Звезды на дне колодца

Спина липла к подушке, по груди стекали крупные капли пота. Неудивительно – особенно когда за окнами, далеко внизу, у подножья главной лестницы, плавится асфальт, а из вентиляции пышет жаром. «Совсем как в бомбоубежище». Любой здравомыслящий человек скажет: «Какой, на хрен, секс в такую жару?», но Эндрю давно убедился, что здравомыслие легко отступает перед натиском скотча и небольшой, легкой – изредка можно же? – дозой химии. Он лежал на кровати, раскинув ноги, между которыми уже минут пять старательно отрабатывала свой «чаевой» аурей хорошенькая брюнетка – Эндрю забыл ее имя. Вроде бы Черри или что-то похожее – в меру вульгарное, с наивно подчеркнутой сексуальностью. Ее пальцы с аккуратными, выкрашенными в красный ногтями скользили по его члену вверх-вниз, то надавливая, то пробегая почти невесомо, растягивая удовольствие, очевидно дразнясь. Губы обхватывали головку и заключали в упругое, горячее кольцо, а через мгновение вытягивались и обдували струйкой прохладного воздуха, отчего непроизвольно сжимались бедра, томительно сокращались напряженные мышцы пресса. Последние пару минут Эндрю вяло сопротивлялся желанию ухватиться за черные волосы и оттрахать девчонку в самое горло – оно привыкшее, он уже проверял. Сбоку от него пристроилась Клэр – еще одно вульгарно-сексуальное имя. Она закончила ласкать губами шею, пустилась ниже, к соскам, пощекотала их кончиком языка, провела мокрую дорожку вдоль длинного шрама. В одной руке Эндрю держал ее грудь – увесистую, упругую, теплую, чертовски приятную на ощупь. Второй – стискивал край простыни. Он грыз свои губы, горящие от виски и поцелуев, закидывал голову к потолку, слушал шум крови в ушах и невесомую музыку, что струилась по телу, разливалась по мышцам, мягко обвивала каждый нерв. Когда дверь в спальню открылась, брюнетка – Черри – как раз перестала дразнить, уверенно вобрав окаменевший член в рот до самого основания. Засопела своим тонким носиком Эндрю в лобок, а он сам стиснул зубы, чтобы удержать стон. Член, сжатый стенками тренированной глотки, содрогнулся, исторгая слабую струю – пока еще не оргазм, но уже чертовски близко. – Я даже почти не удивлен. Мягко оттолкнув голову Клэр, Эндрю приподнялся на локтях. И Черри, соскользнув с его члена, сглотнула и обернулась. – В двери чужой спальни, – откашлявшись, сказал Эндрю, – положено стучать. – Мне нужно с тобой поговорить. Срочно. На задницу Черри Октавий даже не посмотрел, хотя торчала она призывно, развернутая к дверям. Поясница прогнута, ноги раздвинуты – зрелище, должно быть, великолепное. – Ты продолжай, – Эндрю дотянулся до черной макушки, направил ее в нужную сторону, опустил вниз. – Эндрю. Сквозь влажные ресницы и осоловелый туман сфокусировался на лице. Недовольное. Ничего нового. – Скройся, – выдохнул, стиснув зубы. И глотнул горячего воздуха ртом, зажмурился от удовольствия, потому что как раз в этот миг язычок Черри в очередной раз щекотнул и мягко надавил на уздечку. – Или заткнись и присоединяйся. Клэр вернулась к его груди. Лизнув напоследок сосок, стала спускаться ниже, явно планируя составить подружке компанию. – Второй вариант… предпочтительней… – вытолкнул Эндрю, превозмогая захлестывающую истому. «Пошел к черту», – он успел прочитать по губам, прежде чем Октавий скрылся за дверью. – Жду тебя в кабинете, – громко и четко прозвучало с той стороны. Хрен с ним. Пусть ждет. Упустив грудь, Эндрю погладил шикарную круглую задницу, оказавшуюся в поле зрения, звонко шлепнул, провел пальцами промеж ягодиц, дошел до соблазнительных скользких складочек, протолкнул два пальца в них, и Клэр с протяжным стоном повела бедрами. Эндрю никуда не спешил. Он ерзал, закусывал губы, оттягивая оргазм, позволяя лучшим, как его заверили, шлюхам Нью-Вегаса вдоволь наиграться с членом. После он трахал одну, пока руки второй скользили по его телу, бережно ощупывая шрамы, лаская ягодицы и бедра. Он имел их одновременно, меняя пальцы на член и наоборот, используя все услужливо подставленные отверстия, слушая, как Черри забавно повизгивает и гортанно стонет, пока он вбивается в ее зад. Обливался потом, упивался жаром, ощущениями, ароматами, звенящим головокружением, скрипом кровати и абсолютной пустотой там, где совсем недавно было так много ненужных мыслей. И сердце, которое все-таки не хватил инфаркт, гулко и часто стучалось в грудную клетку, отдавалось в виски и уши. Внизу все горело – мокрое от пота, слюны, женской смазки, собственного семени, размазанного по бедрам, животу, простыням… Винт оказался недурным подспорьем в этом приятном деле. Благодаря ему, Эндрю хватило на два полных захода, и он уверенно приступил к третьему. Надеялся, что дамы тоже не остались разочарованными, ведь он старался, вспоминал все то, чему его когда-то научил далекий Нью-Рино. И что он так и не решился во всех подробностях повторить с Анитой – женщиной, которую действительно любил, нежно берег, оттого, наверное, и не доходил до откровенных развратных пошлостей. А ведь крышу от этих пошлостей сносило на раз. Хорошо, что со шлюхами можно себя не сдерживать. Часы показывали начало первого ночи, когда кое-как причесавшиеся, раскрасневшиеся, наспех смывшие остатки косметики проститутки нырнули в лифт. Валяясь выжатой тряпкой на мокрой кровати, Эндрю слышал, как стальные створки сомкнулись. Втянул ноздрями густой запах, который из спальни еще нескоро выветрится. Не без усилий заставил себя сесть. Затем встал на подгибающиеся ноги. Посмотрел на пустую бутылку, нашарил под простынями использованный баллончик из-под винта, потряс его и, выдохнув до предела, втянул остатки всей силой легких. Не надевая обуви, шлепая по коврам босиком, в чем мать родила выполз в коридор, пытаясь вспомнить дорогу до ванной комнаты. Дверь кабинета отворилась бесшумно. – Все? – спросил Октавий. – Я почти