ствол из-за пояса, положил поверх бумаг. Глубоко вздохнул, разбавляя густым теплым воздухом тяжесть, угнездившуюся в груди. – Тебе нужно что-то еще? – Дантона позови, – подумав, попросил Уэсли. – И пусть пожрать чего-нибудь принесет. Я ему объясню основное. Попробую. Эндрю собрался с силами, поднял все еще ватное тело, вытащил его из-за стола. Моргнул несколько раз, осторожно потер глаза, чтобы путь до выхода стал различимым. – ЭйДжей, – тихо позвал Уэсли в спину. – Ты не виноват. Это все, от и до, было только моим решением. Ты не мог ни на что повлиять. – Я мог. Но ты прав. За свои решения мы отвечаем сами. И ты должен ответить. Не перекладывай это на нас. Когда он закрывал за собой дверь, зазвучала негромкая музыка. Какой-то протяжный, ностальгический блюз.

***

Эндрю знал путь от Ниптона до Нью-Вегаса как свои пять пальцев. За время, проведенное здесь, сто раз по нему ходил. Если двигаться не спеша, делать привалы и останавливаться на ночлег, то дорога занимает почти двое суток. Если поспешить и себя не жалеть, можно обернуться быстрее. Октавий явился около двух часов ночи. И привел с собой почти пятьдесят человек. В городе для них места не было – они разбили лагерь на пустыре. Там, где когда-то коротали дни остатки ниптоновских погорельцев. Буквально за полчаса развернули палатки, зажгли костры, из каких-то досок, мешков с песком и остатков стройматериалов на двух дорогах, ведущих к городу, организовали настоящие блокпосты. Чейз отправил на них своих людей. Людям Октавия требовался отдых. Они шли сюда без привалов. Значительную часть пути преодолели бегом – в кожаной броне, измененной по единому образцу, лишенной утяжеляющих элементов. С набитыми рюкзаками и винтовками, болтающимися на груди. Мужчины и женщины, даже несколько гулей. Разношерстная, толком не подготовленная, но собранная, послушная и с виду дисциплинированная… «Армия, – шепнуло в голове. – Уже армия, не толпа». – Двадцать человек я оставил в Новаке, – докладывал Октавий, чьи волосы серели дорожной пылью, лицо блестело от пота, сколько ни вытирай. – На всякий случай. Еще двадцать отправил в Коттонвуд-Коув. Столько же – в Ред-Рок. В Гудспрингс не рискнул. Те, что в Вегасе, сосредоточатся на обороне завода. Если у тебя есть другие приказы, самое время связаться по рации и их отдать. – А рация… Она там цела? – Эндрю смотрел, как в свете костров шатаются размытые уставшие тени, как прямо на земле расстилают спальники, чтобы упасть на них. Это не Легион. К таким марш-броскам они еще не привыкли. – Другую поставили, – лаконично отозвался Октавий. И, быстро глянув по сторонам, понизил голос: – Эндрю, какого черта? Я ведь только-только ушел. Как можно было подобное допустить? Где сейчас Уэсли? – Он мертв, – сообщил Эндрю глухо. – Покончил с собой. Внутри головы – как в тот миг, когда грохнул выстрел в закрытом салуне, – зажужжал рой рассерженных касадоров. Сдавило виски, защипало в носу. Эндрю, дернувшись, разогнал несвоевременное, неуместное чувство. – Вот… черт, – вздох. Короткий и нервный. – Хорошо. Значит, есть еще шанс. Его тело?.. – Перенесли в подвал. Где попрохладнее. Рустик и его воины там же. Правда, я не знаю, на кой хрен они нам. – Сандерс? – Я без понятия, где он. Вам по пути он не встретился в компании десятка легионеров? Октавий качнул головой: они шли самым коротким путем. Через Слоун, не по шоссе, а по разбитой железной дороге. Видели двух когтей смерти возле каких-то брошенных ферм. – Я рассказал им, – Эндрю махнул рукой в сторону огней неспящего города. – Про Сандерса и про себя. Как ты хотел. И про Коттонвуд-Коув. Мне кажется, следующим у нас док застрелится. Или я. Я уже подумывал пару раз… – Хватит, – оборвал Октавий. – Не смей так говорить. Ты не трус. – Нет, – Эндрю не спорил. – Меня можно упрекнуть во многом, но только не в трусости. Но Уэс тоже не был трусом, он… – Он все правильно сделал. Так для него будет лучше. Но центуриона все же не стоило убивать. Где