Звезды на дне колодца

В зеркале, куда Эндрю заглядывал каждый день, чтобы облик мистера Нолана соответствовал статусу мистера Нолана, отражался не взгляд мертвеца. Это был живой взгляд – в нем сменялись день ото дня уверенность, усталость, злость, нерешительность, надежда, печаль, мольба… После встречи с Джошуа Грэмом Эндрю принялся искать в нем огонь. Отблески того пламени, что иногда вспыхивает под сердцем. Он замечал, как темные, угрожающие огоньки пляшут в глазах Октавия. Он помнил жар безумия, полыхавший в чокнутом дяде Питере, – раз увидев, такое не забыть никогда, как и обжигающе-ледяные всполохи во взгляде бывшего легата Джошуа Грэма. «Мы ведь тоже, – думал Эндрю, глядя в зеркало. – Мы тоже его урожай». У себя он ничего похожего не находил. Его взгляд был пуст – но речь не шла о глобальном, всеобъятном «ничто», воспламеняющемся лишь по щелчку какого-то загадочного механизма, чтобы взорваться, неукротимым вихрем смести все на своем пути, обратить города в прах, их жителей – в пепел, а после опять угаснуть до следующего щелчка… Нет, ничего подобного. И такого он себе не желал, но ведь что-то должно быть. То, что питает его изнутри, как ядерный блок питает все системы стального экзоскелета. Он искал это в себе каждый день – и утром, во время бритья, и вечером, когда перед сном чистил зубы. Но неизменно находил лишь одно – самый обычный взгляд. Взгляд не покойника и не божества во плоти, а живого, мать его, человека. – Ну что? – устало вздохнула Тереза в обед двадцать пятого сентября. – Чего ты еще от меня хочешь, Энди? Я дала тебе все, что могла. И все, что ты хотел взять. Ты сам прервал терапию, пропил курс лекарств и теперь… – Мне не нужна терапия. Мне не нужны лекарства. Просто поговорить. – Как с другом? – с надеждой спросила Тереза и махнула рукой кому-то, кого Эндрю затылком не видел. – Нет. Как с врачом. Чтобы ты потом никому ничего не рассказывала. – Энди, – она вздохнула, а он сделал жалобное лицо. Да, отрепетировано перед зеркалом – но лучше знать заранее, что видят люди. Эндрю в последнее время все сильнее подозревал, что видимое со стороны сильно расходится с внутренним, настоящим. И это естественно. – Я снова про Сандерса, – буркнул Эндрю, рухнув на удобный диван. Интересно, кто после Терезы займет этот кабинет, такой уютный и отремонтированный? – Энди, я… Я думала, мы все уже обсудили. И если ты снова… – Мне кажется, я тоже как-то… привязался к нему, – уставился в потолок: сквозь побелку проступали похожие на шрамы полосы. – Нет, я, конечно, в курсе, что так нельзя. Что это бред и вообще… Но ты же сама говорила, помнишь? Что так бывает. Бывает, что тянет, привязываешься, даже когда нельзя, и… Замолчал, сглотнул сквозь тупую боль. Потрогал свой лоб. Позавчера неважно себя почувствовал к вечеру. Ночью мучился жаром, ворочался от ломоты. Утром понял, что заболел: горло саднило, тело потряхивало – должно быть, лишенный селезенки организм воспользовался случаем и подцепил какую-нибудь заразу, например, от Мишона. Но не сидеть же дома из-за такой ерунды. – Расскажи о своем родном отце, – попросила Тереза. Без намеков и долгих хождений вокруг. Как рассказать о том, кого едва помнишь? Обрывки, кусочки – руки, волосы, борода. Согнутая спина, растянутые колени рабочего комбинезона. Истории на ночь – космос, полеты на Венеру и на Луну. Детская ладошка в большой, теплой, взрослой ладони. Мерзнет кончик носа, с неба падают звезды, а вокруг – тишина. «Эндрю Джонатан Нолан! Где тебя носит весь день? Бегом в мастерскую, помоги дяде Питу!» И голос. Наверняка искаженный памятью, доработанный воображением. – Они не похожи. – Эндрю рассматривал выступы на потолке. – Вообще. И я не знаю, хотел бы я быть похожим на своего отца… Но я точно не хочу быть похожим на Сандерса. Скажи, у меня ведь есть шанс? Я ведь не стану как он? – Нет, – ответила Тереза без промедления. – Никогда не станешь. – Октавий грозился, что убьет меня. Если стану. И он не шутил при этом. – Невозможно, – сказала Тереза. – Джек родился таким. Он родился с патологией мозга, а ты… – Патология мозга? Так просто? – Эндрю выпрямился. – А как же… Как же то, что вот здесь? – ткнул себя в грудь кулаком. – Сердце, душа, божья искра, как ты говорила… – Мозг, – надавила Тереза. – Связи между отделами. Работают слабо или вовсе отключены. Это брак… – добавила не очень уверенно и будто бы не закончила какую-то важную мысль. – Божья искра, – настойчиво повторил Эндрю. – Она есть во мне? Ты видишь ее? Наклонился, уставился на Терезу, чтобы она заглянула ему в глаза и увидела… Хоть бы она увидела! – Есть, конечно, – улыбнулась Тереза. – Она есть во всех. Кроме очень редких, исключительных случаев. – Из нее можно раздуть огонь? После молчания Тереза вдруг рассмеялась тихим, потрескивающим смехом. – Зачем? – спросила. – Тебе не надо ничего раздувать. Энди, ты уже горишь изнутри. Разве ты сам не чувствуешь? То, что она смеется, – это, наверное, хорошо. Хорошо для Эндрю-друга, но не для Эндрю-пациента психотерапевта. «Горишь» – значит, можно вспыхнуть и засиять. Или выгореть и превратиться в остывающую золу. Всего два варианта. Он опять пощупал лоб: вдруг Тереза разглядела внутри него обычную лихорадку? Но лоб ощущался нормальным. Сухой и здоровый лоб. – Я так много всего чувствую в последнее время, – признался Эндрю. – А иногда отрубается. И я не чувствую ничего. Винс мне говорил, что каждая жизнь ценна, но иногда… Иногда я смотрю на всех людей вокруг как на огромный работающий механизм. И ценность каждой детали в нем определяется тем, какую роль она выполняет. А той ценности, о которой говорил Винс… Я не чувствую ее. И Октавий тоже. Между нами говоря, мне кажется, ему плевать на людей. Он смотрит на них как на ресурс, он не знает к ним жалости. – А к тебе? – Ко мне? Он любит меня. Как своего Цезаря. Нового Цезаря. Для него во всем мире нет ничего важнее. – А для тебя? – поинтересовалась Тереза. – Ты когда-то едва не отдал за него свою жизнь. Ваши с ним отношения… – Стоп, – пресек Эндрю. – Мы не туда сворачиваем. Я пытаюсь сказать тебе… Мы вместе с ним что-то строим. Как думаешь, что у нас в итоге получится? – То, что вы захотите, – с усталой досадой в голосе. – Все инструменты в