Звезды на дне колодца

Здание оказалось настоящей тюрьмой. Эндрю это понял, когда его, спотыкающегося на каждом шагу, вели по длинному коридору, уткнувшемуся в обвал. По правую руку – заколоченные наглухо окна, даже полосочки света не видно. По левую – клетки, разделенные бетонными стенами. Ржавые, развалившиеся каркасы кроватей, сгнившие полки, рухнувшие со стен, расколотые унитазы, заросшие чем-то невообразимо отвратительным, почти живым на вид. Вели под конвоем из восьми человек. Все ученые – держали дистанцию, были вооружены до зубов. В руках у четверых – электрические дубинки и погонялки для скота. «Жить захочешь – выебываться не станешь», – прокомментировала Сандра такой выбор усмиряющего оружия. Они быстро нащупали его слабое место – он, черт возьми, хотел жить. Его сунули в клетку в самом конце коридора. Из этой клетки вынесли все: и кровать, и останки гнилой древней мебели. Бросили на пол матрас. Вместо расколотого унитаза – залитая цементом дыра и унизительное пластмассовое ведро. Окно заварено куском листовой стали. Человеческие условия пребывания. Прежде чем поднять его с «трона», ему снова что-то ввели. Через катетер, вонзившийся в плоть под ключицей. Не снотворное, не мышечный релаксант. Эндрю пытался ощутить воздействие этого препарата, ковыляя с конвоирами по коридору, но не ощущал. Он не ощущал ничего, кроме глухой апатии и полного равнодушия ко всему. С него сняли ремень. Расшнуровали ботинки. Расстегнули наручники – настоящие, металлические, как в книжках или в кино. Сказали: «Пока поживешь здесь». Пообещали, что действие какого-то загадочного аминазина скоро закончится, и попросили, когда это случится, не делать никаких глупостей. Полковника Гальярдо Эндрю по дороге не встретил. Надеялся, что Сандра – бешеная сука, как он ее мысленно окрестил, – куда-нибудь исчезнет, оставит его в покое. И за самоуправство получит свое. Но она проводила его с конвоем до клетки. Она повернула ключ. Приблизилась к решетке: – А ты не такой уж и страшный. Полковник рассказывал о тебе. Ты – никто. Был мелкой сошкой у других в услужении. – Да, – согласился Эндрю. – Кем-то вроде тебя. Сандра усмехнулась – и от этого ее круглое, но костлявое лицо стало чуть приятнее и добрее. – Ты ничего обо мне не знаешь. – Да, – опять согласился Эндрю. – И ты обо мне. – Я знаю, что прикончу тебя, как только полковник мне разрешит. – Нет, – не согласился Эндрю. – Я прикончу тебя. И мне не нужно чье-либо разрешение. Сандра, поразмыслив, махнула рукой. Пока он обдолбан, с ним скучно болтать, она заглянет попозже. Пусть располагается, смотрит в стену, ждет, пока полковник придет. Вскоре ему принесут еды, воды и антибиотики от инфекции. И не дай бог он их снова выплюнет. – Знаешь, – напоследок сообщила Сандра, – у нас совсем мало лекарств. Нашим солдатам не хватает даже простых стимуляторов. А Уотсон переводит редчайшие препараты на дерьмо вроде тебя. Несправедливо. – Спасибо ей, – произнес Эндрю. – Но ее я тоже прикончу. Как только бешеная сука, демонстративно позвякивая ключами, скрылась, Эндрю сел на матрас. Морщась от отчетливого плесневелого запаха, аккуратно подцепил ногтем изоленту под ключицей, отодрал ее и, собравшись с духом, выдернул чертов катетер. Он оказался длиннее, чем Эндрю предполагал. Струйка крови выплеснулась из прокола, потекла по груди. Прижав к ноющей ранке засаленную, заляпанную слюной, провонявшую потом рубашку и нисколько не заботясь о санитарии, он завалился набок. Поджал колени. Кое-как, нелепо суча ногами, стянул ботинки и, наконец, впервые за несколько дней уснул настоящим сном. Кошмары ему не снились. Он понятия не имел, как долго проспал. Когда открыл глаза, увидел еду – покрывшуюся жиром горку молотого мяса, кучку остывшего картофеля на размякшей бумажной тарелке. Пластиковую бутылку с водой. Никаких приборов. Смешно. Будто он из ведра у стены не способен сделать убийственное оружие. Будто он из себя самого – собрав в кучу все, что в нем есть, – не способен сотворить то, от чего никому и нигде не будет спасения. – Мистер Нолан, – мужской