сейчас док? – А я не знаю, – Эндрю почти весело усмехнулся. – Он еще в обед куда-то исчез. Сказали, его видели уходящим в горы, на север. Он часто там бродит, кто же рискнет ему запрещать. В лагерь приволокли генератор, установили строительные прожекторы. Притащили несколько ведер с водой, под руководством Дантона организовали раздачу. Лишних продуктов не было – отряды Октавия кое-что из съестного принесли с собой. Какой-то незнакомый хрен с дурацкой бородкой отдавал «солдатам» четкие распоряжения, и вместо красной повязки на рукаве в темноте мелькала невнятно-белая. Наверное, это значит, что «офицер». – Ты видишь нормально? – спросил Октавий, которому Дантон мимоходом вручил заполненную чистой водой бутылку. – Почти. Серые пятна все еще плавают. Но лучше, чем было с утра. – Другие ранения? – Да… ничего. Ничего особо серьезного. Слушай, – обвел кое-как сфокусированным взглядом лагерь… Настоящий военный лагерь – и внутри натянулась, задребезжала струна. – Мы действительно собрались сражаться с легионерами? – Я не знаю, – ответил Октавий. – Тебе решать. Я сделал то, что счел необходимым. Перестраховался. – Готово, командир, – бесшумно подошел со спины «офицер». Перехватив взгляд Эндрю, четко кивнул. Не по-приятельски – с демонстративной почтительностью. – Ваша палатка. Вон там. – Я, – пояснил для Эндрю Октавий, – пока что останусь здесь. Возвращаться домой не стану. Пойдем, – махнул рукой. – Уединимся на пару слов. В палатке, собранной специально для Октавия, уже и матрас лежал на голой земле. Стоял складной столик – притащили из города. Какой-то ящик из подгнившего дерева – на него Октавий бросил свой вещмешок. Достаточно ярко, но не раздражающе, светил фонарь, работающий от ядерной батареи. Октавий поднял его с земли и переставил на стол. Черные тени скользнули по грязно-зеленому палаточному полотну – торжественно и зловеще. – Я не хочу сражаться с легионерами. Это самоубийство, – выпалил Эндрю, едва опустился полог. – Мы сможем отразить первую атаку, они вряд ли пошлют сюда много людей. Но вторая сметет нас с лица земли. Меня распнут. И тебя. И Дантона, дока, Чейза… – Не паникуй. – Я не паникую. Я реально смотрю на вещи, черт подери. Приказ консула нас давно уже не защищает. – Уэсли мертв. Этого может оказаться достаточно. – А если… Если, блядь, нет? С их стороны трое погибло, врубаешься? Трое легионеров! Рустик и двое его солдат. Одного убил Сандерс. Вскрыл, как консервную банку. Второго кто-то из «спецназа» нашего подстрелил. Раньше мы никогда жизнь на жизнь не меняли. – Он смотрел в глаза Октавию. В них плавали желтые огоньки. – За такую смерть одного из наших мы вырезали целые города. За убийство центуриона здесь всех на столбах перевешают… – Эндрю. – Я не паникую. Я просто… Я не хочу, – он сделал пару шагов. Тут тесно, для нервных кругов места не остается. – Я не хочу с ними сражаться. И я не хочу их убивать. Я ведь… мы же… – В любом случае будет так, как ты решишь. Тебя называют боссом… – И я, блядь, ненавижу это! – капельки слюны сорвались с губ. Эндрю поспешно утерся, вдохнул глубоко. – Никакой я не босс! Я же не сраный, мать его, рейдер. Не мафиози, не… Я не знаю, кто я такой. – Командир? – Я миссионер из Вайоминга. Был им. – Руководитель? – Нет уже миссии. Нечем руководить! – Вождь? – Какой, нахуй, вождь, не смеши меня. – Придумай себе любое определение. Как бы ты ни назвался, все примут это. И суть не изменится. Ты здесь главный, последнее решение за тобой. У нас анклав. – Что? – Эндрю наморщился. Слово знакомое, и оно отчего-то ассоциировалось с Микки и боевыми винтокрылами. – Государство внутри государства. Запертое, окруженное со всех сторон. Мы построили его меньше чем за год. – Государство! Конечно! На пару сотен бродяг. Одна кучка бездельников тут. Другая – там… – Ты называешь всех этих людей бродягами и бездельниками? И тех, кого я привел с собой? Они обучены боевым построениям, основам тактики и… – Ты же сам