твоих… В ваших руках. Что вы ими создадите – зависит только от вас. Эндрю откинулся на мягкую спинку, снова взялся за изучение поверхности потолка, похожей на испещренную шрамами кожу. – Я недавно прочитал книгу. И еще перечитаю не раз. Там написано… Чтобы хорошо управлять государством, можно и нужно лгать. Можно нарушать свои обещания, уничтожать людей целыми семьями и народами. Нужно добиваться того, чтобы твой народ тебя любил, но и боялся при этом. И чтобы союзники были слабее, чем ты. Там сказано, что если город нельзя подчинить, его необходимо разрушить. И еще там сказано, что надо быть умным и все просчитывать наперед. И не мучиться совестью из-за пролитой крови. Короче, – вздохнул, – надо быть ебаным Сандерсом. А у меня не получится. – Мне кажется, я знаю, о какой книге речь. Джек рассказывал. Ее написал человек, который давным-давно мертв. Про страну, которой уже не существует. Она разрушена Великой войной, а до того вместе с другими подобными странами была в упадке и кризисе. – А может, все потому, что правители той страны эту книгу читали не очень внимательно? Тереза не придумала, что на это ответить. А может, придумала, но не захотела озвучивать. – Наверное, мы с тобой вот так говорим в последний раз. И я скажу тебе еще кое-что. – Эндрю прикрыл глаза. Надо сосредоточиться, выбрать слова, убедиться, что готов произнести их. – У меня не будет семьи. Я решил. Я… видел. Видел людей, которые из любви к женам и детям творили жуткие вещи. А когда-то… Когда-то я видел тех, кто был готов терпеть самые ужасные пытки, чтобы не выдать чего-то важного. Но быстро сдавался, когда мы принимались за его детей. – Вы? – Легион. Даже Сандерс… Даже у него что-то ломается в голове, когда речь заходит о его детях. Он позволил жить Марку. Он помогал ему, делал все, чтобы Марк протянул как можно дольше. Он и Нейтану, придурку, позволил жить. Он до сих пор не убил меня, хотя… Черт, на его месте я и сам себя давно уже грохнул бы, – Эндрю опять усмехнулся. – Устин. Этот ублюдок никого не любил. Разве что отца, может быть… И то не особо. Но ради своего сына он был готов на все. А я так не хочу. Это не просто слабое место. Это зияющая дыра. Это брешь в обороне, через которую пули летят прямо в сердце. Тишина. Ни вздохов, ни стука клавиш, ни шелеста страниц. Все без записей – неизменное обязательное условие. – Я не знаю, как быть с Октавием. Я просто не знаю, черт подери. Я люблю его всей душой, но ведь это не та любовь… за которую казнят в Легионе? Я не знаю. Я не могу понять. Наверное, что-то сломалось и у меня в голове. Я надеюсь, что эта поломка со временем как-нибудь сама собой выправится. – Энди, но… – Один урод меня изнасиловал, когда мне было шестнадцать лет. Я выяснил, что после этого можно жить. А потом оказалось, что я из трусости способен добровольно пойти на подобное. А потом был гребаный Марк. И всё… Нет, не всё. Но что-то важное поломалось. И это не… Не эта дурацкая бисексуальность, как ты говорила. Я думал. Я был даже готов принять. Наверное. Но нет. – Почему нет? Энди, я не уверена, что ты сам… – Просто нет, блядь, и все. Разозлился, хотя ничего подобного не планировал. Планировал наоборот – держать себя в руках, отключить сердце, не поддаваться эмоциям. – Ну хорошо. Просто подумай как следует и скажи. Речь идет о сексуальном влечении? Опять это слово. Липкое, пошлое, сладко воняющее увядающими цветами. «Знаешь, не так давно я, думая о нем, дрочил в душе, но это ведь не считается?» Эндрю прыснул, потер зажмуренные глаза. – То, что ты сейчас подумал, попробуй произнести вслух, – попросила проницательная Тереза. – Ну нет, – протянул Эндрю. – Я не хо… Не могу. Я не могу произнести это вслух. Нет. Ни за что. Но мы обсуждали. Октавий сказал, что будет как я захочу. Понимаешь? – зажмурился крепче. – Как я захочу, блядь. А я вот так, – выделил голосом, – не хочу. Я оставлю его в покое. Попробую. Пусть живет своей жизнью, пусть даже заводит семью. Пусть делает то, что хочет. Он всего этого дерьма не заслуживает. Умолк. Старался дышать глубоко, чтобы колкий холодный сгусток внутри тоже как-нибудь сам собой рассосался. – Плохо, – заявила Тереза, – что я слышу все это сейчас. Нужно было рассказать раньше. – Раньше нечего было рассказывать. Это все… – Эндрю кашлянул, чтобы прочистить ноющее, отекшее горло. С усилием открыл глаза. Потолок со шрамами размылся и пошел разноцветными пятнами. – Это все недавно появилось у меня в голове. В последние дни или недели. Постепенно, одно за другим. И знаешь… Если бы Анита сейчас подошла и сказала бы мне, что хочет остаться со мной… что хочет быть рядом всегда и во всем меня поддерживать… Я отправил бы ее обратно в Вайоминг. И не только из соображений ее безопасности. – И не пожалел бы потом об этом? Мысли с разгона налетели на стену. Холодную, как заледеневшая сталь, и абсолютно неразрушимую. – Я не знаю, – прозвучало беспомощно в очередной раз. – Я не могу видеть будущее. Я могу его лишь обещать. Как сейчас обещаю тебе… и себе, что прикончу ублюдка Сандерса, что не заведу семью… что перестану шутить, как озабоченный идиот, и действовать на нервы Октавию… Но книга, которую я читал, говорит, что правителю можно и даже нужно порой нарушать обещания. Тереза смотрела на шкаф. На чертов запертый шкаф с соблазнительными препаратами. Вот пусть лучше она скажет, о чем сейчас думает. – Послушай, – продолжала пялиться на него. – Мы с Анитой планируем отправляться в районе десятого октября. С нами связались твои логисты. Мы договорились, что кое-что… Многое из того, что нам необходимо, мы заберем по пути, на перевалочных пунктах. Но это неважно, – тряхнула потускневшими волосами. – До десятого числа время есть. Мы с тобой можем встретиться еще раз. Или два. Я хочу помочь тебе… – Мне это не нужно. Я пришел не за помощью, – Эндрю встал. Потянулся, размялся, поглядывая на шкаф. – Мне просто надо было кому-то все это сказать. Дальше я справлюсь сам. – Я надеюсь, – шевельнулась Тереза. – Потому что иначе… У тебя все получится. Ты построишь сильное государство с довольными, счастливыми людьми. Но сам ты будешь несчастен. После этого она поднялась, неторопливо обошла стол и, приблизившись к Эндрю, молча и решительно обняла его.