голос. Охранник. – Вы долго спали. Вас не стали будить. Но велели сказать, что вы должны поесть и принять лекарство. Оно на тарелке. – А если не буду? – Эндрю прищурился. Апатия исчезла, внутри что-то зажглось. Легкое и знакомое. – На вашем месте, – сказал охранник, – я бы не стал проверять. Ешьте. Грязную посуду потом просуньте через решетку. Этот хотя бы не хамит, не язвит. – У вас кровь на рубашке. Ее не было раньше. Вы ранены? – Все нормально, – бросил Эндрю. – Забей. Где Гальярдо? – Я передам, что вы проснулись. Но пока поешьте и примите лекарство. Это самое главное. Нет. Самое главное – выбраться отсюда любой ценой. Неважно как, неважно куда, плевать, что вокруг, главное – выбраться. На вопросы охранник не стал отвечать. Стоял и смотрел, как Эндрю все еще слабыми пальцами заталкивает в себя омерзительную ледяную картошку. Как ногтями соскабливает с мяса противный жир. – Где мы находимся? Качал головой. – Какой штат? Калифорния? Нет ответа. – Это тюрьма? У нее есть название? Тут есть еще кто-то, кроме меня? Ты знаешь, кто я? – Эндрю повертел в испачканных пальцах склизкий мягкий комочек. – Ты понимаешь, что я, если захочу, могу убить тебя даже этим куском картошки? Усмехнулся, вздохнул, сунул картошку в рот. – Зови Гальярдо, – сказал, жуя. – Не переживай, выпью я эту таблетку. А он должен уже принять какое-то решение по моему вопросу. Ему не нужно было «какое-то» гребаное решение. Ему нужно было четкое, продиктованное не войной, а здравым, черт возьми, смыслом, удобное для всех решение. Мистера Нолана следует отпустить. Чтобы предотвратить наступление войск Альянса на Калифорнию. Чтобы гаубицы не превратили восточные города штата в кучку дымящихся руин. Чтобы по этим землям снова не прошелся огнем и мечом Легион, завершая то, что начал когда-то Ланий. Чтобы сюда не явился, как несколько лет назад, Курьер и не закончил начатое Легионом. Чтобы все было хотя бы относительно хорошо. Мистер Нолан, так уж и быть, согласится закрыть глаза на этот неудобный для обеих сторон инцидент. Он вычеркнет из своей памяти эти несколько дней. Он запомнит бешеную суку, лейтенанта Уотсон, разберется с предателем-доком, но на ход войны и политические отношения Альянса и Сопротивления это все никоим образом не повлияет… – Мистер Нолан, я рад, что вы приходите в себя. Вам лучше? – Намного, – Эндрю с сытым, тяжелым с непривычки желудком шагнул вперед, и Сандра положила ладонь на рукоять ПП. – Что вы решили? – Что я решил… Полковник Гальярдо пожевал губами – плоскими, узкими, но полноцветными. – Ситуация, как я уже говорил, сложилась без моего ведома и одобрения. Но глуп и безрассуден тот военный стратег, который игнорирует внезапно возникшие обстоятельства. Я поразмыслил. Я обсудил ситуацию с некоторыми понимающими людьми. И мы пришли к выводу, что из этих обстоятельств, какими бы неожиданными и сложными они ни были, мы обязаны извлечь максимум пользы для нашей главной цели. Эндрю молчал. – Мистер Нолан, речь уже не идет о моем решении. Теперь все зависит от вас. Вы называете альянсом то, что по сути представляет собой вашу единоличную диктатуру. Ваши союзники лишены права голоса, они, как я знаю, подчиняются вам. И они исполнят любой ваш приказ. – Вот в этом я не особо уверен. – Мистер Нолан. – Гальярдо был будто отлит из стали, недвижимый, непоколебимый. – Было время, когда вы предлагали мне компромисс. Теперь я предлагаю его вам. И в ваших же интересах ответить согласием. Мое предложение, – шевельнулся, заложил руки за спину, – заключается в следующем. Я обеспечиваю вам связь. Вы отдаете своему верховному главнокомандующему приказ очистить южную часть Калифорнии. Освободить участок протяженностью в сотню миль от северной части Бахи до Дамбы Паркера. Мы не тронем Нью-Вегас, он – ваш. Мы даже не тронем центурии Легиона, заключившие с вами столь унизительный для них союз. А вы отступите от Калифорнии, свернете фронт. И не станете препятствовать нашим военным действиям в штатах к востоку от реки Колорадо. Ваш ответ? Эндрю выковырял языком мясное волокно, застрявшее между зубов. Проглотил