Звезды на дне колодца

Это было короткое, смазанное прощание. Позже Эндрю, взглянув на часы, с удивлением понял, что история неожиданной дружбы без предпосылок и планов на будущее завершилась за жалкие двадцать минут. – Деньги? – усмехнулся в тот вечер Микки, едва за ним сомкнулись створки лифта. – Обижаешь, приятель… Хотя какого черта? Возьму. Он сгреб увесистый мешочек. Двадцать ауреев – на них немало можно купить. А на сдачу обновить гардероб – Микки был одет совсем как в день первой встречи: потрепанная кожанка и штаны, сапоги со сбитыми носами, дряхлый подсумок и потрескавшийся ремень. – Деньги – херня. Это малая цена за то время, что ты проторчал на «Гелиосе». И за АРХИМЕД, конечно. Что я еще могу для тебя сделать? Только скажи. И тогда Микки сказал то, к чему Эндрю совсем не готовился. Нет, он, безусловно, ждал когда-нибудь этих слов, но все равно они прозвучали внезапно и пригвоздили к полу. – Энди, дружище, отпусти меня наконец. Да, кивал Микки, он помнит, как сам обещал помочь. И помог – полгода своей жизни убил на воплощение замысла Эндрю Нолана. Он проторчал несколько месяцев среди легионеров, страдал от отвратительных утренних побудок, забыл уже, когда высыпался в последний раз. Он вдоволь насмотрелся на порядки внутри Легиона, каким-то невероятным чудом завел себе пару не сказать чтобы друзей… Так, приятелей, которых ничуть не портили коротенькие красные юбочки. Но хватит. Пора двигаться в путь. – Пока здесь побудем, – делился планами Микки. – В Вегасе. Может, застрянем на пару недель, пока Эстер свои дела тут уладит. Ну а потом в Орегон. Эстер не терпится пощупать технологии «Братства»… Нет, – добавил поспешно, едва Эндрю рот приоткрыл. – Я не собираюсь вот прямо с разбегу возвращаться к своим… Но там все-таки как-то уютнее. С Октавием уже договорился, он нас через фронт проведет, а там мы сразу к северу двинем, до границ с Айдахо. Потом уже разберемся. И да, вот еще. Он порылся в подсумке, пока Эндрю с застывшей улыбкой и комом в горле переваривал новости. Последние дни он отвратительно спал, нервы ни к черту, как и самоконтроль. – Держи, – Микки протянул сложенный вчетверо лист. – Никому не показывай. Тут все пароли и инструкции, как доступ к спутнику получить. Постарайся запомнить все, а бумажку сожги потом. Пароли даже сменить можешь на всякий случай. – Господи, – Эндрю испуганно уставился на длинные ряды букв и цифр. – Так ты что, все же даришь мне АРХИМЕД? – А у меня выбор есть? – прищурился Микки, и его улыбка сделалась кислой. – Ну вот, молчишь. Да ладно, я понимаю все, не дурак. А ты крут, – он прошелся по коридору, притормозил возле своей брони, которая в свете оранжевых ламп блестела, будто была отлита из золота. – Пожалуй, круче всех на Западном побережье. А я все не могу забыть, как барахло у тебя когда-то отжал. И как мы потом сектантов из офисов старых выкуривали. Ну весело же было, скажи? Эндрю не спорил. Это и впрямь было весело. – В ИУ тоже неплохо время провели. – Ну да, – согласился Микки. – Оттянулись там от души. Я аж вспомнил, как это – воевать. А потом в штаны наложил, когда ты едва богу душу не отдал. Помнишь, как я баффаут в тебя заталкивал, чтобы мотор не глох? Челюсти тебе разжимал чуть ли не силой. Думал, палец отхватишь… Кстати, а как там мой химик? – В Джейкобстауне, – ответил Эндрю. – Счастлив. Гонит морфин из маков, жрет за десятерых. Вздохнул, ощущая, как сердце обволакивает печалью. Хотел пригласить Микки в комнату отдыха, вытащить из холодильника пиво и наконец-то спокойно посидеть тет-а-тет. Не решая серьезных вопросов, не планируя сомнительных операций, не оглядываясь на время каждые полчаса. Как они собирались давно, но все не срасталось. – Ладно, я, короче, пойду. Был рад повидаться, спасибо за щедрое вознаграждение. И за то, что позволяешь уйти. И за… Да к черту. Обнимемся на прощание? Хрен знает, когда свидимся в следующий раз. В крепких объятиях Микки, растянувшихся на секунды, Эндрю вдруг с предельной четкостью осознал: следующего раза не будет. Сейчас Микки шагнет в просторный, пахнущий моющими средствами лифт, спустится в казино, выйдет за дверь – и больше они никогда не увидятся. – Броня, – он высвободился из объятий. – Не уходи без нее. Пару мгновений Микки смотрел пристально и с неверием. – Ты серьезно? – уточнил тихо. – Мне не срочно. Я же не прямо завтра в Орегон ухожу. – Забирай, – настоял Эндрю. – Она отлично мне послужила. Без нее я тут точно подох бы от скуки. – А как ты теперь без нее? Если на длинные расстояния? – Как-нибудь. На баффауте. Ну или найду и подниму в воздух какой-нибудь винтокрыл. У НКР и «Братства» они были – значит, и у меня будут. Микки усмехнулся: – У НКР и танки были… Ладно, дружище. Понял тебя. И да, чуть не забыл! – Возле брони скинул с плеча рюкзак. – Я же камеру притащил. Давай щелкнемся напоследок, буду потом всем показывать. А то без фото никто не поверит, что я был лично с тобой знаком. – Выпутал из складок старый неказистый фотоаппарат. – Я две фотографии сделаю. Мне и тебе, чтобы ты мою физиономию тоже не забывал. Ты ко мне ближе встань. Давай лапу мне на плечо, сам вон туда смотри, в ту стеклянную штуку, – держал камеру на вытянутой руке. – Готов? Улыбайся шире. На раз, два… Три! Зажужжало, щелкнуло – и Эндрю ослепило пронзительной вспышкой.