***

Док, конечно, ничего хорошего не сказал. Эндрю и не надеялся на теплый прием, поэтому молча стоял и ждал, пока его закончат отчитывать как мальчишку. Да, он приперся сюда больным. Нет, к Аде не обращался, да и какой смысл? Обычная простуда, такая сама проходит. Он не умирает, ноги не отнимаются, и даже насморка нет. Он кашляет время от времени, но дышит уверенно и глубоко. Слегка мерзнет – если температура и повышена, то не намного. – Сиди, – док указал пальцем на стул. – Меряй. Молча. И сунул градусник Эндрю в рот. Пока Эндрю сидел и молчал, промелькнула знакомая ассистентка. Принесла доку стопку больничных карт. Вежливо поздоровалась, прежде чем снова исчезнуть. – Автодок у меня здесь. На втором этаже. Эндрю понимающе промычал, ощупывая языком похожую на безвкусный леденец стекляшку. – Приступим вечером. Надо проверить позвоночник и имплантат. Сделать анализы, провести полный осмотр. Убедиться, что и все остальное в порядке. Оторвался от планшета, на котором что-то писал, посмотрел на Эндрю. Тот осторожно кивнул. – Процедура небыстрая, но безболезненная. Будешь лежать. Сможешь даже поспать. Мы начинаем вечером, потому что днем тут ходит куча народа. – М-м, – сказал Эндрю. – Сядь прямо, согни ноги в коленях. Выбравшись из-за стола, док подошел и ударил маленьким молотком с резиновым наконечником под коленную чашечку. Нога дрогнула. И вторая – правда, слабее. Док что-то черкнул в планшете. – М? – спросил Эндрю и сдавленно кашлянул. – Тут все нормально. Плохо, что твое текущее состояние может исказить картину. Ты не мог выбрать другое время для этой своей болезни? Эндрю недовольно хмыкнул, поднял сердитый взгляд. Док, сверившись с часами, выдернул градусник у него изо рта. – Чуть больше ста¹, – равнодушно констатировал. – Дать жаропонижающее или потерпишь? – А ты не мог бы выбрать какой-нибудь другой тон? Док молчал недолго, после чего бросил скупое «нет» – и вернулся к столу. Принялся что-то агрессивно писать, время от времени поглядывая на экран терминала. – Это из-за санатория? – Эндрю скосился в окно, за которым местный священник с паточной улыбкой о чем-то разговаривал с двумя молодыми женщинами. – Думаешь, я рад? Думаешь, я забуду об этом когда-нибудь? Док неотрывно писал. На его шее покачивался в такт дыханию стетоскоп. – Ты давно был знаком с миссис Аддерли, – еще раз попробовал Эндрю. – И мне очень и очень жаль… – Я работал у ее мужа. У доктора Джеймса Аддерли. Я многому у него научился. В том числе и тому, что когда-то спасло твою жизнь. – И сейчас ты, должно быть, жалеешь об этом. Док соизволил оторваться от записей, уставился на Эндрю в упор. – Не неси чушь, – припечатал безо всякого уважения к мистеру Нолану. – Я еще ни разу не жалел о спасенной жизни. Рубен вот… – вздохнул. – Пожалел. Я напомнил ему, что задача врача – помогать людям, а не предсказывать будущее. Вернулся к записям. Что-то вычеркнул, что-то вбил в терминал. – Ты останешься здесь? – спросил Эндрю. И демонстративно пожал плечами: – Анита же возвращается. Ты не в курсе? Маска суровой бесстрастности, которую док натянул на себя, всколыхнулась и потемнела. – Анита… Мисс Бланко делает то… То, что ты ей велел. – Потому что так для нее будет лучше, – Эндрю смотрел, как пальцы дока нервно ощупывают маленький карманный фонарик. – Здесь опасно для них обеих. И ты должен это понимать. Что у вас с ней? Она тебе нравится? – У нас с ней, – сказал док, – ничего. Но ты прав, она нравится мне. Она замечательный человек. Ты это хотел услышать? Он выдержал прямой взгляд. Не дрогнул лицом, не моргнул ни разу. – Хорошо, – Эндрю сглотнул плотный шар. – Возможно, когда-нибудь и ты вернешься в Вайоминг. И у вас все получится. «Дети, собаки, свой маленький уютный дом…» – А ты? – спросил док, не попавшись на эту удочку. – А я останусь здесь. «И до конца своей жизни буду несчастен». – Встань, – док поднялся и снял с шеи стетоскоп. – Расстегни рубашку, я послушаю, как ты дышишь. «Я отдаю тебе самое ценное, – думал Эндрю, пока холодный диск ощупывал его кожу. – Самое ценное, понимаешь? Просто возьми – и беги». – А она знает, что она тебе нравится? Док шикнул. Пришлось повторить вопрос. – Помолчи. Твой голос мешает мне слушать. Повернись спиной и дыши. – Нагревшийся диск ткнулся под лопатку. Вдох – выдох, вдох – выдох, вдох… – Она умная, – сообщил док. – Она знает. Эндрю не нашел, что ответить. Он отдал доку Вануччи свою несбыточную мечту. Свое будущее, которому не суждено случиться. Он нашел, быть может, и не самого подходящего человека на всей земле, но руки, способные аккуратно вырезать из живого человека аж целую селезенку, казались вполне добрыми и надежными. От осознания всего этого у Эндрю защипало в глазах, и он стиснул зубы, гася боль внутри, но тут же разжал их – док сунулся к нему в горло с фонариком. После ощупал шею – под челюстью чувствительно щелкнуло. – Простуда или инфекция, – был вердикт. – Легкие чистые. Немного увеличены лимфоузлы. Анализы в любом случае сдашь, тогда заодно и посмотрим. Посиди здесь, – указал на стул. – Скоро Керри придет. Она возьмет у тебя кровь. Ну и все остальное. В прошлый раз, помнил Эндрю, это был легкий, поверхностный осмотр. Пара дежурных вопросов, простейшие манипуляции, легкая настороженность по поводу лучевой, которую Эндрю подхватил, не желая жевать омерзительные грибы, выращенные на трупах. Теперь все иначе – все носятся с ним, как с хрупкой драгоценностью, требующей самого ответственного ухода. – Доктор Вануччи! – Керри не пришла, а влетела, до конца не захлопнув дверь. – Фоули опять задыхается! Ну, эта женщина из второй палаты! – Черт, – выругался док. Кивнул на Эндрю: – Керри, займись им, я скоро вернусь. Пальцы у Керри Уотсон были тонкими, но короткими и какими-то непропорциональными. Он не ощутил этого в прошлый раз, во время беглого рукопожатия, но теперь, присмотревшись, заметил, что на одной, изрезанной шрамами, руке не хватает первой фаланги среднего пальца. Впрочем, ее отсутствие не помешало ассистентке дока уверенно и быстро ввести угрожающе большую иглу во вздувшуюся вену. – Джейн Фоули, – сообщила Уотсон, пока в пробирку стекала кровь, – наша пациентка. Ей почти пятьдесят. У нее эмфизема легких. Так жаль, – сокрушенно покачала скрытой под повязкой головой. – Очень приятная женщина. Говорит, раньше была в охране ИУ. До бунта заключенных в восемьдесят первом. – Да, – кивнул Эндрю. – Жаль. Люди больше не боятся рассказывать о том, что служили в армии НКР, – разве это не здорово? – Она очень тепло о вас отзывается, – она одной рукой подставила следующую пробирку, а второй убрала заполненную, сунула в специальную стойку, ловко заткнув узкое горлышко. – Говорит, что это