два часа тебя жду. – Два часа? – Эндрю приподнял брови. – И это только пока ты здесь. Неплохо. Мой личный рекорд. – Поздравляю. У тебя остались силы на разговоры? – Да. Но сначала я приму душ. Октавий смерил его взглядом с головы до ног и обратно. Без тени смущения, без намеков на деликатность. – Мог бы одеться, – произнес. – Или хотя бы в простыню завернуться. Эндрю повел плечом. – Скройся. Или, – кивнул в сторону ванной, – заткнись и присоединяйся. Хочешь узнать, какой вариант предпочтительней? Октавий с раздражением захлопнул дверь. Чувство под названием «Терять больше нечего» Эндрю явственно ощутил в тот самый день. Двое суток назад, вернувшись из «Сайлент Вэли», который можно смело стирать с карты Южной Калифорнии. Тогда Октавий, узнав обо всем, посмотрел на него так, как ни разу еще не смотрел, и Эндрю впервые за весь тот блядский день по-настоящему затошнило. Его ни в чем не обвиняли, не было осуждающего «я же тебе говорил». Не было ни злости, ни паники, ни удручающих или оптимистичных прогнозов на будущее. Октавий лишь посмотрел на него – тем самым взглядом, который подобно воронке высасывает все эмоции из души, – и сказал: «Так вот зачем ты спрашивал мое мнение. Тебе не хотелось нести ответственность одному». Эндрю не нашел слов, чтобы поспорить. Он не нашел в себе сил, чтобы сказать: «Нет, это не так. Я просто считаю, что ты умнее и рассудительнее. Я спрашивал твое мнение, потому что доверяю тебе». Он не произнес эти слова сразу, тогда, а потом стало поздно. Его никто не осуждал, никто не говорил ему: «Это ты натворил, это твоя вина, ты чертов тупой ублюдок!» Октавий никогда такого бы не сказал, но из глубокой трещины, в один миг образовавшейся между ними, тянуло таким пронизывающим холодом, что от него леденело сердце. Эндрю не знал, что с этим делать. Ему казалось, что отныне так будет всегда, и поэтому терять больше нечего. Душ он планировал принять прохладный, чтобы освежить размякшее, разгоряченное тело. Но стоило первым струям коснуться кожи, как подкатил похмельный озноб, лязгнули зубы, руки покрылись мурашками. Пришлось добавить теплой воды и ею смывать пот, налипший на кожу мусор и подсохшую сперму. Эндрю заметил засос у себя на груди. И вздувшиеся борозды на плече, на животе – от аккуратных накрашенных ноготков. Наверняка и на шее, и на спине следов веселого вечера осталось немало. Его в таком виде застал лучший друг. Или бывший лучший друг. Или… Да черт его знает. Намыливаясь, Эндрю прикрыл глаза. Октавий. Ледяной, как покойник. С таким же мертвым, ничего не выражающим взглядом. Что было бы, если бы он все-таки присоединился? Нелепая, неловкая, такая смешная мысль… Но все же. Терять ведь им уже нечего. Вот дверь открывается, и он стоит на пороге. Его едва видно – мешает высокая перегородка. Но он заходит и закрывает дверь. «Что дальше?» Наверное, он стягивает с себя футболку, которую обычно прячет под кожаным жилетом с золотыми нашивками легата Альянса. Сначала футболку, потом ботинки, штаны… «Что дальше?» В исподнем Эндрю Октавия видел уже не раз. А вот дальше воображение продвигаться отказывалось. Какой-то сложный, неподатливый, неразрушимый барьер… Хотя какого черта «неразрушимый»? Не в первый раз же. – Марк, – шепнул Эндрю беззвучно, и даже под теплой водой руки, спина, бедра снова усыпались мурашками. По скользкому от мыла животу ладонь устремилась вниз – туда, где снова росло приятное, но уже чуть болезненное напряжение. «Давайте, мистер Нолан, вы сможете сделать это еще раз». Он коснулся своего члена – порядком изнуренного, покрасневшего. Растер по нему мыльную воду, вызывая в уме все новые и новые картины из далекого прошлого и чувствуя, как несчастный барьер выгибается, трещит, поддается под натиском отчаянного желания. «Терять уже нечего». – Октавий… твой выход… – Эндрю прыснул сквозь струи воды и едва не упустил это шаткое чувство нарастающего возбуждения. Представил Октавия рядом с собой. Его всего – со всеми его шрамами от клинков и пуль, с короткими волосами, намокшими от воды, с губами, сжатыми в суровую линию. Вспомнил, как когда-то давно эти самые губы поцеловал, – и не колеблясь воспроизвел это действие в воображении. Воображаемый Октавий его не оттолкнул. Не схватился за живот, не проблевался кровью. Он осторожно ответил. И Эндрю, подумав: «Да пропади оно все…», спустил фантазию с поводка, смел все границы, взорвал к дьяволу все барьеры. Закинув голову к потолку, захлебываясь водой, опираясь одной рукой на стену, второй он исступленно дрочил. Почти физически ощущал знакомые прикосновения чужого тела, представляя, что это совсем не его рука и член не его, и по шее и груди скользит не вода, а теплые влажные губы… «Что дальше?» Эндрю выдохнул едва слышный стон. Да гори оно все синим пламенем! Или белым. Как божественный луч. Как вспышки наслаждения – и боли – перед глазами. Он вдруг вспомнил ту чертову боль. Боль, когда грязный ублюдок, обдолбанный вусмерть и пьяный в хлам, топил его в чане с грязной водой и насиловал, с каждым толчком вбивая в измученное морфиновой ломкой сознание основы новых, незнакомых, доктрин… Эндрю вспомнил об этом на какой-то короткий миг – и кончил с протяжным «господи боже», размазав по члену несколько жалких капель. На большее у его организма уже не хватало сил. Как и на то, чтобы стоять, – он рухнул на дно ванны, чувствуя, как заходится сердце и трясутся онемевшие ноги. – Вот дерьмо, – еле слышно шепнул. Абсолютно безумное гребаное дерьмо. А его кульминация втройне безумна. Кажется, ему пора на сеансы к Терезе – с новыми проблемами и вопросами. Но до Терезы еще надо дойти, а здесь и сейчас предстоит другой разговор. – Слишком долго, – мрачно обронил одетый, серьезный, ничуть не воображаемый Октавий, когда Эндрю, держась за стены, ввалился наконец в кабинет. В полотенце, обмотанном вокруг пояса, и