***

Он болтал без умолку, пока под ногами шуршала трава, вялая и спокойная, льнущая к изнуренной земле, а в небе загорались первые звезды. Рассказывал Октавию, как изящно и четко Микки выполнил свою часть работы, прежде чем обрести свободу. И в каком изумительном замешательстве был Устин. И как замешательство сменилось бессильным бешенством – но что он, сын без вести пропавшего консула, может сделать против того, кто способен призвать огненный луч с небес? Ничего. Ему только и остается беситься. Про АРХИМЕД знало лишь несколько человек. Эндрю еще раньше поведал Дантону и Чейзу о своих планах. Вроде бы в теме и док. Сандерс про спутник с лазерной установкой в курсе давно, но на трюк Эндрю никак не отреагировал. По слухам, его видели возле каньона Ред-Рок, и пришлось оповестить все пункты, в которых имелись рации, что мистер Нолан отчаянно хочет видеть мистера Сандерса. При первой же возможности ему передадут. Дантон между тем, работая на износ, не только заслужил отдых, но и получил наконец ответ монетного двора Денвера. Альянсу согласились предоставить оборудование, но материалы, пожалуйста, за свой счет. Эндрю пока не определился, вводить ли свою валюту или оставить динарии и ауреи. Сандерс когда-то ему объяснял, что нельзя просто так взять и наштамповать кучу денег, если их не хватает. Вредно для экономики. И обо всем этом Эндрю Октавию рассказал до того, как перейти к самому главному и болезненному. К тому, что долбилось в голову и не давало спокойно спать. – Я думаю о нем каждый день. И ночами тоже. Спать ни хрена не могу, а если все-таки засыпаю, сны дурацкие снятся. Лиам, кстати, снился лишь раз. Будто мы только шли сюда с миссией, сидели у костра на привале, а он говорил мне, что скоро этот костер зальют дожди. И почему-то уговаривал меня не бояться. – Ты не виноват. – Черта с два. Я еще как виноват. Мне было проще махнуть рукой и говорить себе, что все будет нормально. Проще, чем возиться со всем этим. А потом было проще отдать его брату и забыть. Взять и забыть. А ведь он мне доверял. Поверил в эту чушь про гладиаторов, смотрел на меня так… Как на героя какого-то. Мы же хорошо поладили с ним. И в пути, и здесь, на ранчо Вулфхорна… Как же давно это было. Даже не верится. – Мне жаль Лиама, – сказал Октавий, время от времени бдительно озираясь и вглядываясь в затопленные сумерками пустыри. – Но это был его выбор. – Это не выбор. Это… Да я не знаю, что это, блядь! Этого не должно было случиться. И я пойму его отца, если он захочет меня пристрелить. Меня и Устина. Хотя Устина не жалко. Кайл Несбитт в тот день никого и слушать не пожелал. Планировал забрать тело брата с собой, однако путь долгий, к его концу от тела ничего не останется. Устин предложил просто похоронить, но мистер Харланд Несбитт наказал своему старшему сыну «без мелкого не возвращаться». Эндрю все прокручивал и прокручивал в голове, как стоит возле высокого костра, подставив лицо жесткому жару. Как вдыхает запах едкого дыма и плоти, сгорающей в шумном пламени. Почти два часа в том костре поддерживали огонь, а когда все было кончено, собрали горячий прах в простую стеклянную банку, закрыли крышкой и передали убитому горем брату. На то, как из кострища выгребают обгоревшие кости, Эндрю решил не смотреть. Ему самому в тот день опять умереть хотелось. – Имя Лиама Несбитта, – рассказывал он Октавию, – тоже будет на мемориальной стене. А кости похоронили у подножья скалы возле базы… Черт, – шмыгнул носом. – Не вздумай никому говорить, что я так раскис, – раздраженно потер увлажнившиеся глаза, злой на себя и на чертов скотч, который не помогал справиться с нервами, бессонницей и гребаным чувством вины. А уж в чем-чем, а в чувстве вины мистер Нолан разбирался великолепно. – Оно тебя сожрет, – сообщил Октавий, видимо заразившийся от Эндрю слабеньким даром избирательной телепатии. – Я знаю тебя. Ты хороший человек… – Нет. – Честный. – Я буквально на днях солгал целой толпе. А до этого всем подряд: Винсу, Аните, тебе… и Лиаму… Он взял влево, приметив знакомые очертания вдалеке. Одинокий пустующий домик возле северных склонов. Если память не изменяет, там должна стоять парочка шезлонгов. Как раз чтобы дать отдых успевшим устать ногам. – Это была безопасная, никому не вредящая ложь. – Это была ложь, – Эндрю отсек лишнее и вычленил суть. – И она легко мне давалась. А еще… Мне иногда хочется быть как Сандерс. Мало что чувствовать и срать на всех людей. Но я понял, что мне обычно насрать на тех, кто больше всех нуждается в моем участии. Почему это происходит? – Ты неидеален. Идеальных людей нет вообще. Эндрю со свистом выплюнул усмешку в узкое стеклянное горлышко: бутылку пива прихватил на прогулку с собой и горько сожалел, что это не скотч. Но со скотчем Октавий его из «Лаки» не выпустил бы. А без скотча казалось, что тихий вечер печален и слегка пустоват. – А как же Цезарь? – Исключение, – моментально нашелся Октавий. – И ты можешь стать таким же, как он. Но если станешь таким, как Сандерс, тогда я тебя убью. Ни намека на улыбку, ни крошечной искринки в глазах. Значит – не шутка. – Amicus certus in re incerta cernitur¹, – поковырявшись в ленивой памяти, процитировал Эндрю старое крылатое выражение. Прислушался к себе и не услышал никакого внутреннего протеста. К брошенному ранчо они подошли, когда уже почти что стемнело. В сумерках Эндрю, сощурившись, разглядел, что после их с Микки визита здесь явно кто-то еще побывал: валялись бутылки, окурки, несколько жестяных банок. Наполовину уцелевшая упаковка из-под чипсов лежала в давно прогоревшем костре. Хорошо хоть шезлонги оказались на месте. – Мне надо передохнуть. – Эндрю уселся на один из них. Вроде как раз на тот, где сидел, планируя вместе с Микки дерзкий захват исправительного учреждения. Чертов Микки. Вот так взять и бросить! «Но хоть его имени не будет на мемориальной стене». – Что это за место? – Октавий огляделся. – Здесь никого не бывает? – Бывает, – Эндрю допил пиво и кивнул на угли. Разжечь бы пламя, но тогда не избавиться от ассоциаций с погребальным костром. А они пока еще слишком свежи. – Но сейчас мы тут, очевидно, одни. И хорошо. Никто пальцем тыкать не будет. – Лениво кинул пустую бутылку в сторону – к кучке таких же. Первая прогулка с начала весны. Без конкретной цели, без силовой брони. Без молчаливой четверки телохранителей. Идея Октавия. Он не просто позвал прогуляться – он бессовестно и жестко давил, пока Эндрю не сдался под набирающим силу напором и не выскользнул из «Лаки», натянув на лицо платок. Затеряться в лабиринтах Фрисайда и выбраться к ранчо на севере было не так уж трудно. – Я пробуду здесь столько, сколько потребуется, – сообщил Октавий, усаживаясь на второй шезлонг. – Если что-то случится, со мной свяжутся. Я могу ночевать на базе, но… – В «Лаки» до хрена места. На кой черт тебе база? К тому же нам жить под одной крышей не привыкать. Надо из Ниптона вещи забрать, – вдруг дернулся Эндрю. – Там же книги кое-какие, одежда и разное по мелочам… Что-то твое тоже есть. – Ничего, – покачал головой Октавий. – Только старая зубная щетка и несколько тряпок. Какое-то время они сидели в густой тишине. Ловили тревожные отголоски уходящего дня. Воздух в эти мгновения застывает, замораживает движение облаков, а вместе с ними – вялое шевеление тягостных мыслей. Жаль, ненадолго. – Когда-то давно, – произнес Октавий, уложив локти на раздвинутые колени, доверительно склонившись вперед, – у меня был хороший друг. Мы были совсем юны. Вместе росли, прошли обучение, стали рекрутами, потом воинами. Называли себя братьями. В самом полном смысле этого слова. – Дай угадаю, – скривился Эндрю. – Он погиб. Какой-нибудь страшной и глупой смертью. – Вроде того. Он повесился. Ему тогда было шестнадцать лет. Эндрю уткнулся себе под ноги: – Но ты же был в этом не виноват? – Я не знаю. Возможно, я не сказал ему нужных слов. Я был юн и не знал, какие слова нужны. К нам однажды вечером привели совсем молодую рабыню. Мы полночи с ней