правильно, когда к власти приходят молодые и смелые. Говорит, у вас много сил. И верит, что вы сможете сделать то, что не получилось у президента Кимболла. – Я не знаю, что хотел сделать президент… Но мне кажется, у нас с ним немного разное видение будущего. – Я ей так же сказала. Что у вас с ним разные пути. И что вы смотрите в другом направлении. Но ведь это нестрашно, – она чуть натянуто улыбнулась. – Главное, чтобы людям… Чтобы всем людям в итоге было хорошо. Эндрю мог бы возразить, что сделать хорошо всем не получится. Это невозможно, и в истории человечества не было ни одного глупца, который взял бы на себя смелость обещать подобное волшебство… Но, выдернув иглу и зажав прокол сложенной марлей, его попросили посидеть минут пять, а потом помочиться в стеклянный стаканчик. Разговоры об истории и политике пришлось временно отложить. Док, вернувшись, известил, что к основному комплексу процедур можно будет приступить в девять вечера. Подумав, записав что-то и с кем-то еще переговорив, он перенес начало полноценного обследования на час ближе к полуночи. Предупредил: весь осмотр, с учетом имплантированных позвонков и соединенного с нервной системой устройства, может растянуться надолго. Автодок старой модели работает не спеша. Все, что он зафиксирует, нужно будет занести в специальную карту, которую док ведет лично, даже Рубену не показывает. – Надеюсь, ночью никому не вздумается заболеть. У тебя жалобы есть? – Нет. Все отлично. Только шея иногда немного побаливает. – Это нормально. Твое тело все еще привыкает. Это долгий процесс. Резких или колющих болей, онемения нигде нет? Хорошо, – кивнул, дождавшись от Эндрю отрицательного ответа. – Тогда можешь пока… чем угодно заняться. Только на всякий случай ничего не ешь. И много не пей, чтобы не пришлось прерывать процедуры, если тебе в туалет приспичит. Впрочем, – сощурился, – если хочешь, я могу поставить катетер. – На хрен, – Эндрю вздрогнул. – С меня хватило уже. На улице вечерело. Стихли циркулярные визги и звонкие стуки, доносившиеся из мастерских. Включилась вечерняя иллюминация. Эндрю не знал, в чью голову здесь пришло украсить город гирляндами и подвесными лампами, но выглядело чудесно. Мягко, разноцветно, располагающе и тепло. Сияли оранжевым два садовых фонаря, вкопанных у крыльца клиники. Веранда дома напротив перемигивалась желто-синими огоньками. Главное уличное освещение работало ровно, бесперебойно – и даже не верилось, что лет десять назад всему региону катастрофически не хватало энергии. Небо на западе расчертили красно-оранжевые мазки. С востока наползала серая пелена. Телохранители проголодались, и Эндрю отправил двоих из них в местный салун – теперь он назывался «Для друзей Уэсли», – а с двумя оставшимися привычным маршрутом потащил себя к станции связи. Попытался найти Октавия на любой из доступных частот. Не вышло. Дантона тоже разыскать не удалось, и больше Эндрю потрепаться по рации было не с кем. Он поймал Чейза, когда тот вышел из подсвеченных прожекторами дверей ратуши с начатой бутылкой пива в руках. За бестолковой болтовней с ним Эндрю скоротал целый час, отпустив на ужин всех своих охранников и прислушиваясь к завистливо ворчащему желудку. Сильного голода не ощущалось – сказывалось неважное самочувствие. Когда время подобралось к десяти, на улице окончательно стемнело, напоминая, что близится второй месяц осени. Похолодало – тело бил уже нешуточный озноб. Горло саднило, глотать было тяжко и неприятно. Возле загонов для скота столпились повозки – видимо, ночью из города опять планируют вывозить мешки с навозом: удобрение для посевов в Гудспрингсе. А еще гробы. Проходя мимо мастерских, Эндрю задержался, рассматривая составленные друг на друга продолговатые деревянные ящики. Один за другим их поднимали и укладывали штабелями в плоскодонную телегу. – Дерево из Джейкобстауна через Гудспрингс идет, – пояснил Чейз. – Дантон так расписал. У нас мастерские хорошие. И до Калифорнийского фронта ближе. Ну, в смысле, ближе, чем от тебя. – А почему ночью? – спросил Эндрю. – Ну а кому понравится, если средь бела дня по улицам будут телеги с гробами ездить? Все правильно, подумал Эндрю. Все для блага и комфорта людей. Дождавшись сытых телохранителей на пороге клиники, сообщил им, что все, до утра отбой. Можно идти отдыхать – выспаться в гостевом доме или еще посидеть в салуне. Не напиваться – с утра ждет обратный путь. Пока без мотоциклов, но совсем скоро расстояние от Ниптона до Нью-Вегаса и пары часов не отнимет. – Керри вколет тебе мышечный релаксант, – предупредил док, пока Эндрю устраивался животом на не очень-то удобной каталке. – Не волнуйся, он слабый и действовать будет недолго. Чтобы расслабить мышцы шеи, плеч и спины. Они у тебя как камень, – в подтверждение своих слов надавил пальцем на трапециевидную мышцу. – Все ими зажато. Я пойду напоследок проверю, как там в палатах дела. Вернусь через полчаса – и приступим. – А эта Керри?.. – встревожился Эндрю, с трудом отыскавший более-менее удобную позу. – Справимся без нее. Она подготовит тебя и уйдет заниматься твоими анализами. Все, отдыхай, – похлопал по обнаженному плечу, вполне доброжелательно, дружески. – Можешь даже вздремнуть попробовать. Вышел. Было слышно, как он бодро бежит вниз по лестнице, говорит кому-то что-то. Отвечает на какой-то вопрос. Скрип – должно быть, двигают стул. А тихий хлопок – это входная дверь, док отправился на ночь глядя проведывать пациентов. – Не беспокойтесь, мистер Нолан, – вот и Керри Уотсон пришла. – После укола вы ощутите слабость, но это нормально. Главное, не пытайтесь встать, пока действие препарата не закончится. – Док же сказал, он слабый, – все же забеспокоился Эндрю и чуть вздрогнул, ощутив довольно болезненный укол в плечо. Наверное, из-за растущей температуры кожа стала чувствительнее. – Вам, кажется, не очень хорошо, – пальцы Уотсон коснулись его шеи под затылком. Переместились, потрогали лоб. – У вас жар. Черт, вот это совсем не вовремя. Вы чувствуете слабость, мистер Нолан? Попробуйте пошевелить рукой. Эндрю попробовал – и рука вроде шевельнулась, но вяло и неотзывчиво. Он попытался приподнять голову и понял, что ее вес шея, вдруг ставшая ватной, совершенно неспособна держать. – Хорошо, – сказала Уотсон. – Теперь еще один. – Еще? Стойте, но док… От второго укола – в шею, под ухо, он даже не дернулся. Мышцы раскисли, превратились в кисель. Веки закрывались сами собой, губы и язык едва двигались. – Говорил… – с трудом вытолкнул Эндрю, – что слабый… А это… второе.… что? – Седативное, – донеслось сквозь вату в ушах. – Вы просто крепко уснете. Не пугайтесь, мистер Нолан, все будет… Он все-таки успел испугаться. На короткий-короткий миг.