с мокрыми сосульками волос. – Прости. Надо было еще один вопрос уладить. – В душе? – Именно. – Эндрю шлепнулся на стул возле столика с рацией, вытянул скрещенные босые ноги. В паху и животе тянуло, руки подрагивали. – И что же это был за вопрос? – Ты правда хочешь знать? Я могу заодно рассказать и о решении. В подробностях. Лицо Октавия дрогнуло. Дошло наконец. – Ты пьян? – Он взял стул, стоящий у стеллажа, и поставил его напротив Эндрю, отгородившись круглым столиком. – Пил вечером виски. Он давно уже выветрился. – Ты принял что-то? – Кроме виски? О да. Как иначе я смог бы трахаться несколько часов подряд? Черт, я кончил четыре раза! Даже не думал, что такое возможно. Усевшись, Октавий пристально посмотрел на него, а затем выдал: – Ты идиот? – Нет, – Эндрю качнул мокрой головой, уронив на стол россыпь прозрачных капель. – Я наркоман. И тебе давно об этом известно. Итак? Ты что-то хотел сказать? Под немигающим взглядом Октавия, опустил глаза, осмотрел засос на груди, потыкал в него пальцем. Выглядит как синяк, но не болит. Наоборот – пробуждает приятные воспоминания. И такие, от которых снова бросает в жар, и такие, от которых хочется вжать голову в плечи и крепко-крепко зажмуриться… Но и они приятные все равно. – К черту, – выдохнул Октавий и резко встал. – Зайду утром, когда ты будешь… – Стоять, – рубанул Эндрю. – Сел. И снова пугающий, незнакомый взгляд. На этот раз не высасывающий душу – озадаченный, неверящий, ошеломленный. – Выкладывай, – велел Эндрю, когда Октавий исполнил приказ. – Коротко и по сути. – Bene, – сказал Октавий. – Как прикажете, господин. Шах и мат. Уделал одной фразой, всухую, с разгромом. У Эндрю, который к такому повороту был не готов, в груди снова похолодело, а от воспоминаний о недавних фантазиях захотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы сквозь двадцать два этажа. – Я считаю, – Октавий смотрел ему в глаза, – что было бы верным решением с вашей стороны не дожидаться, пока об инциденте в «Сайлент Вэли» станет известно всем. Слухи распространяются медленнее, чем летает ваш винтокрыл, но уже через пару недель они дойдут до Нью-Вегаса. – Предположим. – Вашему народу известно, что вы контролируете этот луч. И ваш народ не в курсе, что эти свои полномочия вы временно передали другому. Все узнают, что этим лучом было убито около двухсот человек. Из них лишь тридцать – бойцы Сопротивления. Это может нанести сокрушительный удар по вашей репутации. – Предположим, – Эндрю облизнул опухшие губы, стер каплю, скатившуюся по лбу. – И что ты предлагаешь? Держался неплохо и пока не собирался сдаваться. – Я считаю, что верным решением будет сработать на упреждение. Выступить перед людьми. Как можно скорее. Объяснить им, что произошло. Подобрать правильные слова и нарисовать для них верную картину случившегося. Перемирию, как я понимаю, конец. Нам нужно среагировать на этот факт раньше, чем среагирует полковник Гальярдо. Но перед этим необходимо всем объяснить… – Я уже подготовил речь. Выступить планирую в пятницу или субботу. Еще что-то? – Так точно. Еще. Следы Джека Сандерса никуда не ведут. Я опасаюсь, что с каждым днем шансов найти его все меньше. Я позволю себе спросить. Ваш приказ касательно него все еще в силе? – Приказ прикончить ублюдка? Естественно. А почему ты спрашиваешь? Ты же сам этого хотел. – То, что я хотел, не имеет значения. Важны лишь ваши распоряжения. Эндрю хлопнул ладонью по столу: – Да мать твою! Все. Я так не могу. Это же просто… Прекращай, ладно? Октавий ни слова не говорил, а от его взгляда хотелось закрыться ладонями. – К черту, – выдохнул Эндрю. – Не хочешь – не прекращай. Приказ в силе, найди и грохни урода. Только сам не подставляйся. Если что, это тоже приказ. Уяснил? – Так точно, domine. Эндрю вздохнул, потер лоб, снова влажный то ли от воды, то ли от пота: – На второй полке стеллажа карта валяется. Принеси. Взгляда не спускал с Октавия, пока тот нарочито неторопливо прогулялся до стеллажа, нашел сложенную карту, вернулся обратно. – Развернуть? – осведомился. – Разумеется. Зашуршало бумажное полотно, склеенное изолентой из четырех кусков. Накрыло собой весь стол – вместе с рацией, микрофоном, разбросанными по столу мелочами. Эндрю сдвинул его так, чтобы перед глазами оказалась линия Калифорнийского фронта. Поразмыслил, прикидывая масштаб. – Вот здесь, – ткнул в обозначение опорного пункта. – Здесь, – указал на второй. – Здесь и здесь. Четыре. По одной гаубице на каждую точку. Они лупят на двадцать миль. Покроют всю эту область, – нарисовал пальцем овал вокруг фронта и захватил часть Бахи. – Гаубицы? – Вместе со снарядами и наводчиками. С авиабазы. – Но транспортировка… – Не мои проблемы. Займись. – Вас понял. Могу приступать? Эндрю вдруг осознал, что игра в гляделки его больше не напрягает. Даже наоборот – кажется забавной, пробуждает какой-то нездоровый азарт. На той самой грани под названием «Терять уже нечего». – Между прочим, я тут вспомнил Марка. Вернее, я вспомнил его чуть раньше… Не суть. Временами вел он себя как мудак. То есть нет. Как центурион. Когда злился, вспоминал, кто из нас главный. И начинал командовать, даже когда мы были наедине. Я однажды так же его довел. Этими «да, доминус», «нет, доминус», «как прикажете»… Его не хватило надолго. Но я не Марк, – неотрывно смотрел в глаза Октавию. – И ты вроде не мой любовник. По крайней мере, пока что. – И к чему это? – опять ни один мускул на невозмутимом лице не дрогнул, даже «пока что» было проглочено с бесстрастной миной. Очередной чертовски тревожный знак. – К тому, что в эту игру я смогу играть долго. Достаточно долго для того, чтобы новая форма общения перестала тяготить нас обоих. Но разве нам это нужно? Молчание. – Если на этом все, можешь идти. Или остаться. Как пожелаешь. – С вашего позволения, – привстал Октавий, – я, пожалуй, пойду.