развлекались, и все было хорошо, пока она не произнесла его имя. Имя моего друга. – Она была с ним знакома? – Она была его сестрой. Младше на пару лет. Они не виделись с того дня, как его забрали на обучение. Вернее, он ее не видел, перестал внимание обращать. А она росла среди рабов и видела его постоянно с тех пор, как он вернулся из детского лагеря. Не имела права с ним говорить. Он забыл, как она выглядит, спустя годы ее не узнал. – Черт. История, конечно, дерьмовая. Но чтобы вешаться… – Она не пережила ту ночь. Нас было восемь, все молоды и несдержанны. Она умерла через день или два. Он мне сказал, что видел, как плачет какая-то старая рабыня. И ему показалось, что это была его мать. Я ответил тогда, что проблемы рабов – последнее, что меня беспокоит. И что его это беспокоить тоже не должно. Как и старые родственные связи, которые для нас больше не имеют значения. – Для него, выходит, имели. – Выходит, что да. А я не нашел для него слов утешения. Я потерял брата из-за собственного равнодушия. Мне не хватало его, и я долго себя винил. Но мертвых не воскресить, а живые нужны живым. Я был нужен великому Цезарю. Ты нужен нескольким городам. Нужен тем, кто беспокоится за тебя. И мне в том числе. – Я это знаю, – Эндрю со вздохом поскреб висок. Подумал, подумал и все же решился: – Сейчас ведь не время расставлять точки над i? В смысле, не самое подходящее время, да? Я вроде и так расстроен. Лиам умер, Микки ушел, Сандерса где-то носит… Вульпес Инкульта еще… И вроде все в одном месте складывается, а в другом разваливается. И еще ты мне сейчас скажешь… – Если не хочешь, я ничего тебе не скажу. Но отношения у нас с тобой… необычные, – выбрал, как назло, самое дурацкое определение. – Они нуждаются в прояснении. Стемнело, и скалы на севере превратились в черные угрожающие монолиты. Теплый ветер зловеще шуршал травой, и, с одной стороны, хотелось все-таки развести костер, а с другой – как избавиться от въевшегося в ноздри запаха горящей плоти? – Ладно, – Эндрю всей позой изобразил равнодушие и небрежность. – К черту. Просто еще раз напомни, почему нет. – По трем причинам. – Ого, аж по трем. А мне-то казалось, одной достаточно. – Ты будешь слушать или упражняться в иронии? В груди разлился ненавязчивый холодок. Не пугающий – скорее, стыдливый, смущенный. – Я очень много думал. И впервые в жизни, – с расстановкой проговорил Октавий, – я веду с кем-либо подобную беседу. Если бы год назад мне сказали, что она возможна, я рассмеялся бы идиоту в лицо. – Это вряд ли. Ты вообще редко смеешься. – Не так уж и редко. – Да почти никогда. – Это неправда. Когда мне смешно, я… – замолчал. В темноте было видно, он осуждающе покачал головой. – Я не хочу терять друга. Я нашу дружбу ценю высоко. Даже выше, чем наше совместное дело. – Вот это мне не нравится. Так быть не должно. Дело важнейшее, и ты не можешь… – Ты будешь слушать? Клянусь, мне непросто даются эти слова. Поэтому или ты слушаешь, или я умолкаю. – Я слушаю. Ты только учти, что друга в моем лице ты никогда не потерял бы. Что бы там ни случилось. Нет, если ты, конечно, воткнешь мне в спину нож… Все, все, молчу, – Эндрю выставил вперед ладонь. – Я слушаю, честно. Или нет, подожди… Вздохнул. Учуял едва уловимый запах экскрементов и чего-то еще. Не менее мерзкого – будто кто-то скончался и разлагается неподалеку. Но вонь была совсем слабой, на нее получалось не обращать внимания. – Я просто на всякий случай еще раз повторю. Я не педик. Вообще ничего подобного. У меня… – Я знаю, – перебил Октавий. – Я помню, как ты рассказывал мне про Аниту. Каким было твое лицо и твой взгляд. Какие ты выбирал слова. И как ты смотрел на нее, когда она пришла сюда. Ты держал ее за руку, будто боялся, что отпустишь – и она исчезнет. Ты говорил, что в ней для тебя заключена целая жизнь, все твое будущее. Сделал паузу, позволяя Эндрю припомнить, что еще он успел наболтать. Выходило немало. – И это вторая причина. Эндрю поежился под пронизывающим ветерком. Дуло с запада: наверное, скоро снова пригонит дожди. Ночь обещала быть теплой, но от недосыпа потряхивало. – А я разве тебе не говорил, что она меня бросила? – Дважды, – бесстрастно подтвердил Октавий. – И оба раза ты был искренне огорчен. Она для тебя много значит. И сейчас тоже. Эндрю некстати вспомнил, как почти всерьез предлагал Аните свалить обратно в Вайоминг. Совсем недавно. Вернее, он, конечно, не предлагал, он задал вопрос, но если бы она ответила «хорошо, я согласна», что бы он тогда сделал? – Ладно, я понял. Про третью можешь не говорить, тут все понят… – Твоя публичность и репутация. Эндрю отчаянно, по застарелой привычке, потянуло курить. Было что-то меланхоличное в убивающем легкие ритуале: вдыхать и выдыхать едкий горячий дым, смотреть, как тлеет уголек, радоваться, что есть чем занять руки. – Серьезно, что ли? – ничего другого в голову не пришло. – Разве похоже, что я шучу? При твоем уровне публичности такие вещи абсолютно недопустимы. – Я почти полгода не мог ходить. Я три месяца провалялся в кровати. Учился самостоятельно есть, срать и дышать. Катался по номеру «Лаки» в инвалидной коляске. И много людей знает об этом? – Как по мне, слишком много. – Лишь потому, что я сам их до этой информации допустил. А ты сейчас говоришь… Нет, стой. – Проведя ладонями по лицу, Эндрю стер с него натянутую ухмылку. – Серьезно? Репутация? Публичность? И типа… Это все? Октавий опять замолчал, склонил к земле голову – и только сейчас, невзирая на темноту, Эндрю отчетливо разглядел, что короткие волосы у него на макушке растут неровно. Их линии ломает кривой рубец. Никогда раньше он этот рубец не видел. – Когда ты был при смерти, я говорил с Марсом. – Если ты сейчас скажешь, что он тебе отвечал… – Он ответил, – Октавий поднял взгляд. – Он дал тебе встать на ноги. Привел сюда Сильвию, заставил ее принести имплантат. А я обещал ему, что буду предан тебе и нашему делу до самой смерти. Что никогда больше не подниму на тебя руки, если только это не будет тренировочный бой. Что не предам тебя, не брошу и не уйду, что бы ни случилось. – А насчет Инкульты ты можешь с ним так же договориться? Да все, молчу, молчу. – Ты абсолютно не способен молчать, – в голосе Октавия проклюнулись живые эмоции. – Как тебе не надоедает все время трепаться? – Скажи спасибо еще, что при этом не заикаюсь. Раньше, когда нервничал, двух слов выдавить из себя не мог. Ну так к чему это все про Марса? – Я ему обещал, что подчинюсь любому твоему слову. Но три причины никуда не исчезнут. Твоя публичность ставит и тебя, и меня под удар. Твои чувства к Аните еще не угасли, а я по-прежнему не хочу терять друга. Вот тебе и точки над i. Эндрю даже не смог понять, что его задело больше: то что Октавий сделал их отношения частью сделки с вымышленным существом?.. Или что он так буднично рассказывает об этом? И еще это омерзительное «подчинюсь»… – То есть… – протянул Эндрю, всем нутром ощущая, как вздымаются защитные барьеры, сложенные преимущественно из тупых шуток, – ты сейчас намекаешь на то, что тебе в целом не было противно целоваться с мужиком? – Не знаю, – совершенно серьезно ответил Октавий. – Я ничего не понял, слишком сильно болел живот. – Зря ты не сказал тогда про живот, – ввернул Эндрю, как показалось, очень уместно. – Не хотел портить хороший вечер. – Ну, с этим отлично справился я. У меня, вообще, знаешь, такой талант… – Я подобного раньше не делал. А ты? Долго же Октавий вынашивал этот чертов вопрос. – Знаешь что? – Эндрю неловко поднялся с шезлонга, расправил брючную ткань на онемевших бедрах. – Я, кажется, достаточно отдохнул. Пойдем назад. Я по пути тебе кое-что расскажу. Это занимательно и… наверное, проливает свет на то, почему Сандерс никак не оставит меня в покое. Мне кажется, что проливает хотя бы отчасти, и я, конечно, могу быть неправ… – Эндрю?.. – Что? Да господь меня сохрани. Речь не об этом. Пошли, – махнул рукой. – По дороге все будет. И двинулся с места, держа «три причины» в тяжелеющей голове.