его и сказал: – Черта с два. – Слова не политика, а мальчишки. Подумайте как следует, мистер Нолан. – А я не политик, – ответил Эндрю. – Вам известно, что я тоже солдат. И я, еще будучи, как вы сказали, мальчишкой, пролил немало крови на поле боя. Не только чужой, но и своей. Этой кровью я связан с теми, кого вы собираетесь уничтожить. Поэтому черта с два, полковник. – Что ж, – не удивился Гальярдо, – подобного ответа я ждал. И рассчитываю на то, что он продиктован сиюминутными эмоциями, а не трезвым расчетом. Подумайте о том, кого вы пытаетесь защитить. Надрессированные, лишенные собственной воли и страха смерти дикари. Обезличенные, выжженные изнутри, неспособные существовать без навязанной свыше цели. И они очень опасны, мистер Нолан, вам ли это не знать? Я с ними воевал, я сталкивался с ними лицом к лицу на полях сражений. Я не видел ничего человеческого в их глазах. Это не люди, это машины, созданные… – Я не машина. – Вы? Возможно, вы редкое исключение. Но ваш легат… – И мой легат. – Правда? – черные брови Гальярдо выползли из-под очков. – А вот это мы можем проверить. Как полагаете, если я свяжусь с ним и предложу выбрать между вашей жизнью и всем этим… фарсом, что вы устроили, каков будет его ответ? – Я очень надеюсь, что он пошлет вас к чертовой матери. – Я в этом почти уверен, – удовлетворенно произнес Гальярдо. – А все потому, что эти… существа больше не мыслят человеческими ценностями. Для них жизнь – что ваша, что любого из моих или ваших людей – просто средство для достижения каких-то несбыточных целей. Как, впрочем, и их собственная жизнь. Но я мог бы попробовать. И даже если получится… Условия, отвоеванные шантажом, проигрывают условиям, полученным по взаимной договоренности. Я надеюсь договориться с вами, мистер Нолан. Потому что лишь ваш прямой приказ будет сильнее их тяги к достижению недостижимого. – И потом вы просто отпустите меня? – Да. Слово офицера. В вашей смерти в таких обстоятельствах будет меньше смысла, чем в вашей жизни. Я хочу максимально бескровно решить этот вопрос. Ах, да. И еще один. – Какой? – насторожился Эндрю. – Ваше орбитальное оружие. В распоряжении НКР, – вещал Гальярдо, пока Эндрю сосредоточился на том, чтобы сохранить лицо, не вздрогнуть, не нахмуриться, не скривиться, – когда-то давно были две подобные установки. Обе – оснащены баллистическими ракетами. Одна из них полностью исчерпала себя в сражениях с силами Анклава еще полвека назад. Связь со второй была прервана по неизвестным причинам. Но у вас нечто другое. Это не ракеты. Это, очевидно, лазерный луч неслыханной мощности. Как вы осуществляете управление, откуда подается сигнал? Где находится та кнопка, на которую вы нажимаете, мистер Нолан? «Пошел ты на хер», – подумал Эндрю, но это снова были не те слова. Поэтому он держал паузу, складывая в голове приемлемый ответ, не ведущий к трагическим сценариям и развязкам. – Мне надо подумать, – нашлись правильные слова. – Я не могу ответить сейчас. Мне нужно время на размышления. – Конечно, – не стал протестовать полковник. – Подумайте, но… Я рад бы сказать «думайте сколько угодно», но, боюсь, время играет не в нашу пользу. Каждый день вашего нахождения здесь – это риск. Поэтому постарайтесь принять трезвое решение как можно быстрее. Желательно в течение нескольких дней. – А если не приму? Что тогда? Гальярдо выждал эффектные пять секунд: – Мне неприятны мысли об этом. Я надеюсь на достижение разумного компромисса. Ваши нынешние условия содержания вас устраивают? Эндрю обвел взглядом камеру: – Здесь отличное ведро. И роскошный матрас. На нем вышито «Добро пожаловать, мистер Нолан». Ты сама вышивала? – серьезно поинтересовался у Сандры. – Мистер Нолан, я рад, что чувство юмора осталось при вас. Но вы должны понимать, что ваше положение… – Душ. И чистая одежда. О большем сейчас не прошу. От меня воняет, как от грязного бродяги, сдохшего в навозной куче. Гальярдо ненадолго застыл. После чего кивнул: – Хорошо. Только из уважения к вам я пойду на эту уступку. Сандра, организуй. – Сэр, а если он… – Соблюдай все