***

На публичное выступление собралось почти столько же человек, сколько пришло в тот день, когда Эндрю провозгласил Альянс. Никто не вел точный подсчет, но пустырь перед возвышающейся трибуной был заполнен. Войска оттеснили толпу к северу, образовали огромное оцепление, снайперы поблескивали оптикой на вершинах ближайших холмов. Листы с речью Эндрю держал при себе. Перечитывал написанное снова и снова. Морщился недовольно: так много бессмысленных слов! О жертвах, которых не удалось избежать, об опрометчивых, глупых решениях, о гневе всесильного Марса и безграничном чувстве вины… О сокрушительном оружии, которое уже не удержишь в тайне. О людях, которым не следует доверять, и о том, что у Альянса теперь два пути: либо заключить принудительный ультимативный мир с Сопротивлением, либо разорвать перемирие – и в этом случае уже идти до конца. Потому что никто не простит Эндрю Нолану две сотни невинных жизней. Даже если если он сделал это не по своей воле и не своей рукой. Всей душой ненавидя палящее солнце Невады, Эндрю приближался к трибуне с чувством, что созрел новый переломный момент. Что именно сейчас решится судьба этого злосчастного региона. Что сейчас решится его собственная судьба, которая зависит от тысяч живых людей, пришедших сюда в этот душный, горячий полдень. По такому случаю даже заводы отпустили часть своих работяг. Он взошел на трибуну, пристроил листки, махнул рукой радостно заголосившей толпе: – Я приветствую вас, жители Нью-Вегаса. И хочу поблагодарить всех. Каждого, кто пришел в этот день сюда, чтобы услышать мое покаяние. Это слово он подбирал долго. Не знал, как иначе назвать всю ту правду – и каплю необходимого вымысла, – которую собирался выложить. – К сожалению, сегодняшняя наша встреча вызвана не радостными событиями. Поводом к ней послужила трагедия, которая… – Нолан, – тревожный голос Дантона за плечом. – …произошла в трехстах милях отсюда. В месте под названием… – Нолан, блядь. Налево посмотри. Там пиздец. – …«Сайлент Вэли». Я прошу прощения, вынужден на секунду прерваться… «Мать твою!» – вовремя проглотил. Слева – оттуда, куда смотрел Дантон и где выстроились в двойную шеренгу ветераны и воины Легиона под командованием центуриона Луция, – взбирался по склону холма не кто иной как Джек Сандерс собственной мерзкой персоной. Облаченный в безрукавный кожаный плащ, в армейских штанах с защитными наколенниками, в высоких военных ботинках. Ни капельки не взволнованный, неторопливый – и безоружный, если не врут глаза. После почти недели бесплодных поисков. Эндрю видел, как шевельнулся Октавий, как сдвинулись его брови, ноги сделали шаг вперед… Тряхнул головой. Так сильно, что в шее негромко щелкнуло. «Нет», – произнес одними губами. Не самое удачное время и место для казни преступника. Эндрю Нолан еще не все и не всем объяснил. Октавий поднес к губам рацию. Угрожающе бликнула оптика на холмах. – Salve, – поздоровался Сандерс, без помех пройдя сквозь заслон. – Отойди от микрофона. – Ты совсем охренел? Пришлось отвернуться от трибуны и почти что шептать. – Отойди, – повторил Сандерс с отчетливым нажимом, с угрозой в голосе. – Сейчас же. Пока не наболтал лишнего. – Я… Эндрю метнул взгляд в сторону. Октавий, не выпуская рацию, выжидающе смотрел на него, а футах в пятидесяти не скрывал своего беспокойства центурион Луций. Центурион Сильван своим присутствием мероприятие не почтил. – Я тебя ненавижу, ты знаешь? – Догадываюсь. – Ты ублюдок. Ты меня обманул. Ты убил сотни невинных людей. – Нестрашно. Не в первый раз. Теперь отойди от трибуны, иначе я швырну тебя вниз с холма. – Что ты собираешься… – Прочь, я сказал. Еще раз повторять не буду. Октавий не выдержал. Устремился вперед, и Эндрю снова тряхнул головой. Причесанные волосы рассыпались прядями. «Назад», – проартикулировал насколько четко, насколько вообще был способен. – Стой рядом, – велел Сандерс. – Не уходи далеко. И пока мозг лихорадочно соображал, как вывернуться из этой чудовищной ситуации, динамики смотрящих в толпу колонок заговорили до отвращения спокойным голосом: – Всех приветствую. Вы меня знаете. Я – Курьер. Сейчас могло рухнуть все. Улететь в зловонную черную бездну. Абсолютно все – и Эндрю почти безотчетно потянулся к застегнутой кобуре. Толком не зная, как собирается поступить. Дать сигнал палить из всех орудий на поражение? Выстрелить ублюдку в затылок? Застрелиться самому на хрен? Телохранители подобрались, всем видом выражали готовность действовать по отмашке. Они – и несколько сотен солдат. Может, разве что за вычетом легионеров. – Сдохни! – раздался из толпы одинокий, но невероятно искренний вопль. – Непременно, – живо откликнулся Сандерс. – Все мы когда-нибудь сдохнем. И вы в том числе, молодой человек. Но стоит ли приближать собственную кончину такими опрометчивыми выступлениями? Постойте и помолчите. Итак, – он устремил взгляд вперед. Поверх толпы, поверх пустырей, к городским зданиям, возвышающимся в отдалении. – Я коротко обрисую суть. Мистер Нолан хотел сказать, что в трехстах милях отсюда огненным лучом с небес была уничтожена пара сотен человек и стерт с лица земли один уютный маленький санаторий. Мистер Нолан планировал сообщить, что это его вина, невзирая на то, что он сам не приложил к этому событию ни капли своих усилий. Мистер Нолан, безусловно, достойный, самоотверженный человек, не боящийся правды и ответственности за собственные поступки. За это вы ведь и любите его, не так ли? – выдержал паузу. – Конечно же, это так. Но есть у мистера Нолана одна очень человечная черта, которая роднит его, сына Марса, со всеми вами. Он стремится доверять людям. И иногда ошибается, как и все вы. Он ошибся, доверив мне часть своих божественных полномочий. А я в свою очередь его обманул. Сделал это намеренно, по причинам, которые не стану публично озвучивать… Молчать всем, – вбилось сталью в взвизгнувший микрофон, едва толпа внизу загудела. – Никто не смеет открывать рот, пока я говорю. А я говорю: этот инцидент – моих рук дело. Я убил двести человек. Ничтожная цена за великое будущее. Я уничтожил опасного врага, который закрывался живым щитом и был уверен, что мистер Нолан не пойдет на столь решительные и жесткие меры. Мистер Нолан и не пошел бы. Для этого существую я. За последствия, какими бы они ни были, я беру на себя всю ответственность. Я закончил. Теперь можете возмущаться, кричать… Делать все то, что вы обычно делаете в таких случаях. Благодарю за внимание. Эндрю поймал себя на том, что половину этой речи слушал с закрытыми глазами. С руками, до онемения сжатыми в кулаки. Без единой связной мысли в голове, затопленной тихой, никому не заметной паникой. Он разомкнул веки, щурясь от радостно сияющего солнца. – Иди, – Сандерс отодвинулся от микрофона. – Скажи им. – Сказать что? – Что посчитаешь нужным. И видишь? – он наклонился. – Я тебя не совсем обманул. – Пошел на хер, – уронил Эндрю, сделал неуверенный шаг, обхватил стойку микрофона вспотевшей ладонью. Посмотрел на Октавия, посмотрел на безмолвную толпу. Перевел взгляд на Луция и его ветеранов. Да. То, что надо. – Центурион Луций, – произнес в микрофон. – Пусть ваши люди сейчас же возьмут под стражу этого человека. Если он окажет сопротивление, я приказываю его убить. И будь он проклят, если в этот момент Сандерс, взглянув на Луция, не кивнул коротко, едва заметно. – Убить! – в тот же миг донеслось из толпы. – Убить! – подхватили с разных сторон. – Убить! – прокатилось волнами по живому морю. Пожалуй, еще никогда Эндрю не ощущал такого единодушия со своим народом. И он едва не пошел у этого чувства на поводу, но спохватился поздно – солдаты Легиона, заключив Сандерса в кольцо, уже спускались с холма, чтобы скрыться за спинами своих товарищей. А толпа все бесновалась: убить, убить эту тварь, убить. Разорвать на куски, распять, сжечь, спалить в божественном пламени, содрать кожу, переломать кости, вырвать ему глаза… Одного скупого жеста хватило, чтобы черно-красная стена сдвинулась. Сверкнули стальные наплечники, вздрогнула земля под четким строевым шагом. Вопли стихли так резко, будто невидимая рука щелкнула выключателем. Эндрю в последний раз обвел взглядом пустырь, моргнул, подобрал листы с никому на хер не нужной речью – и, развернувшись, зашагал прочь. Надеялся, что хоть кто-нибудь прикрывает его взмокшую спину.