***

Сандерс выбрал разгар обеда, чтобы наконец-то выйти на связь. Эндрю ковырялся в едва теплом стейке и слушал какую-то заунывную классику, когда с ним связались из казино и сообщили, что мистер Сандерс ждет, пока мистер Нолан настроится на ниптоновскую волну. – Ты нужен мне здесь. – Эндрю прожевал стейк и запил его безвкусным, но полезным варевом из фруктов. – Есть разговор, и очень серьезный. – Нет ничего, что ты не мог бы сказать мне сейчас. Это какая-то тайна? Говори смело, рядом со мной ни единой души. – Я хочу обсудить это при личной встрече, – скрипнул зубами Эндрю и скосился на Октавия. Тот сидел на диване и листал старый журнал. Что-то про устройство замков – на кой черт ему это понадобилось? Обещание Марсу сдержал: не ушел. И вообще ведет себя так, будто абсолютно ни хрена не случилось, а у Эндрю занозой застряло в мозгу скупое «понятно» в ответ на историю о юном болване и его командире. – Буду рад видеть тебя в Нью-Вегасе. – Не надо лжи, мой мальчик. Мы оба знаем, что рад ты не будешь. – В этот раз буду. Честное слово. – Эндрю сжал ни в чем не повинную вилку в кулаке. – Выдвигайся сюда. Разговор срочный. – У меня были планы на этот вечер. – Ужин с Терезой? Как-нибудь подождет. – Я собирался испечь пирог. У меня уже подготовлены ингредиенты. – Что? Какой еще, на хрен, пирог? – Со шпинатом и грибами, из дрожжевого теста. Проверенный довоенный рецепт. Пирог должен быть восхитителен. Хочешь, я принесу и тебе кусочек? Думаю, за день он в фольге не испортится. Эндрю с отвращением к себе понял, что малодушно хочет пирог. Хочет этот чертов пирог, потому что у стейка привкус старой подошвы. То ли мясо попалось некачественное, то ли кто-то работает спустя рукава. – Ты не рассуждал бы сейчас о пирогах, если бы знал, что именно я хочу с тобой обсудить. – Ну так скажи мне. Октавий устало закрыл журнал. «Скажи ему», – шепнул неслышно, только губы пошевелились. – Вульпес Инкульта, – процедил Эндрю в старенький микрофон. – Кажется, у нас с ним проблемы. Рация молчала. – Инкульта, – отчетливо повторил Эндрю. – Это, напоминаю, твой бывший шеф. Он сотрудничает с Гальярдо. И чертов Гальярдо знает обо мне все. И о тебе. И, кажется, даже то, что ты не горишь желанием афишировать. – Любопытно, – лаконично отозвалась рация. – Хорошо, убедил. Я сегодня выдвинусь в путь. К утру буду у тебя. Только сначала закончу тут с пирогом, пусть Тереза им без меня насладится. Октавий откинулся на спинку дивана, картинно закрыл глаза рукой. Эндрю экстренно задействовал весь свой резерв выдержки и терпения. – У тебя проблемы с приоритетами? – поинтересовался максимально спокойно. – Отнюдь, – так же спокойно ответил Сандерс. – У меня лично нет никаких проблем с приоритетами. И отключился без предупреждения. Наглый ублюдок. – Он меня ни во что не ставит, – Эндрю развернулся на стуле, чтобы поделиться с Октавием неожиданным откровением. – Вообще ни во что. Ему плевать на мои слова, он не воспринимает приказы. – А ты пробовал ему приказывать? Нет? Разумно с твоей стороны. – А ты слышал? Ты слышал этот бред про пирог? Он что, превращается в сраную домохозяйку в кружевном фартучке? Ты только подумай: пирог. Ебаный пирог со шпинатом и грибами. Я бы понял, если бы он бритвенных лезвий туда напихал, но грибы? Шпинат? На этом… на дрожжевом тесте… Дьявол, – вздохнул. – А ведь звучит охеренно. Остывший стейк решил не доедать, а вместо комплиментов шеф-повару затребовать книгу жалоб. – Согласен, – кивнул Октавий. – Неплохо звучит. Какие у тебя планы на этот день? Конкретных планов у Эндрю не было. Еще утром он просмотрел несколько коротких отчетов, утряс пару мелочей, связанных с расселением скваттеров в пустующих зданиях прибранного Норт-Вегаса, а со всем прочим отлично справлялись начальники на местах. Не было причин беспокоить мистера Нолана, поэтому он, предоставленный сам себе, снова скучал. В бездействии много думал, а это, безусловно, полезно для мозга, но порой губительно для души. Особенно когда мысли похожи на колючие, ранящие свинцовые шарики. – Союзники больше не связывались с тобой? Эндрю покачал головой. Устин не желает ни видеть его, ни разговаривать. А впрочем, когда он желал? Центурион Сильван после эффектного выступления лидера Альянса на авиабазе спросил, какого черта там произошло. Получив в ответ «демонстрация воли Марса», решил не требовать уточнений. Видимо, погрузился в религиозные размышления, и Эндрю не хотелось гадать, как долго продержится мистическая вуаль, накинутая поверх банального орбитального спутника. Но пока тут все складывалось неплохо. – Можем на нашу базу сходить, – предложил Октавий. – Посмотришь, как тренируются твои солдаты. Заявимся без предупреждения, все будут рады и удивлены. Из «Лаки» выскользнули так же, как и вчера. Эндрю натянул на лицо платок, скрыл глаза под очками. Охрана у ворот придержала парочку ретивых зевак, устремившихся вслед за мистером Ноланом, а за воротами простирался прибранный равнодушный Фрисайд. Выметенные подворотни все так же воняли мочой, от ухоженных мусорных контейнеров привычно несло тухлятиной, а на картонных подстилках играл в карты местный бомонд – и это вместо того, чтобы наслаждаться комфортом специально для них обустроенного общежития. – …тогда его спрашивают: «И какие шаги вы собираетесь предпринять, мистер Нолан?» А он в ответ: «Длинные. Длинные и очень быстрые». Подворотня взорвалась хохотом, а Эндрю притормозил. Это что сейчас было, черт возьми? Анекдот? – А вот еще! Короче, приходят к Нолану как-то беженцы и спрашивают, найдется ли для них приют. Он отвечает: «Приют найдется, но с сервисом не очень, постели сами себе готовить будете». Ему говорят: «Конечно же, не вопрос!», а он: «Пилу и молоток, так уж и быть, предоставлю». – Охренеть, – буркнул Эндрю под нетрезвый хохот. – Не бери в голову, – посоветовал Октавий. – Пойдем. – Еще один знаю! – раздалось сквозь затихающие смешки. – Короче, заходит как-то легат Октавий в бар… Эндрю хмыкнул: – Это уже интересно. Послушаем. – …а там солдатик молоденький в увольнительной выпивает. Солдатик, ясное дело, легата не узнал, давай болтать с ним по-свойски… Простодушно так говорит: «Вот все обожают этого мистера Нолана, а я думаю, что он полный придурок!» Легат сердито: «Как ты смеешь? Ты знаешь, кто я такой? Я вообще-то легат Альянса!» Солдатик, медленно отступая к двери: «А вы знаете, кто я такой?» Легат отвечает: «Понятия не имею». Солдатик: «И слава богу!» В этот раз Эндрю хохотнул вместе с бродягами, скрывшись за выщербленным кирпичным углом. Представил себе напуганного солдатика, петляющего по уличным лабиринтам в тщетных попытках уйти от возмездия. Вот же бедняга. – Не смешно, – холодно произнес Октавий, сворачивая под знакомую арку, которая переулками выводила к восточным воротам Фрисайда. Оттуда до базы рукой подать. – Я не хожу по барам. – Зря, – бросил Эндрю. – Мне кажется, что тебе… изредка, совсем-совсем редко не помешало бы хорошенько надраться. Он вертел головой и с удовлетворением отмечал, что тут даже мусора почти не валяется, не говоря уже о крысиных тушках или трупах кого-нибудь покрупней. Пусть Фрисайд пока еще не сияет, как Стрип, но перспективы у него есть, и сейчас самое главное – не сбиться с пути и не упустить, не проморгать то действительно важное, ради которого все личное отодвигается на второй план.