говорил!.. Говорил, что это просто какой-то сброд. Он прижал основания ладоней к припухшим векам. Надавил, чуть потер, хотя док утверждал, что так делать не стоит. Травмированным глазам любое механическое воздействие только во вред. Вот и сейчас на ресницах, отмытых от засохшего молока, выступили дурацкие слезы. – Я решил. Еще днем. Если на нас нападут, мы будем обороняться. – Тогда какого черта ты треплешь мне нервы сейчас? – Нервы? – Эндрю снова уставился на расплывающегося Октавия. – У тебя они есть? – Ты удивишься. Я до сих пор тебе не двинул лишь потому, что ты был ранен и за последние сутки немало пережил. – А не потому, что мы друзья? – притворно удивился Эндрю. – Хотя дружба со старшими не самая сильная моя сторона. У меня с этим вечно что-то не ладится. – Со старшими? Эндрю, сейчас старший – ты. Ладони снова легли на лицо, разгладили болезненную гримасу. – Так, ладно. Придет Легион. Мы покажем им тело Уэсли. И Рустика, если полюбоваться на него захотят. В идеальном сценарии на этом конфликт будет считаться исчерпанным. Но не бывает все идеально, ведь так? В черных провалах глаз по-прежнему плавали желтые огоньки – отблески фонаря разделились надвое. – В игру вступил Сандерс. Не знаю, в каком качестве. Это может повернуть ситуацию в нашу пользу. А может, и нет. Если меня захотят казнить… – Ничего у них не получится. – Если не будет иного выхода… – Я уже сказал. Нет. – Но если они поставят условие… Эндрю осекся, когда рука Октавия метнулась к его воротнику. Сгребла, сжала, скрутила – ткань больно врезалась в шею под занывшим затылком. Октавий, будучи выше на пару дюймов, наклонился вперед, и с уставшего, поблескивающего лица плеснуло злостью, потянуло жаром истощившегося терпения. Эндрю по-прежнему не различал деталей, но общее настроение уловил. – Все. Понял. Только не бей. Я сейчас немного не в форме. И я выше по званию. Ну, если они у нас вообще есть. Остаток ночи прошел невнятно и беспокойно. Эндрю пытался до рассвета поспать, но больше ворочался, сбивая в комок простыню, перебирал, переваривал бурлящие мысли, то проваливался в беспокойную дрему, то резко, как от удара током, вдруг приходил в себя. В прерывистых, нервных снах кто-то кричал, кто-то кого-то бил. Хоронили Уэсли в яме на берегу реки, и над головами вальяжно кружили упитанные обленившиеся вороны. В ящиках с надписью «Собственность армии США» вместо блестящих, смазанных, будто только с конвейера, штурмовых винтовок гнила покрытая жирными мухами рыба, в мутных незрячих глазах светились крошечные желтые огоньки. Кто-то на полном серьезе предлагал использовать эту рыбу как оружие против легионеров, а вместо патронов пусть будет мелкий цинковый лом… Эндрю подорвался с кровати, едва небо раскрасил рассвет. Размялся, отжался, стряхивая с себя обрывки бредовых снов. Умылся холодной водой, побрился, разглядывая отражение в зеркале. Пятна перед глазами стали прозрачнее, но все еще не исчезли. Город, впавший в кому на сутки, очнулся. Люди снова бродили по улицам – только не было больше путающихся под ногами детей. Из мастерских, врезаясь в уши, доносился пронзительный металлический вой, Чейз возле сторожевой будки что-то говорил кучке охранников. Заметив Эндрю, махнул рукой. – Привет, – поздоровался чуть ниже и тише обычного. – Никаких новостей. Я шесть разведчиков отправил к ИУ и вперед по дороге. И к аванпосту со статуями. На всякий случай. А еще… – Док вернулся? – По-моему, нет. Но он вернется. Он ведь и раньше так уходил, бывало. Эндрю скептически хмыкнул. Если док не вернется, его можно будет понять. – Он шел с пустыми руками. С собой было только оружие. Может, док решил застрелиться где-нибудь подальше, на пустошах? – В клинике сейчас сидит Рубен. Дантон просвещается в радиобудке… Черт, – лицо Чейза сморщилось, как вяленый мутафрукт. – Энди, ну как же так? Все думаю… и не верится… Вообще не верится во все, что произошло. Я с Уэсом часто по вечерам болтал… – Мы с ним четыре года