***

Это было смешно. Во всем Вегасе не нашлось более подходящего места для заключения, чем тюрьма Стрипа. Бетонные стены, стальные толстые двери, вооруженная охрана на каждом шагу. По приказу Эндрю этим днем на Стрип вошли, совсем как несколько лет назад, воины, облаченные в красное. Они сменили солдат у ворот, заняли караульные точки вдоль всей главной улицы, обеспечили коридор, оцепили тюрьму. – Мистер Нолан, – к нему не выбежала, но вышла с неторопливым достоинством капитан Вероника Диксон, временно исполняющая обязанности «шефа Васко». – Что происходит? Я не верю своим глазам. Это… – Покиньте здание, – велел Эндрю. – Вы и все ваши люди. – Но сэр, сейчас же разгар рабочего… – Вон. В происходящее не верилось до конца. Он поймал его. Поймал зверя в клетку. Или не зверя – какое-то немыслимое, всему угрожающее существо. Существо, неуязвимость, неприкосновенность которого столько лет почти не вызывала сомнений. Но все же Эндрю Нолан его изловил. И формально уже не видел никаких препятствий для публичной казни ублюдка. Вот только тот странный короткий кивок… Еще минут десять ушло на «эвакуацию» персонала – мужчин и женщин в полицейской броне оттеснили к клинике Ады, преградили обратный путь черно-красным заслоном. И лишь к моменту, когда, помимо Эндрю, его личной охраны, легионеров и запертых заключенных, в участке не осталось ни единой души, подтянулся Октавий. – Ты, – сказал ему Эндрю, – идешь со мной. Ствол не забудь. Октавий молча коснулся ПП на поясе. – Декан, – Эндрю остановил легионера в лицевом платке и шлеме с красно-белыми перьями. – Как твое имя? – Гай, доминус. – Хорошо владеешь огнестрельным оружием? – Лучше некоторых, доминус. – Ты тоже идешь со мной. Ствол держи наготове. Если что, стреляй на поражение. Без колебаний. Ближнего боя с… заключенным крайне советую избегать. Выбери из своих воинов еще двух человек, способных стрелять. А вы, – Эндрю повернулся к своим телохранителям, – остаетесь здесь. И глаз не спускаете с Пип-боев. Любое подозрительное движение – зовите подмогу. Всех солдат Легиона, которые есть. Жаль, ЭМИ-гранат не нашлось. Эндрю прикинул, не отправить ли кого-нибудь за парой-тройкой электромагнитных импульсных устройств, но опасался к тому моменту растерять решимость. – Все, – остановился возле двери. Обычной подъемной двери, ничем не отличающейся от десятков таких же в узких коридорах бывшего Убежища. Разве что номером, на этой была нарисована цифра «9». – Так, а… Как, блядь, ее открыть? В тишине, нарушаемой лишь стуком собственного сердца, прозвучал ровный голос Октавия: – С компьютерного терминала на посту охраны. Васко тут все это сам организовал. – Ты знаешь как? – Знаю. Он показывал мне. – Так иди и открой. По длинному светлому коридору Октавий удалился с небольшой задержкой. Когда его шаги стихли, Эндрю взглянул на Пип-бой. Все метки зеленые. Но черта с два это что-нибудь значит. Через минуту зазеленела и кнопка размером с ладонь на панели возле двери. Эндрю не спешил ее нажимать до возвращения своего легата. Знал: этот легат может сколько угодно ходить с каменной, ничего не выражающей рожей и строить из себя черт-те что, но он не допустит, чтобы с его «новым Цезарем» случилась беда. Даже если «Цезарь» не особо-то настоящий. – Ого, ничего себе, – прозвучало, едва Эндрю с сопровождением переступил порог. – Приятно, когда тебя воспринимают всерьез. Но я клянусь, что все эти меры излишни. – Ни единому твоему слову не верю. – Эндрю и сам держал пистолет. Заряженный, с пальцем на спуске. – Встань. И отойди к той стене. Без резких движений и фокусов. Демонстративно помедлив, Сандерс поднялся с единственной кровати во всем помещении. Весьма просторном, следовало признать. С недавно покрашенными, но уже исцарапанными надписями и похабными рисунками стенами. Вместо унитаза в углу – ржавое, отвратительное на вид ведро, поблескивающее в свете единственной лампы. «Жми на спуск», – посоветовал внутренний голос, когда Сандерс, поднявшись, развернулся спиной и сделал несколько неторопливых шагов, покорно выполняя распоряжение. – Вот так нормально? – поинтересовался. – Вполне. Я хочу знать… – Я не стану с тобой говорить в присутствии посторонних. Пусть выйдут. Эндрю усмехнулся: – Не настолько я идиот. Я хочу знать… – Ты ничего не узнаешь, тыча стволом мне в лицо. И пока здесь они, – указал Сандерс кивком. – Пусть выйдут. – Ты еще ставишь условия? Сандерс молчал. «Колено ему прострели, – деловито вмешался внутренний голос. – Или лучше живот». – Я хочу знать, на что ты, на хрен, сегодня рассчитывал. Ты же знал, что я разыскиваю тебя. Знал зачем. И приперся на глазах у всех этих людей… Это какой-то план? Ты опять какое-то дерьмо задумал? Сандерс молчал, и лишь в его чуть сощуренных глазах зажегся знакомый огонек. Огонек, мать его, заинтересованного ожидания. – Я повторю. Хочу знать… – Подумай своей головой. Он даже, черт его раздери, не казался взволнованным. И на радаре светился зеленым. – Ты ведь знал, что я не позволю тебе уйти. Никакой реакции. Лишь короткий взгляд на Октавия и легкая тень, пробежавшая по лицу. – У тебя больше нет доступа к… – Эндрю быстро скосился на декана. – Сам знаешь к чему. У тебя даже оружия нет. Нет подстраховки. Какого черта? Еще пара секунд молчания – и до Эндрю дошло. Он хмыкнул, опустил ствол. – Выйдите все, – велел. Сандерс едва уловимо, весьма неприятно улыбнулся. Рядом с шумом выдохнул, но промолчал Октавий. – Выйти всем, – пришлось надавить, чтобы четверо достойных солдат наконец соизволили покинуть просторную камеру. Кое-кто – с видимой неохотой и четко читаемым «сдохнешь – сам виноват» в мимолетно брошенном взгляде. Эндрю знал, что не сдохнет, ведь не затем Сандерс выгораживал его перед целой толпой, чтобы сейчас размазать по стенкам камеры. Он пусть и ублюдок, ушибленный на всю башку, но ублюдок последовательный и логичный. Едва дверь закрылась, Сандерс небрежно скинул