***

Явившись около девяти утра, Сандерс действительно принес кусок пирога. Увесистый треугольничек, бережно завернутый в примятую сверкающую фольгу, лег на журнальный стол вместе с пистолетом. Сандерс отстегнул кобуру, осмотрел ее и с досадой покачал головой: застежка в пути сломалась, нужен ремонт. – Ешь сейчас или в холод убери, – кивнул на пирог. – Иначе испортится. Ни дать ни взять домохозяйка в фартучке. Вчерашняя тоска по грибному пирогу отпустила: в качестве извинений за неудачный обед мистеру Нолану подали воистину роскошный завтрак. Картофельная запеканка с прослойкой нежнейшего мяса озерника, густой соус с пикантным привкусом, омлет, как клятвенно заверили, из яйца когтя смерти, хотя Эндрю не особо в это поверил. Он наелся от пуза, даже оставил чуть-чуть на потом. Без интереса смотрел на гостинец, но все-таки из чистой вежливости развернул фольгу и, отломив разбухший от начинки кончик, был вынужден признать: пирог действительно восхитителен. Надо будет насладиться им за обедом. – А где твоя силовая броня? – осведомился Сандерс, по-хозяйски устремляясь на кухню. – Всегда в коридоре стояла. – Ну а теперь не стоит, – буркнул Эндрю, плетясь вслед за ним. – Я Микки ее отдал. Наше сотрудничество с ним окончено. – Вот как? А АРХИМЕД? У тебя есть настоящий кофе? Я ночь не спал, мне не помешает взбодриться… Уже не надо, – хлопнул дверцей настенного шкафчика. – Нашел. Пока Сандерс, разбудив старенькую кофеварку, заваривал кофе, Эндрю коротко рассказал и о Микки, и о том, как великолепно выстрелил АРХИМЕД, закрепив за мистером Ноланом почетное звание аж целого сына Марса. Про Лиама Несбитта Эндрю рассказывать не хотел. Был уверен: Сандерс и без того в курсе, но стоило задать наводящий вопрос, как тот пожал плечами и пригубил свежий кофе. – Он умер, – сказал Эндрю. – Вышиб себе мозги. Как Уэс. – Да? – Сандерс глянул поверх кружки. – Досадно. Ты уже прикинул, чем его смерть нам грозит? Он успел допить кофе и доесть остатки омлета, когда Эндрю закончил рассказ. Держать лицо и подбирать максимально сухие, нейтральные выражения для неумолимых фактов оказалось непросто. Октавий, на середине рассказа поднявшийся из казино, дополнил факты своими планами о защите северных границ. – Если этот Харланд Несбитт умен, он не станет нападать без предварительных переговоров. Я вообще не вижу причин, по которым он может пойти на тебя войной, – сообщил Сандерс. – Да, его сын погиб, но эта была не твоя вина и совсем не твоя ответственность. Насколько я помню, к мальчику был приставлен тот крупный «великий хан». – Он из-за меня тут застрял. И из-за Устина. Надо было раньше отправить его домой, но я боялся… Я думал, что его отец разозлится из-за всего случившегося. Я же тогда еще думал, что мне придется в Вайоминге жить. Эндрю сглотнул и отпил воды из полупустого стакана. Подташнивало. Наверное, завтрак оказался чрезмерным, а может, кто-то опять облажался с продуктами. Надо усилить на кухне контроль. Отдать распоряжение, чтобы продукты тщательно и сто раз проверяли, прежде чем готовить для чувствительного мистера Нолана. – В любом случае это не повод для военных действий. Несбитт всего-навсего бизнесмен. Да, он, вероятно, будет зол на тебя. Возможно, потребует компенсации, но я не думаю, что… С тобой все хорошо? – Да, – кивнул Эндрю, морщась от нарастающего напряжения в кишках. Как же, мать его, вовремя! – Нормально. Ладно, знаешь… С Несбиттом разберемся потом. Давай о другом поговорим. Ты знал, что Вульпес… Черт, одну минуту. Хватаясь за стены и путаясь в неуклюжих ногах, он донес себя до туалета как раз вовремя – тошнота затопила нутро, изо рта брызнула соленая слюна, глотку сжало болезненным спазмом. На отдраенный фаянс унитаза выплеснулось все, что Эндрю успел выпить и съесть с утра. Следом желудок исторгнул порцию горькой желчи, с удвоенной силой скрутило кишки. Эндрю едва успел сменить позицию и стянуть штаны, сжался на стульчаке, с паникой осознавая, что все эти жуткие звуки прекрасно слышно из коридора. – Ты в порядке? – раздалось тут же, будто откликнувшись на его мысль. – Эндрю, что с тобой? – Все… нормально. Господи… – Спину залило холодным потом. Выступила испарина на лбу. – Что-то на завтрак съел… Сейчас пройдет. Скажи Сандерсу, что я… – Мы вместе завтракали, – напомнил Октавий. – И я хорошо себя чувствую. Из-за нового приступа тошноты Эндрю ответить не смог. Сжал челюсти, впился ногтями в кожу ладоней, пытаясь заглушить отчаянные рвотные спазмы. Голова пошла кругом, перегородки сортира поплыли, мышцы раскисли и наполнились отвратительной тяжестью. Может, лучевка? Но откуда ей взяться? – Реджи, – вот только этого не хватало! – Что ты сегодня ел? Он промолчал, пока Октавий отвечал за него. И убеждал, что с ним-то все преотлично. – Еще таблетки. И кусочек пирога, – простонал Эндрю. – Совсем маленький, только попробовал. За дверью установилась нехорошая тишина. Ненадолго – ровно настолько, чтобы слезть с унитаза, прополоскать рот, вымыть руки и лицо под прохладной водой. – Живей! – сквозь гудящие пробки Эндрю услышал резкий крик Сандерса. – Самые сильные сорбенты. Запомнил? Сорбенты. Лучшие, которые есть. Реджи, открой мне. Немедленно. Что-то случилось, сообразил Эндрю. Что-то действительно хреновое в этот раз. – Не откроешь, я выбью дверь. Возможно, тебе будет неловко. – Стой… – прохрипел Эндрю. – Открою. Сейчас. Дошел на ватных ногах до двери, щелкнул запирающим механизмом – и тут же крепкие пальцы вцепились ему в плечо, выдернули из провонявшего санузла в коридор с плывущими стенами. Эндрю охнул. Давненько Сандерс не делал этого: не тащил его волоком, будто щенка, цепляясь за шиворот одной рукой, а второй сжимая плечо до боли. Без комментариев, вообще без каких-либо слов. Втащил в комнату отдыха, швырнул на диван – и тут же скрылся. Откуда-то издалека доносился голос Октавия, кричащего на кого-то по рации. Что-то про отравление и «быстрей, твою мать, быстрей!». – Пей. Все. – Сандерс вернулся. В одной руке держал графин, заполненный мутноватой водой. В другой – глубокую металлическую кастрюлю. Предусмотрительно. – Она… соленая… – поморщился Эндрю, сделав первый глоток. – Так и