***

«ВСЕ БУДЕТ!» – многообещающе гремит у него в ушах, бьется о стены, отражается, густеет, вытесняет весь воздух, давит со всех сторон. «Все будет, все бу-удет…» – зловеще тянет, копируя блюзовый мотив, известный, знакомый, но название никак не выходит вспомнить. «Все будет! Слышишь? Все будет, мой мальчик! Для тебя, для меня, для тебя одного, для меня…» Ему одиннадцать лет. Просто одиннадцать – не зачем, не почему, просто факт. Данность, знание, пришедшее свыше. Он заперт – его швырнул сюда какой-то старик. Страшный старик, его зовут Винсент Бланко, но это не Винсент Бланко, это кто-то другой. Это что-то другое, у чего нет лица, нет своего облика, поэтому оно выбирает другие – чужие – родные… Не-Винсент-Бланко запер его в крошечной комнате. «Все будет!» – обещает из-за двери. Дверь хлипкая, деревянная, со ржавым железным замком. Можно вынести одним ударом. Он смотрит на свой кулак и понимает: кулак меньше. Намного меньше, чем должен быть. Но ему не одиннадцать лет. В одиннадцать он был не здесь. Он был там, где много воздуха, солнца, простора. Где лязгал металл, гремели команды и свистела беспощадная плеть. Ему не хватает сил. Ему нечем дышать. В крошечной ванной – а это ванная, точно ванная, вот раковина, душ, унитаз – жутко воняет дерьмом. Едко, горько, вперемешку со свежим деревом. Кругом ободранный кафель, как в мотеле «Эльрей», но деревом и дерьмом все равно нестерпимо воняет. Ему не хватает пространства. Стены ванной, не прикасаясь к нему – к его слабому, юному, беззащитному телу, – сдавливают с разных сторон. Он не может нормально дышать, он не может пошевелиться, ему больно, больно, больно везде…

***

– Дышит? – Дышит. Шевелиться начнет через пять-шесть часов. Не проморгайте, проверяйте почаще, он крепкий и выносливый. Как все они…

***

Все они, все они… К нему что-то придет. Через пять-шесть часов. Это «что-то» носит лицо мертвого Винса Бланко, обещаем ему, что все будет, стучит в хлипкую дверь ванной комнаты, ласково бормочет: «Мой мальчик…» У «что-то» голос его отца, и от звука этого голоса леденящий ужас бежит по венам.

***

– А жрать как ему давать? А воду? – Я разберусь. Снимай крышку. И ствол держи наготове. – Очнулся? – Нет вроде. Но какие-то реакции есть. Поверни, мне нужна нормальная центральная вена. Веет холодом. Что-то больно жалит под ключицу. – Это ему вместо еды и воды. А это чтобы… Голоса размываются, уплывают. – …только к вечеру… – …риски с этим ебаным марш-броском… – …лихорадка несильная… – …вряд ли сможет глотать… – …закрывайте.

***

Он не может глотать. Его подбородок мокрый и скользкий, перемазанный тухлой слюной, а во рту – пустыня. Раскаленный песок забивает глотку, жжет ее, раздирает. «Мы не можем так поступить, – говорит Тереза и смотрит прозрачными неживыми глазами. – Мы не можем, потому что ты же знаешь, он – Марс. А я – Макиавелли. Мы вместе работаем, у нас команда. Мы покажем тебе, как быть мудрым правителем. Но ты должен увидеть огонь. Ты должен принести жертвы и выложить ими дорогу в будущее». Скрипуче смеется в ответ на не заданный вслух вопрос. «Не нам, – отвечает. – Ему». И показывает на запертую дверь ванной. «Богу». Голодному богу, чьи зубы хищно вгрызаются в скрученную болью плоть.