дружили. И чувство… будто мне самому в башку выстрелили, – сознался Эндрю. – Но ему больше ничего не грозит. А нам нужно собраться. С мыслями, с духом, с силами. Со всем, что у нас есть. Октавий не ошибся насчет Чейза: претензий Эндрю тот не предъявлял, ни словом не заикнулся о лжи, недоговорках и смутном прошлом. И тему с Уэсли раскачивать не стал. И так было ясно: всем горько, всем тяжело, всем плохо. Но Чейз, как и Эндрю, и раньше терял друзей. Вскочив спозаранку, Эндрю не смог придумать, чем занять себя на рассвете. Пошатался по городу, добрел до крестообразных столбов. Лужи крови присыпали песком – он промок, потемнел и растоптался, растащился десятками ног от креста до самых ступеней ратуши. Не смывали – экономили воду. Пятна исчезнут, когда прольются дожди. Свербело и ныло томительное, тревожное ожидание. Оно щекотало ребра, царапалось в грудь. Одно за другим на мемориальную плиту, существующую в воображении, ложились все новые и новые имена. И там, на этой плите, центурионы могучего Легиона не возражали против соседства с одноруким калекой из далекого штата Вайоминг, а имя всеми забытой блондинистой кудряшки Реган вписалось в одну строчку с «Келси» и «Хирк». Надо сделать такую плиту. Вылить из бронзы, высечь из гранита, поставить на видном, хорошо освещенном холме. Чтобы с неба на нее проливались золотые лучи. И места на ней должно быть побольше – для новых и новых имен. Без рангов, статусов, званий… – Чтобы понимать, что там нацарапал Уэсли, – сказал Дантон, когда солнце уже взобралось на небосклон, – надо думать, как Уэсли. Все эти графики блядские, доходы, расходы… Мне проще пожрать приготовить на тысячу человек. Или… не знаю… – Ты разберешься, – сказал Эндрю. – Я верю. – Я дохрена польщен. Ты вообще как? – спросил Дантон. – Дерьмово? Еще бы. Я тоже. Это было пиздец каким сложным решением. – Было. Но я начинаю к этому привыкать. Ближе к полудню, когда над лагерем возле города взвились дымные столбы свежих костров, Эндрю решил, что пора бы проведать Октавия. Узнать, как спалось ему на тонком матрасе в палатке. Не дергает ли противная, острая ностальгия, не мучает ли невнятное дежавю. – Босс, – окликнули сверху, когда Эндрю поравнялся с караульной вышкой. – Там на дороге какой-то небольшой караван. Мили две до них. Движутся с запада. – Торгаши? – Эндрю скривился. Сейчас не до них. – Не похожи. Там аж восемь душ. Но брамин вьючный, с мешками. Что передать на блокпост? Новые поселенцы? Беженцы из каких-нибудь западных городков? А может, народ из Гудспрингса за каким-то хреном сюда возвращается? – Дай-ка мне посмотреть. Он поднялся на вышку, взял в руки ствол. Здоровенный и тяжелый, как груз, что придется волочь на себе до самой могилы. И неудобный. Эндрю повертел его кое-как, пристроил к плечу – охранник подсобил деликатно, задал направление. – Босс. Ты бы палец убрал с крючка. – А что… – Эндрю водил стволом, сквозь разметку прицела выискивал точки на серой ленте дороги. Пятна мешали, пленкой заволакивали обзор. – Если отсюда пальнуть, достанет? – Да запросто. Если поправки нужные сделать по высоте. Настильность у нее низковата, а прицел простой, заводской. Надо пристреливаться. Эндрю разыскал наконец-то движущийся к городу караван. Вроде и впрямь восемь человек и брамин – насколько удалось опознать размытые, медленно ползущие по шоссе объекты. Не красное с черным, не золотое – спасибо на том. – Они через разведчиков Чейза прошли, – передал винтовку охраннику. – Значит, угрозы нет. Сообщи на блокпост: я велел пропустить. Глянул на рацию, валяющуюся здесь же, на ободранной табуретке. Не было бы этих раций, если б не Уэс. Он не дошел до Октавия – его снова перехватил Дантон. Чуть ли не силой поволок на общую кухню, где усадил за стол подальше от остальных. Вручил тарелку, полную неаппетитных желтоватых комков. Сказал, что это кукурузная каша – сытная, питательная и полезная. И свежая лепешка – тоже из кукурузы. – А это что? – спросил Эндрю, когда