надо. Пей. Быстро. У тебя тут дерьмо, а не аптечка. Почти нет лекарств, зато баффаута дохера. Его тон и выбор слов был таким, что Эндрю перепуганно и безропотно выпил половину, прежде чем его снова скрутило рвотой. К счастью, рядом оказалась кастрюля. И Октавий как раз подоспел, чтобы полюбоваться, как его «новый Цезарь», истекая слюной и слезами, опорожняет желудок. – Еще. – А что… – Эндрю закашлялся, в животе резануло, и все тело пробил ледяной озноб. – Полагаю, грибы. Я проверил, ты съел совсем мало. Скорее всего, обойдется. Аду Штраус уже вызвали сюда. Ты, – обратился к Октавию, – оставайся с ним. Не давай потерять сознание, пои насильно, если придется. И исчез, будто по волшебству растворившись в воздухе. – Пей, – твердо сказал Октавий и ткнул горлышком графина в немеющее лицо. Эндрю не нашлось времени осознать, что он снова находился на волосок от смерти. Все произошло быстро: Ада ворвалась в люкс со штативом от капельницы и набитой сумкой, жестом фокусника извлекла из нее плотный пакет с чистой, как слеза младенца, жидкостью. Эндрю спросить ничего не успел, как в вене привычно торчала игла, хотя он в глубине души рассчитывал на таблетки. Прозвучало много непонятных и неизвестных слов: «электролиты», «спазмолитики», «сорбционная активность», «регидратация». Ада, оттягивая до боли нижние веки, долго всматривалась Эндрю в глаза, пока Октавий светил фонариком. «Все нормально, – сказала, – склеры здоровые, белые». Горсть таблеток она все-таки впихнула в него, как только убедилась, что он их не выблюет. Вслед за ними – какой-то подозрительный порошок. Растворенный в воде, он имел вкус подсахаренного мела и почему-то отдавал рыбой. Противный – от него самого запросто могло стошнить. И во всей этой суете вокруг его бесценной по нынешним меркам жизни Эндрю едва не упустил самое главное: Сандерс связался с Ниптоном. И услышанное по рации ему не понравилось. – Тереза совсем плоха, – сказал он, когда суета слегка поутихла, а Аду с благодарностями затолкали в лифт и велели круглосуточно быть на связи. – Она обратилась за помощью около полуночи, к утру стало хуже. Доктор Вануччи оценивает ее состояние как крайне тяжелое. Он говорил размеренно и спокойно, но Эндрю трясло. От слабости, тошноты, скачущего пульса, давления, нервов. – Нейтана взяли под стражу. Я разберусь с ним потом. – Он же это… не специально? – Накачанный по уши препаратами, Эндрю чувствовал, как ему понемногу легчает. – Он, наверное, перепутал там что-то… – Он не мог ничего перепутать, – Сандерс будто лезвием рубанул. – Он сделал это намеренно. Намеренно нагадил мне. Осталось выяснить почему. «Нагадил». Какое изумительное, точно подходящее ситуации слово. – Тебе? – встрепенулся застывший у стенки Октавий. Сандерс кивнул: – Я заходил к нему накануне. Он сказал, что свежего урожая нет, дал мне пакет измельченных сушеных грибов. Мне не удалось на глаз определить, что именно это было. Надо же. Я и подумать не мог, что он решится на что-то подобное. Удивительно. «Что ж, надеюсь, теперь ты гордишься им». – Надо идти, – Эндрю не без труда выпрямился, сел на диване. – Я только в порядок себя по-быстрому приведу – и выдвинемся. – Зачем? – спросил Сандерс. – Ты собираешься исцелять силой Марса? Или обрел способность воскрешать мертвецов? – Рано о мертвецах, – процедил Эндрю, морщась от тупой боли в животе – к счастью, уже без тошноты, поноса и рези. – Не рано, – холодно возразил Сандерс. – Трое мертвецов уже есть. Тереза отдала почти весь мой пирог этому юноше, Оливеру. Будто я старался для каких-то рабов. Наверное, думала, что я не узнаю. Непростительная ошибка. Эндрю ощутил, что его снова несет по волнам чужих путаных рассуждений и затягивает в водоворот совершенно неподвластной пониманию логики. Кое-как выкарабкался на берег, уцепившись за здравый смысл. Осознал, что Ниптон лишился рабов, а троица тупых рейдеров – призрачного шанса на исправление. – До завтра тебе лучше побыть здесь. Убедиться, что яд выведен из организма. – А если до завтра она умрет? – Эндрю произнес это вслух и ужаснулся тому, как сухо и вместе с тем обреченно оно прозвучало. «Тереза» и «умрет» крайне дерьмово сочетались в одном предложении. – Ни твое, ни мое присутствие никак этому не помешает. Доктор Вануччи пообещал сделать все, что в его силах, чтобы сохранить Терезе жизнь. – Но я хочу… – До завтра ты останешься здесь, – снова дал знать о себе Октавий. – Это не обсуждается. Если потребуется, я силой тебя удержу. – А как же это… обещание не поднимать на меня руку? – припомнил Эндрю. – Я не буду ничего поднимать. Придумаю другой способ. – А если я прикажу? – Я откажусь подчиняться. «И что ты мне сделаешь?» – говорили его глаза. Они оба ни во что не ставят мистера Нолана, сына Марса. Ублюдки. В этот день Эндрю испытал доселе неизведанное: он был рад за Сандерса. Рад, что тот настолько эмоционально примитивен и отстранен, что просто не в состоянии проникнуться всеобъемлющей обидной несправедливостью, не заламывает руки, не бьет кулаком по стене. Будь Эндрю на его месте, его разорвало бы на части от чувства, которое словами не выразить. Сандерс испек для Терезы этот чертов пирог. Вдруг он впервые в жизни совершил такой странный поступок, руководствуясь совершенно необъяснимыми побуждениями? Хрен знает, для чего он притащил в «Лаки» кусок – может, в насмешку, а может, чтобы похвастаться своим кулинарным талантом… Неважно. Важно другое: он зла в этот раз никому не желал. Но боги решили, что любое действие Сандерса обязано нести разрушения – ведь в этом, черт возьми, заключается его миссия на Земле. И он, как и все, обязан эту миссию выполнить. Сандерсу было плевать – везучий мудак. Измотанный бессонницей и отравлением, Эндрю переживал за двоих и ненавидел себя, Нейтана, вселенную, проклятых богов за это невыносимое чувство. – А ты что, – спросил он у Сандерса, – тоже туда не пойдешь? – Пойду, – ответил тот, выдернул с полки какую-то книжку и расположился в кресле. – Завтра. Если не возражаешь, я заночую здесь. Как раз подробно обсудим вопрос, на котором остановились. Вульпес Инкульта, не так ли? Сосредоточься, пожалуйста. Мне есть что о нем сказать.