***

– Эй, – женский голос, колючий и неприятный. – Эй ты, мистер, мать твою, Нолан. Уотсон, какого черта? Он, блядь, живой вообще? – Час назад был живой. Это еще препараты действуют. Мэм, отойдите в сторону, я проверю. – Да ладно. Я же вижу, что дышит. Давайте, распаковывайте его. – Что, прямо здесь? – голос мужской. – Может, в ящике и затащим, а там уже разберемся? – Мэм, он все равно не сможет идти. Лучше так отнести. Я схожу за атропином и прозерином. Надо побыстрей привести его в чувство, а то могут быть плохие последствия. Эндрю был жив. Он мог сам дышать. Слышал, как медленно – слишком медленно – бьется его сердце в сдавленной грудной клетке. Попытался сглотнуть – получилось на этот раз. Скудная слюна с трудом просочилась сквозь распухшие стенки глотки и скатилась по пищеводу. Пока его – запертого в каком-то ящике, обездвиженного, во тьме, с тупой болью в районе ключицы – куда-то несли, он услышал: сорок четыре часа. Из размазанных по черепной коробке мыслей попытался что-то сложить. Слово к слову, осторожно и медленно, как сложнейшую в своей жизни мозаику. Дрогнет рука – и все к черту развалится. Сорок четыре часа – это что? Это время. Столько времени он провел в состоянии безвольного мешка с мясом, отключенного от реальности. Сорок четыре часа рваных кошмаров, вызванных… чем? Глубоким сном. Глубоким медикаментозным сном – надежнее, чем стальные цепи. «Вы уснете, мистер Нолан. Все будет». Мозаика, кусок за куском. Его затошнило, желудок и горло сдавило, сработал рвотный рефлекс, но блевать было нечем. Сорок четыре часа тяжелых кошмаров в отключке. Это время. И это приличный путь. Больше, чем от Ниптона до Нью-Вегаса. И если считать с остановками… – А ты еще не доложил? Бегом, мать твою! – все тот же резкий, привыкший командовать женский голос. – Мэм, мне кажется, полковник будет не очень рад… – Я разберусь. Это все под мою ответственность. Вносите этот кусок дерьма. Тут точно все подготовлено? Где Уотсон с ее препаратами? Ублюдок мне нужен в сознании. Часть мозаики сложилась. До Эндрю дошло, что ублюдок и кусок дерьма – это он. Что полковник… Это тот самый полковник? Но как? Каким, на хрен, образом такое могло случиться? Шевельнулся в пустом желудке пока еще маленький, робкий комочек страха. А док? Как же, черт возьми, док? «А док тебя, кажется, крепко подставил, приятель». Эндрю рад был снова услышать этот голос у себя в голове. Значит, он загружается, как старый компьютерный терминал, – включаются одна за другой все жизненно важные, неотъемлемые системы. Боль напомнила о себе, когда ящик, в котором его волокли, с грохотом рухнул на пол. Задеревеневшее тело пронзило живой, яркой болью, мышцы обожгло судорогой. Раздался скрежет, скрип, затем треск… – А мне нравится видеть его в гробу. Была б моя воля – так и закопала бы, на хрен. Впрочем, возможно, мне еще повезет. Уотсон, давай, возвращай его к жизни. Хотя нет, погоди. Постой. Он же у нас непрост. Вытаскивайте так, сажайте в кресло. Повязку пока не снимайте. И фиксируйте понадежнее. – Мэм, ему нужно будет попить и поесть. Мэм, это обязательно, – у чертовой Уотсон, кажется, проблемы с субординацией. – Хотя бы первое. У него могут начаться судороги от обезвоживания. «Уже начались, идиотка». – Он, кажется, что-то хочет сказать. Ну-ка… Давай, мистер Нолан, – ладонь хлопнула его по щеке, поймала за подбородок, пока чьи-то руки пытались придать тряпичному телу сидячее положение. – Говори. Что хотел? Эндрю сглотнул еще раз, пошевелил сухими и колючими, как растрескавшийся пластик, губами. – Где я… сука… – собравшись с силами, просвистел, только сейчас сообразив, что глаза плотно замотаны тряпкой. – Там, где и должен быть, мразь. В полной жопе. Вперед, – в сторону. – Сажайте этого мистера Цезаря на его новый трон. Насчет жопы ему не солгали. И она действительно была полной. К такому выводу Эндрю пришел, как только мозг после трех инъекций, нескольких глотков воды и пары подбадривающих пощечин стал способен делать внятные выводы. Его новый трон оказался весьма некомфортным, массивным, прикрученным к полу стулом. С прямой твердой спинкой, жесткими подлокотниками и ремнями-фиксаторами для головы, ног и рук. «Трон» располагался в помещении, которое