свой кожаный плащ, швырнул его на кровать – от резкого движения у Эндрю екнуло сердце. – Ствол можешь спрятать, – бросил Сандерс. – Ты долго соображал. Прошелся по камере, потянулся, пока Эндрю прятал пистолет в кобуру. Не держать же его на весу, еще и со снятым предохранителем. Прикончить мерзавца он теперь по-любому успеет. – Мне кажется, – произнес Сандерс, – твой легат готов горло мне перегрызть. Как думаешь, из-за чего? Может, из-за той женщины? Сильвии? Они вроде неплохо ладили. – А может, он просто знает, насколько же ты урод? – Разве что с твоих слов. Ему лично я не сделал ничего плохого. – Ты уничтожил все то, чем он жил. – Я дал шанс построить на руинах кое-что лучшее. И вы вроде неплохо справляетесь. Справлялись, пока ты не решил пойти на поводу у шайки одержимых местью отбросов. Ты правда считал, что я позволю тебе? Позволю пригреть врага, отдать ему чуть ли не лучшую часть Калифорнии? Что я буду стоять в стороне и смотреть, как вместо нового Цезаря ты превращаешься в раба совести и компромиссов? – Чего ты хочешь? – спросил Эндрю. – Того же, чего и раньше. Войны. Решительной, жесткой, создающей крепкий фундамент для нового мира. Ты помнишь, на чем строится самый крепкий фундамент? – Ты говорил. На крови. Но я не хочу… – Ты не можешь спорить с историей. – Я могу заключить с Сопротивлением мир. Выдвинуть ультиматум, использовать АРХИМЕД в качестве аргумента. Как ты предлагал использовать МБР. Гальярдо теперь знает, что у меня есть. Он увидит… В смысле, ему расскажут о разрушительной силе. И тогда он согласится… – А если нет? – Сандерс, вернувшись на старый матрас, полулежа облокотился, вытянул ноги. – Если он не согласится? Ты же знаешь их чудесный девиз. – Я не буду покушаться на их свободу. – Свободу не отвоеванную, а навязанную тобой. Под прицелом сокрушительного оружия. – Под его знаменами тысячи человек. Он не станет тратить их жизни впустую. – Полковник Гальярдо, – протянул Сандерс, – несколько лет назад собственными руками убил свою дорогую жену. Потому что она отказалась поддержать его в этом крестовом походе. И пыталась скрыться подальше от этой войны вместе с их дочерью, которая тоже мертва. Погибла в боях с Легионом где-то в районе Нью-Рино. Ты, мой мальчик, уверен, что этот человек примет твой ультиматум и согласится на такую свободу? Эндрю замер с рукой на расстегнутой кобуре. – Ты можешь попробовать, – Сандерс сел, уложил на колени локти, сцепил замком пальцы. – Но только учти, что в итоге получишь злобного пса, заключенного в клетку размером с полштата. Да, он будет свободен. В пределах очерченных тобою границ. Он будет свободен, пока выполняет твои условия. Как вы и договаривались. Только рано или поздно это встанет ему поперек горла. – Черт, – Эндрю запустил пальцы в волосы. – А если Гальярдо убить? Ты знаешь, где он скрывается? – Понятия не имею. Честно, – доверительный тон, ни намека на язвительность или враждебность. – Он меняет дислокацию постоянно. Его передвижения непросто отследить. Он то появляется на радарах, то я снова его теряю. Для того, чтобы все держать в поле зрения, мне катастрофически не хватает людей. – Сколько их у тебя? Этих твоих агентов. – Немало, – ответил Сандерс. – Но все еще недостаточно. – И как они отреагируют на твою смерть? У них есть приказ, как действовать в этом случае? Не удержался – посмотрел на Пип-бой. Сандерс красным не сделался, лишь, помолчав, улыбнулся: – Задаешь правильные вопросы. Но отвечать я, конечно же, не планирую. Попробуй что-нибудь другое спросить. Эндрю с полминуты рассматривал голый пол с пятнами и разводами, напоминающими контуры облаков. Кажется, тут проливалась и кровь – пятно возле ножки кровати выглядит особенно подозрительно. – Почему ты до сих пор жив? – он поднял взгляд. – Это тоже хороший вопрос, – одобрил Сандерс. – На него я тебе отвечу. Ты так долго действовал наугад. Рыскал в потемках, натыкался на стены, цеплялся за мою руку в надежде, что я тебя выведу. И вот наконец ты увидел два четких открытых пути. И ты понимаешь, что тебя вывел я. – И для этого ты убил… – Да перестань! Я много кого убил, и тебе это еще ни разу не навредило. – Люди, – отчеканил Эндрю, – ценный ресурс. А ты раскидываешься им так, словно он не имеет никакого значения. Ты убил их и подставил меня. Ты убил миссис Аддерли, Сильвию, кучу гражданских, которые не сделали мне ничего плохого. Если бы что-то пошло не по плану, ты мог убить и меня. Так какого черта ты до сих пор жив? – Потому что ты по-прежнему, как дитя, робко смотришь по сторонам, ждешь моего одобрительного кивка и цепляешься за мою руку. Найдешь в себе смелость ее отпустить? – Найду. – Прекрасно. Тогда я дам тебе еще пару советов перед тем, как ты с облегчением от меня избавишься. Будь готов к тому, что Гальярдо нанесет удар. Прямолинейный или коварный, исподтишка. Сейчас – или лет через десять. Но когда-нибудь это случится, поверь мне. Будь готов к тому, что тебе придется взять под контроль войска Лания, оставшиеся в Калифорнии и у границ с Орегоном. Убедить их признать твою власть, твой Альянс. Будь готов к тому, что ты для них никто, твое имя – пыль, твоя репутация за пределами Вегаса не имеет никакого веса. И будь готов к тому, что Нью-Мексико, Колорадо и Аризона скорее признают власть Джошуа Грэма, чем согласятся встать под знамена мальчишки, который недрогнувшей рукой казнил знаменитого Курьера, приведшего Легион к самой грандиозной его победе. Эндрю фыркнул: – Сильван и Луций это переживут. Они уже мою власть признали, значит, признают и остальные. – Вот как? Открою тебе секрет. То, как я распорядился твоим доверием, было согласовано с достопочтенными центурионами. Достопочтенный Луций одобрил мое решение на все сто. Достопочтенный Сильван, как выяснилось, за столько-то лет не избавился от уважения к моему бывшему шефу и выразил некоторое недовольство тем, что я планировал совершить. И ему