***

Эндрю был уверен, что Тереза умрет. Иные варианты в принципе не рассматривал, заранее настраиваясь на то, что придется долго и мучительно мириться с потерей еще одного человека. А потом еще и еще, ведь смерть, безжалостная сука, уже распахнула дверь и так просто за собой ее не закроет. Он удивился, когда, добравшись до Ниптона, узнал, что Тереза еще дышит. «Человек без печени может прожить больше суток», – заверял Сандерс, и вряд ли он, проводя свой научный эксперимент, поддерживал умирающего кучей препаратов и системой жизнеобеспечения. – Она продержится еще день. Или два, – сообщил хмурый док. – Дольше – вряд ли. Нервная система и внутренние органы поражены. У нее были галлюцинации, помутнение сознания. Пришлось дать мощное седативное. Хуже уже не будет. – И что можно сделать? – спросил Эндрю, скользя взглядом по унылой, абсолютно пустой стене в коридоре, ведущем к палатам. Хоть бы картинку какую повесили. – Трудно сказать, – вздохнул док. – Сердце работает, но печень приняла на себя основной удар, абсорбировала большую часть токсинов. Уже начался некроз. В качестве основной меры я рассматривал пересадку печени. Целый орган не обязателен, достаточно части. Можно взять у живого донора. К сожалению, мисс Анита Бланко в этом качестве не подошла. Несовместимые группы крови, а у меня здесь нет препаратов, позволяющих преодолеть этот барьер. – Они же сестры, – удивился Эндрю, а где-то глубоко-глубоко внутри трусливо и позорно порадовался, что Анита избежала серьезной, травматичной операции с черт знает какими последствиями. – Увы, так бывает. В настоящий момент добровольцы, желающие помочь, сдают кровь на анализ. Жду результатов. Обернулся на запертую дверь палаты, за которой, как Эндрю знал, Анита сидит уже сутки, боясь оставить сестру без присмотра даже на пару минут. – Меня тоже можешь проверить. Вдруг я подойду? – Нет. Исключено. Да и зачем мне тебя проверять? Твою медицинскую карту я знаю, как Padre nostro². – Я подхожу? Подхожу или нет? – Нет, – док внимательно рассматривал криво прибитый плинтус. – Твоя группа крови ей не подходит. – А Нейтана уже проверил? Док оторвался от созерцания плинтуса, поднял на Эндрю настороженный взгляд. – Я не стану, – четко произнес, – изымать орган без добровольного согласия донора. – Так не весь же. Кусочек, – процедил Эндрю, которому было плевать, всю печень или лишь ее часть док изымет у Нейтана, если вдруг совпадут группы крови. Нейтана он в любом случае планировал разорвать на куски. – Я не стану этого делать, – упрямо повторил док. – Это противоречит всему… Всему, – припечатал жестко. – Это все-таки живой человек, и он… – А если он станет мертвым? Это легко, я вмиг устрою. Я же встречался, если ты не забыл, с врачом, – что-то недоброе прокралось в голос, но Эндрю не стал себя сдерживать. – И этот врач много мне рассказывала о всяких медицинских штуках. Я знаю, что если из свежего трупа достать какой-нибудь орган и положить в холод… – Эндрю, хватит. – Ты как раз успеешь провести эти свои анализы. И если группа все-таки подойдет… – Эндрю, прошу тебя. – Готовься к проверке, – выплюнул Эндрю. – Я скоро вернусь. Со свежим трупом. Успел сделать пару шагов к двери, как она вдруг распахнулась и на пороге застыла гуль-ассистентка. Что-то скрипуче промямлила про мистера Нолана. – Какие новости? – оживился док. – Двое подошли, – выпалила ассистентка. – Женщина тридцати двух лет и мужчина, ему двадцать восемь. Но у нее в анамнезе алкоголизм, а мужчина здоров, никаких патологий не выявлено. «Черт», – подумал Эндрю. – Слава богу! – выдохнул док. В Ниптоне по-прежнему не было тюрьмы, хотя бывшие рабские клетки остались и использовались в качестве загона для толсторогов. Чейзу, на счастье, хватило мозгов не выставлять придурка на всеобщее обозрение, а упрятать в подвальное помещение ратуши. То самое, где когда-то давно Эндрю успел своей физиономией ощупать все стены и оценить твердость пола. Сандерс и Чейз ждали его у двери. В самой ратуше наблюдалась непривычная пустота, будто вся городская администрация в испуге попряталась, и только пылинки вяло шевелились в лучах, падающих сквозь зазоры в занавешенных шторах. – Ты уже был у него? – спросил Эндрю у Сандерса, и тот качнул головой. – Я, – вмешался Чейз, – велел все грибы в городе собрать и уничтожить. На всякий случай. Я спрашивал у него, какого хрена он натворил, а он молчит и только пялится своим этим глазом… Убил бы, – его лицо перекосилось. – Не надо, – обрубил Эндрю. – Я сейчас сам его, на хер, убью. А дальше произошло необъяснимое. Стоило сделать один шаг к двери, как Сандерс изменил свое положение в душном пространстве. Движением, которое Эндрю едва уловил, преградил путь, и суперреакции хватило впритык, чтобы избежать столкновения. – Я не понял, – произнес Эндрю и поднял взгляд. В глазах Сандерса плескалось пустое безмолвие, никогда ничего хорошего не сулящее. – Ты меня пропустишь? Пожалуй, он выбрал неверный тон. Нельзя было спрашивать, надо было потребовать. Твердо и однозначно, хотя все равно он услышал бы… – Нет. Шериф Маккензи, оставьте нас. И присмотрите, чтобы никто не входил в эти, – кивнул в сторону, – двери. Чейз помялся ради приличия и, дождавшись отмашки от Эндрю, с явной неохотой ушел. Наверняка затаился там, снаружи, и вслушивается. – Пусти меня в… – Ты не сделаешь это еще раз. – Не сделаю что? Ты о чем? Идти напролом Эндрю и раньше бы не рискнул, и сейчас не планировал. Инстинкт самосохранения не просто кричал, он бился в истерике и умолял отойти хотя бы шагов на пять, оставить место для маневра, просчитать путь для бегства. Но мистеру Нолану не подобает бегать. Да и физическая форма не та. – Я сам, – сказал Сандерс. И Эндрю едва не рассмеялся. Он что, настолько задет, что всерьез собирается мстить? Лично, своими руками?.. На мгновение злость на Нейтана спасовала перед мимолетной, невнятной жалостью. – Если ты, – сказал Сандерс, – его убьешь, я прикончу кого-нибудь из тех, кто тебе дорог. На твое усмотрение. Ты готов на такую сделку? Эндрю подавил нелепое желание себя ущипнуть, чтобы убедиться в реальности происходящего. Он шутит? Опять ломает какую-то дурную комедию? Что-то не очень похоже. – Хочешь сказать, он дорог тебе? – Это ничтожество? Не особо. Но еще раз ты этого не сделаешь. – Да не сделаю, блядь, чего?! Икроножные мышцы предательски сотрясло. Большая часть сил уходила на то, чтобы удерживать тело на ногах и не кричать в полный голос. Действие половины таблетки баффаута закончилось часа три назад. – Не убьешь моего сына, – невозмутимо ответил Сандерс. В первое мгновение Эндрю померещилось, будто на него обрушилась бетонная плита потолка. Сплюснула в лепешку, выбила все мысли из головы и воздух из размазанных легких. А в следующий миг он все-таки рассмеялся. Глухим, трескучим смехом, который сам не узнал. – Я понял, – проглотив хохот, подвел итог. – Ты спятил. Ты все же окончательно спятил. У тебя