Эндрю никак не мог охарактеризовать, потому что, за исключением «трона», здесь не было почти ни хрена. Кроме огрызка некогда разделявшей комнату стены, двух ярких лампочек под потолком, отверстий розеток, зияющей вентиляционной дыры и стальной двери. С цифровой панелью, совсем как в бомбоубежище. А на полу был слив. И выглядел он крайне тревожно. Квадратная, погрызенная коррозией решетка, к которой с разных сторон ползли по бетону толстые ржавые змейки-разводы. Кричаще-сочные под мерзким, раздражающим освещением. Когда зрение полностью прояснилось, Эндрю сумел разглядеть на стенах справа и слева следы ободранной плитки. Успокаивал себя тем, что, возможно, здесь было когда-то что-то вроде большой душевой. Да, прямо с розетками. Или кухни, или складских помещений, нуждающихся в обильной влажной уборке. Или чего угодно еще, что конструкцией предусматривает долбаный слив в полу и не предполагает дополнительных поводов для беспокойства. Поводов для беспокойства хватало и без того. Накачав препаратами, приведя в чувство и влив в высохшее горло треть бутылки воды, его оставили одного и позволили в полноте прочувствовать всю дерьмовость сложившей ситуации. Он понятия не имел, где находится. Эти чертовы сорок четыре часа не говорили ему ни о чем: он не знал, с какой скоростью его везли, в каком направлении, как часто делали остановки. При желании за сорок четыре часа можно преодолеть сотню миль. А у этих ублюдков желание было. И куда они его отвезли? Пересекли линию фронта с мистером Ноланом в ящике? Нереально! Но как в таком случае немалая куча говнюков из Сопротивления оказалась на подконтрольных Альянсу территориях? Неужели Октавий так по-крупному облажался? Нет. Это нереально вдвойне. Его, кажется, предал док. Этот вывод Эндрю не торопился делать единственно правильным, но все умозаключения ноющей, пока слабо соображающей головы вели к тому, что его предал проклятый док. Может, совесть взыграла. Или боль. Или месть. Или чувства – те самые, которые пробивают брешь в самой крепкой, самой выверенной обороне. «Вот узнала бы Анита…» Анита не знает. О том, где он сейчас, в настолько полной он жопе, не знает ни один человек. Ему об этом сообщили, едва он начал подавать отчетливые признаки жизни. Никто не знает, где он. Никто не догадывается, в каком направлении его увезли, никто ничего не видел, не организовал перехват. Поиски ведут. Наверняка ведут. На уши встали все – и армия, и гражданские. Октавий, должно быть, побросал все, чем был занят. Дантон развернул прямо в воздухе винтокрыл. Чейз кинул весь Ниптон, все мелкие городки на поиски мистера Нолана по ближайшим окрестностям. Сандерс прервал свою важнейшую миссию в Аризоне – но может, конечно, и не прервал. Телохранителей, которых Эндрю так опрометчиво отпустил, наверное, уже нет в живых, а если и есть, то они сами этому факту не рады. А он сидит здесь. Выкручивается, выгибается, напрягается, насколько позволяют ремни, чтобы раскачать, оживить занемевшее тело. Чтобы заставить мышцы работать и разогнать по сосудам кровь. Его колотит озноб. У него по-прежнему болит горло – и не только от обезвоживания. У него ноют кости и раскалывается голова. Он все еще нездоров, а принимать таблетку, принесенную заботливой Уотсон, категорически отказался. Не ждал, пока ее силой затолкают в его сухой рот. Взял сам, разжевал – оказалась горькая почти до слез – и выплюнул, целясь в смутно знакомую коренастую девку. Не доплюнул. Девка, одетая в кожаную броню, вооруженная десятимиллиметровым ПП, усмехнулась и скомандовала Уотсон прекратить тратить лекарства на грязную легионерскую шавку. Уотсон послушалась, но, уходя, тонкую трубку, погруженную в тело, глубоко под ключицу, не вытащила, лишь смазала чем-то кожу вокруг прокола. Он в жопе. И, очень возможно, в этот раз он и правда умрет. Но не сразу. Прежде чем предоставить ему в одиночестве наслаждаться рассуждениями и выводами, девка подошла к стулу и произнесла: – Пока ты нужен живым. Но не сомневайся: как будет возможность, я лично тебя прикончу. И даже не смей надеяться, что подохнешь легко. Эндрю, чувствуя, как страх начинает стягивать пустые кишки, надеялся на ум Сандерса, эффективность Октавия и безграничную милость Марса.