не понравилось, что я действую вопреки твоим личным намерениям. Но я все же смог его убедить. Потому что мое имя – не пыль. Ни здесь, ни на востоке, ни у границ с Орегоном. – Ты что, – обмер Эндрю, – рассказал им про АРХИМЕД? – Не больше необходимого. Я, мой мальчик, не сделал бы ничего, что нанесло бы реальный вред твоей репутации здесь. АРХИМЕД для них по-прежнему сакральная тайна, к разгадке которой и приближаться боязно. Эндрю опять посмотрел на Пип-бой. Зеленые маркеры – многие застыли, будто приклеенные. Несколько неспешно перемещались, чтобы тоже надолго застыть. И лишь один нервно двигался взад-вперед по радару. Судя по всему, в коридоре. Аккурат с той стороны двери. – Сколько их? – спросил Эндрю, закончив изучать расстановку. – Воинов Легиона, не вступивших в Альянс. Октавий говорил, что возле границ с Орегоном свыше четырех тысяч солдат… – Свыше пяти, – поправил Сандерс. – Несколько подразделений рассредоточены вдоль границы. Еще несколько отдыхают на океанском берегу и на юге, в центральном секторе Бахи. Я уверен, что Флавий их бросил не навсегда. Он вернется за ними. Возможно, в чьей-нибудь достойной компании. – А в Аризоне? Нью-Мексико? Колорадо? – Точно тебе не скажу. Не меньше двадцати тысяч. Но вряд ли больше пятидесяти. – Ни хрена себе, – присвистнул Эндрю. – И… как, черт возьми… – Как можно скорее. Время не на твоей стороне. Отправь своего представителя в Орегон. Отправь… Ну не знаю, кого-нибудь, – небрежно махнул рукой, – для заключения соглашения с подразделениями в восточных штатах. Кого-нибудь, чье имя для них не пыль. И молись всемогущему Марсу об удаче и благоволении. Эндрю устало прикрыл глаза. И буквально почувствовал, как в сгустившейся темноте цепляется слабыми пальцами за чужую руку. Тошнотворно заныло внутри – то ли от отчаянья, то ли от омерзения. – Сукин ты сын, – простонал. – Я ведь никогда тебе всего этого не прощу. – Понимаю, – сказал Сандерс. – На твое прощение я не рассчитывал. Скорее – на благоразумие. Рад, что не ошибся. – Когда? – спросил Эндрю. – Когда ты собираешься приступить? – Скоро, – Сандерс снова откинулся на матрас. – Только соберусь в дальний путь и отдам кое-какие распоряжения. А до завтрашнего утра я побуду, пожалуй, здесь. Мне нравится тишина, что царит в этих стенах. Здесь хорошо думать. Пусть только мне еды принесут. И чистой воды. – Может, и шлюх пригласить? – Нет, – серьезно качнул головой. – Не стоит. Я развлеку себя сам, попозже. Предупреди капитана Диксон, чтобы не пыталась меня убить. Мне нравится эта женщина, не хотелось бы стать причиной ее скоропостижной смерти. И не забудь отменить тот приказ, который ты отдал своему дорогому легату. Кстати, – приподнялся с поганой улыбкой, – с интересом наблюдая за вами, я давно собирался спросить. Насколько он дорог тебе? Насколько близка и крепка эта ваша трогательная… – Не твое, на хрен, сраное дело. Закинув к потолку голову, Сандерс коротко хохотнул – тихо, скрипуче, показав чуть ли не все свои зубы. От желания выхватить ствол и все же вынести ублюдку мозги в очередной раз сдавило грудь и перехватило дыхание. – Думай. И наслаждайся победой. Сволочь, – выплюнул Эндрю. Пнул дверь, чтобы ее открыли с другой стороны. Вопрос с капитаном он уладил быстро, по-своему: просто-напросто запретил ей и кому-либо из ее людей переступать порог участка, пока не будут озвучены иные распоряжения. И офицеров Легиона предупредил, чтобы всех посторонних, какие бы звания они ни носили, выдворяли с территории деликатно, но решительно. Поразмыслив, Стрип оставил до завтрашнего утра под надзором легионеров и был уверен, что предстоит самая тихая и безлюдная ночь, какую только видели эти улицы за последние годы. А то и столетия. – Ну-ка, стой, – Октавия перехватил возле самых ворот. Тот в компании нескольких солдат Альянса молча удалялся с места событий. Отмену приказа о «грохнуть Сандерса» воспринял молча, только кивнул. Взгляд прятал, будто боялся, что Эндрю прочтет по нему нечто такое, что в лицо своему «Цезарю» ни один подчиненный не выскажет. – Спарринг, – сказал Эндрю. – В восемь вечера. У меня. Попрошу не опаздывать. И, дождавшись сухого «вас понял», взбежал по ступеням «Лаки». В этот день он ничего крепче воды не пил. Соблазн влить в себя пару стаканов скотча, а потом отполировать винтом, баффаутом или морфином – или всем сразу, в конце концов, – был чертовски велик, но Эндрю ограничился ни в чем не повинным стулом, в щепки и тряпичные лоскуты разбитым о стену комнаты отдыха. Высосал бутылку воды. Через силу затолкал в себя половину обеда. Вызвал Нису. Потребовал, чтобы она организовала на следующий день встречу с центурионом Луцием, которому Эндрю был готов перерезать горло собственными руками. По поводу центуриона Сильвана он, впрочем, не испытывал столь бурных чувств. В конце концов, тому же все-таки «не понравилось», что Сандерс решил действовать у мистера Нолана за спиной. От Сильвана, явно не питавшего нежных симпатий к лидеру Альянса, Эндрю подобного не ожидал, поэтому в своем воображении просто орал на него, пока рядом истекал кровью предатель Луций. Вот тебе и репутация, мать ее. Вот и авторитет. Чтобы унять разошедшиеся нервы, он отжался пятьдесят раз, экономя силы для предстоящего спарринга. Глубоко подышал, побродил по номеру. Послушал музыку, принял холодный душ, не обращая внимания на стучащие зубы и вставшие дыбом волосы. Пытался, согреваясь на диване в комнате отдыха, что-нибудь почитать. В первой же взятой наугад книжке наткнулся на описание кровопролитного сражения солдат двух враждующих государств, правители которых не желали войны, но против обстоятельств были бессильны. Захлопнув книгу, Эндрю швырнул ее туда, где мирно покоились на ковре бренные останки деревянного стула. Время тянулось медленно. Отменив ужин, Эндрю без аппетита поковырялся в банке свинины с бобами. С семи до восьми вечера все смотрел и смотрел на