Дантон поставил перед его носом стакан. – Кукурузный сок? Кукурузный чай? – Ну не виноват я, что в Вегасе кукурузы дохера народилось. У них там в теплицах расти все стало как на дрожжах. Эндрю знал: не на дрожжах. Микки с отрядом наведался в свое излюбленное Убежище, потерял там двоих человек. Вынес, помимо мешков с какими-то особыми удобрениями, немало полезного. Включая изрешеченную выстрелами тушу неведомой твари. Посовещавшись на месте, эту тушу сожгли, оставив лишь образцы для вдумчивых научных исследований. Несколько фото на память сделали. Дохлая тварь – и Микки рядом. С автоматом и в силовой броне. Торжество технологий над подозрительными мутациями. Быть может, и эта кукуруза – мутант? Каша на вкус оказалась лучше, чем на вид. Солоновато-сладкая, ароматная и насыщенная. Эндрю не заметил, как всю тарелку умял, закусывая лепешкой, запивая теплым – не кукурузным – чаем. – Завязывай здесь, – сказал Дантону, когда пустую посуду кто-то незаметно унес. – Пусть готовят другие. У тебя теперь есть дела поважнее. – Ну… как бы… Мне нравится это, – Дантон кивнул туда, где работники кухни отмывали столы под навесом. – Люблю готовить. Делать что-то съедобное изо всякой хуйни. Ну а что? – вздернул губу. – Не всем же кулаками махать. – Тогда готовь, – легко согласился Эндрю. – Но только в свободное время. Устраивает? Оба знали, что свободного времени Дантону в обозримом будущем не видать. И само будущее было под огромным вопросом. Эндрю, наевшись досыта и допив чай, предпринял вторую попытку подобраться к Октавию. Дантон молча шел рядом, до самой вышки его проводил, задержался, чтобы закурить, что-то сказал проходящему мимо охраннику. – Нолан, – вдруг тревожно позвал. – Сюда подойди. От его тона в позвонках шевельнулось. Нервы, чувствительные, как оголенные провода, реагировали слишком чутко на любые колебания – голоса, воздуха, своих и чужих не высказанных вслух мыслей… – Посмотри, – Дантон кивнул на дорогу. Ухватив за плечо, развернул. – Вот туда. Туда посмотри. Ты это тоже видишь? В город, мимо военного лагеря, мимо запылившихся знамен Легиона, под теплыми солнечными лучами входил караван. Вьючный брамин, пять взрослых незнакомых мужчин и три женщины. – Боже, – прошептал Эндрю. – О боже мой. – Ну охуеть как вовремя, – просипел рядом Дантон, и в ту же секунду Эндрю сообразил, что бежит… Нет, не бежит. Летит, не ощущая собственных ног и дороги, не чувствуя сопротивления ветра, швыряющего пыль в лицо. Боясь оступиться, упасть, проехаться по асфальту, проснуться… Подлетел. Молча сгреб, обнял, прижал к себе. Уткнулся в шею носом, зарылся в волосы мокрым лицом. Не мог дышать, не мог говорить, сердце тоже не билось – замерло. Бурное течение мыслей остановилось, как и воздух, и птицы в небе, и весь мир вокруг. – Энди, – с трудом, еле-еле расслышал. – Энди, пожалуйста… ты же меня раздавишь… Ослабил хватку и отстранился. Заставил себя. С трудом. – Энди… Ладони – горячие, теплые – на лице. На щеках – скользят по ним, по гладким, недавно выбритым. – Ты плачешь, что ли? Замотал головой: – Нет, это… Это глаза. Травма. Несерьезная, не волнуйся. Но чуть что… так они слезятся… Господи, Анита… «…какого черта ты делаешь здесь?!» Вопрос застрял в глотке. Севший голос дрожал. Он обнял ее снова – на этот раз бережно. Вдохнул ее запах – дорожный, тяжелый. Чужой. Этот запах не был ему знаком. Он коснулся губами влажной, соленой кожи на шее. О складку одежды украдкой вытер лицо. Еще не хватало, чтобы кто-то увидел. «Солдаты», охранники, кто-либо еще… Сглотнул, продохнул всю ту боль, что забила горло и легкие. – Что ты здесь делаешь? – уже ровнее спросил. И всмотрелся в лицо – похудевшее, загорелое, грязное. На которое свисали пыльные сосульки волос. Коснулся щеки, убрал со лба прядь, обнажив знакомый шрам треугольником. – Мисс Бланко, день добрый, – подоспел Дантон. – Это, знаете ли, весьма неожиданно. За спиной раздался голос Терезы: – Я тоже рада тебя видеть, Стив.