***

Когда явился полковник, у Эндрю еще хватало сил, чтобы сообразить: он не ошибся. Его действительно перевезли через ощерившуюся автоматами, клинками и гаубицами границу. Он даже почти понял как, но полковник заговорил – и пришлось переключаться, напрягаться, сосредотачиваться. – Я не слышу его. Он в сознании? – Да, сэр. Он смотрит на вас. – Мистер Нолан, я… Сандра, какого черта?! Голос полковника загремел, зазвенел. Заполнил собой все пространство, воскресил память о недавнем кошмаре. «Все будет». – Кто позволил?! Почему не согласовали со мной? – Сэр, я подумала… Удобный момент. Мы его так долго ждали! Сэр, помните, еще летом, когда я вам говорила, что он… – Я не позволял! Я не давал разрешения! Ты меня даже в известность поставить не соизволила! Что за самоуправство? Как у тебя только наглости и… духу хватило?! Мистер Нолан, – Гальярдо сделал два шага вперед и замер, выпрямив спину, гордо выпятив грудь. Он носит простую солдатскую куртку со следами отпоротых погон и нашивок. – Он зафиксирован? – негромко спросил. – Да, сэр. Надежно. – И давно? – Почти двадцать часов. Мы ждали вас. Сэр, он в порядке. Лейтенант Уотсон обо всем позаботилась. – Почему он не говорит? Мистер Нолан, вы можете мне ответить? – Могу. Но что мне вам отвечать? – тихо, дребежжаще, простуженно. «Ваш голос, – когда-то отметил Гальярдо, – властен и тверд». – Что у вас… Я могу к вам подойти? – Сэр, я не стала бы… – Я разве тебя спрашивал? – Нет, сэр. Простите, сэр. От наглой бравады и грубости не осталось и следа. Осторожно взяв под локоть и глядя с раскаляющей воздух ненавистью, Сандра подвела полковника к стулу. Когда Гальярдо приблизился, в его темных очках Эндрю различил свое отражение. Увиденное ему не понравилось. – Мистер Нолан, как вы себя чувствуете? – Прекрасно, – заверил Эндрю. Его задница окаменела, превратилась в сплошной кусок боли, он голоден и опять хочет пить. У него невыносимо зудит в том месте, где катетер, воткнутый под ключицу, крепится к коже куском изоленты. За сутки в него влили бутылку воды, и теперь лишняя жидкость настойчиво ищет выход. Ему холодно, а прочные кожаные ремни стерли кожу на лодыжках и на запястьях, потому что ему надо двигаться, он и так до тошноты насиделся в другом кресле – чуть более комфортном, чем это. И он напуган до чертиков, но может долго и качественно это скрывать. А в остальном все прекрасно, полковник, спасибо за беспокойство. – Вам не причинили вреда? Смешной вопрос. Эндрю беззвучно ухмыльнулся: – Один раз ударили током. – Сэр, он пытался… – Я сказал им, что со мной так нельзя. Если я, конечно, нужен живым. Пока нужен. – Сэр, он… – У меня, – Эндрю смотрел на полковника, – имплантат. Соединен с нервной системой. Я жив только благодаря ему. Если сгорит – я умру. – Сэр, мне кажется, что он врет. Сэр, Уотсон ничего не знает… – Никто ничего не знает. Дура. Только доктор Вануччи и… еще несколько человек. Доктор Вануччи знает. Доктор Вануччи их предупредил бы, ведь так? Если только он не желает, чтобы мистер Нолан опять превратился в беспомощного паратилика, отпускающего веселые шутки про самоубийство. – Мистер Нолан, – спустя секунд десять молчания заговорил полковник Гальярдо. – Для начала я хочу вам сказать, что вся эта… ситуация сложилась без моего ведома и одобрения. Мои люди порой проявляют излишнее рвение. Полагаю, что вам, как лидеру, такая проблема знакома. Со своей стороны я могу обещать, что разберусь и призову к ответственности виновных. Сандра, стоящая рядом с ним, дернула головой, отчего нелепо взлетел с плеча ее куцый светлый хвостик. – Пока я разбираюсь… Каковы условия вашего содержания сейчас? – Великолепные. Удобный стул. Мягкие ремни. Правда, дырки в сиденье нет, а мочиться в штаны мне не хотелось бы. – Я позабочусь о том, чтобы на время разбирательства ваши условия стали более комфортными. – А может, вы просто отпустите меня? И мы продолжим с того места, на котором остановились, – предложил Эндрю. Полковник будто и впрямь обдумывал это недолго. После чего вздохнул: – Мистер Нолан, я боюсь, что… все немного сложнее. Мы с вами официально ведем войну. Мы враги. Мне жаль, что так вышло, я предпочел бы видеть в вас и вашем Альянсе союзника. Но вы пожелали иначе. И текущие обстоятельства требуют от меня тщательного анализа и взвешенных решений. Прошу вас, потерпите еще чуть-чуть, я распоряжусь, чтобы на ближайшее время вам обеспечили человеческие условия пребывания. И подумаю, что нам всем делать дальше. Сандра, проводи меня в коридор. – Полковник! – Эндрю выпрямился. Натянулись, врезались в стертую, воспаленную кожу ремни. – Вы же понимаете, что будет, когда мои люди меня найдут? Вы понимаете, что будет, когда они узнают, что за моим исчезновением стоите вы? А если я умру… Вы понимаете, что тогда с вами будет? Гальярдо уставился непроницаемыми черными стеклами. Помолчал еще немного. – Мне надо все обдумать, мистер Нолан, – в очередной раз повторил. – Мы с вами еще увидимся в скором времени, поэтому я не прощаюсь. И, ведомый Сандрой, направился к выходу.