часы, отсчитывая минуты и представляя, как Октавий, наплевав на приказ, сидит в штабе военной базы и тихо ненавидит слабака Эндрю Нолана. Может, он тоже сломал какой-нибудь стул. Или рацию – такое уже случалось. Без двух минут восемь загудел лифт. Эндрю, стоя напротив, терпеливо ждал, пока тот проползет двадцать два этажа. Октавий не опоздал, явился за минуту до оговоренного времени, ступил на почищенный ковер – пятно крови с него так и не удалось полностью вывести. Оно осталось здесь навсегда, напоминая о сломанном носе и очередной порции унижения. – Пришел, – констатировал Эндрю. Октавий кивнул. – Молодец. Помолчал, подумал, рыкнул: «Да к черту» – и, размахнувшись, двинул. Не так, как кретину Мэтту, но и не особо-то сдерживаясь. Силы удара хватило, чтобы Октавия отшвырнуло назад, к жалобно загудевшим створкам. – Non! – рявкнул Эндрю, едва Октавий метнулся вбок, освобождая место для маневра, перетекая в базовую боевую стойку. – Я не понимаю, – процедил Октавий, пока левая часть его лица уверенно наливалась багровым. – Мы уже начали? – Нет. Я просто врезал тебе. А знаешь за что? За ложь. – За какую? Растерянность. Удивление. – За ту, в которой ты называл себя моим другом. Когда говорил, что на все ради меня готов. Марсу клялся? Гондон. – Я не понимаю. – Не понимаешь? А я тебе, блядь, объясню. Ты, – шагнув вперед, ткнул кулаком в грудь, в нашивку с эмблемой. – Готов был жизнь за меня отдать? «Все для вас, мистер Нолан», да? Охуенно! Но ответственность эту ебаную разделить… Не-ет, это уже чересчур. Это похлеще, чем сдохнуть, правда? Это, дорогой мистер Нолан, ты уже как-нибудь сам. Ты, блядь, – ткнул еще раз, заставив Октавия покачнуться, – знаешь, что такое дерьмо я не вытянул бы в одиночку. Ты меня знаешь, – ударил снова. – Ты видел. Ты со мной это все проходил. Не раз и не два… – Я просил дать доступ к АРХИМЕДу мне, а не Сандерсу. – Капля крови, набухшая в уголке рта, сорвалась и струей поползла по подбородку. – Да он в жизни не согласился бы, блядь! Весь этот сраный план был о том, чтобы он ебнул из АРХИМЕДа. Он хотел смерти Инкульты. Он хотел ебаной этой войны. Он подставляет меня, он хочет, чтобы я стер с лица земли Сопротивление. Никаких компромиссов, лишь сраная власть! Скажи, – уцепился пальцами за кожаный ворот, сдавил до белых костяшек. – Ты был бы рад, если бы я все это провернул в одиночку? Да? Ну а что потом? Что мне потом осталось бы? Да я был бы по уши в сраном морфине! Я себя знаю. И ты знаешь меня. Да, блядь! – тряхнул Октавия за воротник. – Я знал, что все может обернуться дерьмом. И мне легче дышать оттого, что в этом дерьме мы виноваты оба. И если ты психуешь из-за того, что я навязал тебе часть этой вины… Тогда просто бери – и катись на хуй отсюда. Дерьма ты кусок, а не мой лучший друг. Октавий приоткрыл рот. Кровь потекла обильнее, окрасила губы, закапала с подбородка. – Ты сохранил Сандерсу жизнь. Ты ненавидишь и боишься его на словах. А на деле ты привязан к нему. – Ух ты, – осклабился Эндрю. – Уже без формальностей. Eхtrа formam, ну надо же… Смотри, – ткнул свободной ладонью в лицо. – Видишь вот этот шрам? Он у меня от Сандерса. – Знаю. – Ага. А еще… сейчас покажу. Отцепившись от чужого воротника, он рванул свой, в сторону отскочило несколько пуговиц. Руки запутались в рукавах, и, с раздражением стащив с себя рубашку, Эндрю кинул ее на пол, отшвырнул ногой. – Вот, – продемонстрировал кривой шрам на внутренней стороне плеча. Даже разглаженный автодоком, он в лепешку раздавленным червем выступал над здоровой загорелой кожей. – Этот. И здесь, – ткнул пальцами в ребра. – А еще здесь, здесь и здесь… Думаешь, я их все получил на обучении и в сражениях? Док спрашивал, откуда у меня столько шрамов на шее. А это от той сраной бутылки, которую Сандерс в меня втыкал. Я неделю не мог с кровати встать. Блевал от порошков, пока мои мозги плавились в лихорадке. А потом я несколько лет ходил с покалеченной рукой. Даже мачете не мог удержать. И это спасло мне жизнь, – Эндрю выкашлял зуд из горла, понизил осипший голос. – Все это дерьмо спасло мою чертову жизнь. Закрыло мне путь в Легион, направило по новым дорогам. Я благодарен Сандерсу. И я ненавижу его. Я привязан к нему? Да хер меня знает! Может быть. Но сейчас он жив лишь потому, что легионеры готовы склонять перед ним свои тупые промытые головы. Его имя значит для них дохера! В отличие от моего. Он назвал меня рабом компромиссов и тут же, блядь, вынудил меня сам пойти с ним на ебаный компромисс… Чертов урод! Эндрю саданул кулаком по лифтовым створкам так, что кости знакомо заныли. – Знаешь, – опять обратился к Октавию, замершему безмолвным истуканом, пускающим кровавую слюну. – Так паршиво мне не было… Да блядь. Никогда. Такое чувство, что меня отымели и продолжают иметь, а я ничего… Я ничего не могу с этим сделать… Так, – резко выдохнул. – Все. На хуй. Ладонями растер горящее, подергивающееся лицо. Попытался унять дрожь в ослабевших ногах – то ли нервную, то ли снова из-за проклятого позвоночника. Безуспешно. – Короче… – убрал от лица ладони. – Короче, вот так. Есть что сказать? Если да – говори. Нет – проваливай. Куда угодно. Хоть навсегда, мне похуй. Октавий медленно поднял руку, утер подбородок, размазав кровь. Осторожно ощупал припухшую челюсть и скулу, оставляя на них красные отпечатки. Поморщился. – Ты все? Закончил? – осведомился, осторожно выговаривая слова. – Да. – Хорошо. Теперь будет спарринг. Только сначала… – скривился. – Сначала я убежусь, что у меня цела скуловая кость. Заодно поищу стимуляторы. Обогнув Эндрю, он направился к ванной. Напротив распахнутой двери в комнату отдыха притормозил, пригляделся к чему-то. – А что случилось со стулом? – спросил. – Не видишь? Самоубийство. Он не собирался смеяться, но это получилось само. Само вырвалось, и, хоть Эндрю и не видел лица, Октавия, но подумал, что тот, наверное, тоже улыбнулся окровавленными губами.