снова этот твой пунктик, да?.. Ты правда считаешь… – У меня есть основания полагать, что он может быть моим сыном. Неудачным плодом одной моей старой ошибки. – Ошибки? – инстинкт самосохранения умолк, зато тихая истерика лишь набирала обороты, щекотала горло. – Неужели ты случайно трахнул что-то не то? – То, что я трахнул, выжило и сбежало. И, вероятно, под своим гнилым сердцем выносило дитя. Я нахожу ироничным, что спустя двадцать лет это дитя попыталось меня убить. И с этим вопросом я желаю сам разобраться. Неумолимость долбаного «я желаю» может поспорить разве что с неумолимостью самой смерти – как итогом, смыслом и сутью всего. – Ладно. – Эндрю с неудовольствием отметил в своем голосе дрожь. – Я понял, я… Это мы позже еще обсудим. Или нет. Не знаю. Это потом. Я тогда с ним просто… поговорю. Можно? «Только на нашей сцене! – радостно прокричало внутри. – Грандиозное фиаско мистера Нолана! Спешите купить билеты!» – Можно, – разрешил Сандерс. – Поговорить. В подвал вело ровно двенадцать ступенек. Их Эндрю преодолел, хватаясь влажными ладонями за прохладные бетонные стены. Ему полагалось, наверное, ощущать легкую и светлую печаль, тоску по прежним временам с веселыми вечерними спаррингами… Но последние новости настолько выбили его из колеи, что, с трудом спустившись, он еще полминуты стоял и в ступоре пялился на Нейтана, сидящего на полу у стены. Не мог открыть рот. Не мог вымолвить ничего. Боялся, что старые дефекты дадут знать о себе и вместо связных слов изо рта вырвутся заклинившие повторяющиеся звуки. И злость исчезла. Растворилась. Совсем. Провалилась в чертову бездну, разверзшуюся под сердцем. – Привет, Эндрю, – Нейтан первым завел разговор. – Я так и знал, что ты придешь. Здесь меня грохнешь или на улицу выведешь? – Нет, – голос звучал не лучше, чем истерический смех. Глухо, низко, неузнаваемо. – Я не стану тебя убивать. Мне запретили. – Ясно, – нисколько не удивился Нейтан. Будто в тумане, Эндрю дошел до стола. Заметил, что под ним все так же лежит чемодан, куда они с Октавием складывали нехитрый инвентарь и скудные медикаменты. Уцепившись за деревянную спинку, протащил по серому полу стул, поставил его напротив Нейтана и уселся. – Ты знал, что пострадает Тереза? – спросил то, что беспокоило больше всего. – Предполагал, – без задержки откликнулся Нейтан. – И мне жаль, что так получилось. – Жаль? – Эндрю склонился вперед, вперился в чертов глаз с крошечной искоркой блика. – А ты уверен, что тебе именно жаль? Опиши мне это чувство. Нейтан молчал, рассматривая Эндрю в ответ. Секунд десять молчал, прежде чем ответить. – Тяжесть. Вот здесь, – коснулся груди. – Мне не хотелось, чтобы это случилось. Но я не придумал, как по-другому к нему подобраться. – Почему тебе так важно было его убить? Ты был зол на него за то, что он тебе говорил? – Да, – ответил Нейтан. – Я противен ему. И тебе, я же вижу. Но это не основная причина. – А какая же основная? – Что он виноват во всем. Во всей моей жизни. Из-за него это все случилось. Смотрел неотрывно своим уцелевшим глазом, и пусть его взгляд был спокоен, но в нем Эндрю не видел необъятного холода космической пустоты. И сожалел об этом. Все стало бы проще. – Так ты, получается, знаешь про Сандерса и… тебя? – Он мне сказал. В тот день, когда мы с тобой виделись в последний раз. Помнишь? Возле кабинета мисс Бланко, а потом возле ратуши. Он пришел ко мне в пещеру тем вечером и сказал, что ему отвратительна мысль, что я могу оказаться его сыном. Я удивился. До этого я не знал. – Но ведь это не известно наверняка. Это просто его догадки. – Моя мама говорила, что зачала меня от чудовища. И что, глядя на меня, всякий раз видит его. Это правда? Посмотри, – Нейтан вытянулся, пытаясь развернуться к свету. – Мы с ним похожи? – Я не знаю, – прохрипел Эндрю. «Похожи. Они похожи, черт подери. Вспомни: брови, губы, подбородок, линия скул…» Эндрю сомкнул веки. Марк. Марк был не такой – высокий, статный, с соломенными волосами. Уродился в красавицу мать – рабыню, сгинувшую в безвестности. А тут – тощее одноглазое пугало в мешковатом комбинезоне. – Она говорила, что видит его глаза. Как думаешь, с одним глазом я мог бы понравиться ей? Хотя бы немного больше, чем было. – Черт возьми, я не знаю. – А если бы я был похож на нее? У нее были светлые волнистые волосы, я их помню. Но почти не помню лица. Мне было лет семь или восемь, когда она оставила меня на ранчо, где работала. Люди, которые жили там, дали ей за это еще немного денег, и она ушла. Даже не попрощалась, а я потом долго плакал. – Так они что? Купили тебя? Зачем? «Чтобы я вместо матери там работал», – сам додумал ответ. – Чтобы любить, – сказал Нейтан, и Эндрю потребовалось время, чтобы снова начать дышать. Тиски на ребрах не позволяли втянуть даже крошечную порцию воздуха. – А ты сам кого-нибудь в своей жизни любил? – Конечно, – ответил Нейтан. – Я любил маму. А потом свою новую семью. Мне было так хорошо с ними, но их убили эти сраные рейдеры. А меня притащили к Чарли. Еще я мистера Кита успел полюбить. Он помог мне вспомнить многие вещи из моей прошлой жизни. До Чарли. – Значит, – выдавил Эндрю, – ты не похож на него. Ты на него не похож. Твоя родная мать ошибалась. Мне жаль. «Тяжесть». – Мне тоже жаль, – продлил Нейтан зацикленную цепочку искренних сожалений. – Но я слышал, что Тереза не умерла. – Ей сейчас делают операцию. Если повезет, она выживет с новой печенью. О том, что он сам едва не подох, Эндрю не говорил. Оно казалось избыточным, лишним, не стоящим ни капли внимания. Нейтан, поразмыслив, кивнул: – Хорошо. А еще мне жаль, что Джек Сандерс не умер. Видимо, теперь умру я. Это нестрашно, – неуклюже махнул рукой. – У меня ведь все равно нет никакого будущего. Но, если честно, я хотел бы… Эндрю вытер вспотевший лоб и поднялся со стула. Находиться здесь дальше было невыносимо. – Я все же хотел бы вернуться в туннель. Выращивать грибы, торговать с караванщиками и гулями из Серчлайта, как раньше… Десять шагов до лестницы показались десятком миль. – А ты, кстати, знал, что грибы – это промежуточная стадия между растениями и животными? Они действительно живые, а не какая-то там трава. Всякий раз, как я собираю урожай, я убиваю их. А Джек Сандерс говорил, что мне на такое не хватит духу… Ты что, просто уходишь? – летело в спину. Эндрю, взмокший до нитки, покорил беспощадную лестницу и вывалился за дверь. Сандерс встретил его расслабленной позой и вопросительным взглядом. В ратуше за это время не изменилось ничего: все так же безучастно светило солнце сквозь шторы, танцевала золотистая пыль и тишина давила со всех сторон свинцовым коробом. – Ты чертов ублюдок, – отчеканил Эндрю. – Я надеюсь, что ад существует и после смерти ты в него попадешь. – Если так, я придумаю, чем там заняться. А теперь, с твоего позволения… Сандерс деликатно зевнул ладонь и, обогнув Эндрю, шагнул в полутемный подвал. Дверь за ним еле слышно закрылась.