меры предосторожности. Присмотри лично. Эндрю дергался. Его здесь называют мистером Ноланом, но никто не обращается к нему «сэр». Его маленькая победа – ни черта не победа, ему сделали одолжение. И он второй раз в жизни в настоящем плену. Тогда, много лет назад, его подсадили на наркоту – приговорили пожизненно. В этот раз он настороженно ждал, что припрется чертова крыса Уотсон и притащит опять какое-нибудь дерьмо из «редчайших препаратов», упомянутых бешеной сукой. Но Уотсон, одетая уже не в белый халат, пришла лишь затем, чтобы дать ему еще одну таблетку антибиотика и сообщить: самостоятельно извлекать центральный катетер в антисанитарных условиях было плохой идеей. Она спросила про имплантат, и Эндрю не моргнув глазом соврал, что тот подключен прямо к мозгу. Один черт эта Уотсон в подобных штуках не разбирается. – У меня вопрос, – сказал он, пока Уотсон что-то важно, по-докторски писала в листке на планшете. – Док в этом замешан? Доктор Ваннуччи. Я про него. Перестав писать, крыса Уотсон подняла взгляд. Точно такой же, каким смотрела в клинике Ниптона. – Нет, – поколебавшись, произнесла. – Доктор Вануччи ничего об этом не знает. И в ходе операции он практически не пострадал. «Не знает» – утешало, хоть Эндрю и не поверил ей до конца. «Практически» – настораживало. Он дождался своего душа. Его опять под конвоем, угрожая электрическими дубинками и погонялками, отвели в полутемное, провонявшее чистящими средствами, но все равно чертовски грязное помещение. Здесь сохранился кафель на стенах. Его остатки, обломки – коричневые и кривые. Был скользкий пол в подозрительных пятнах и настоящий душ – три несъемные лейки в ряд, ничем не отгороженные ни от входной двери, ни друг от друга. – Ну, чего встал? Вперед, – Сандра шевельнула ПП, который не выпускала из рук. – Мойся. Чистую одежду получишь на выходе. – А ты что? Будешь стоять и смотреть? Чернокожий здоровяк с погонялкой, перегородивший дверной проем, повернулся к ней, тоже уставился с немым вопросом. Сучка изогнула белесую бровь: – А ты стесняешься? Не сводя с нее взгляда, Эндрю принялся раздеваться. Полковник велел ей присмотреть лично, и она беззастенчиво наблюдала, как он стягивает грязную рубашку, ботинки, невыносимо смердящие носки. Как снимает затвердевшие штаны и трусы. Как намыливается, стоя под жидкой струей ржавой, еле теплой воды, с хрипом и стоном сочащейся из центральной лейки. Склизкий, благоухающий едкой химией кусочек самодельного мыла явно использовался кем-то не раз, но Эндрю его хватило, чтобы оттереть пот и кровь. Чтобы избавиться от тошнотворного солено-кислого запаха. Остатками он домывал голову, ощущая чужие цепкие взгляды спиной, превращая жирные сосульки волос в мокрые, скрипучие и воняющие все той же химией. Напоследок прополоскал рот, хорошенько потер лицо, выковырял из ушей пыль и песок, тщательно вымыл зудящие ссадины от ремней, поскреб прокол от катетера – ранка чуть вспухла, но заживала. Покрутил тугой кран, развернулся и сказал: «Все». – А она красивая? – спросила Сандра. – Подружка твоя. Она же у тебя есть. Анита Бланко. Врач-терапевт из Вайоминга. Верно? Эндрю сделал пару шагов и остановился, когда дрогнул ствол. – Наверняка красивая. Ты же так ее выбирал? Чтобы мордашка посмазливей была. И сиськи, и задница. Вы же ни на что больше не смотрите. Женщины для вас мясо – и все. Мясо с дырками, куда можно засовывать член, – опустила взгляд ниже, и он стал оценивающим. – Жаль, что ее тут нет. Было бы куда веселее. И тебе, и мне. Давай тряпки, – бросила кому-то в открытую дверь. – Мистер Нолан у нас теперь чистенький. Взяв из протянутой руки кучку скомканной одежды, кинула ее на мокрый пол: – Одевайся. Свои вонючие ботинки тоже оставишь здесь. Эндрю оставил вонючие ботинки, а новых ему не предоставили. Как, впрочем, и нижнего белья. Натянув на голое тело слишком свободные штаны и пришедшуюся по размеру футболку, он босиком по холодным бетонным полам пошлепал обратно к клетке. По пути фантазировал, как мог бы прямо сейчас ухватить за плечо парня, оказавшегося чересчур близко. Развернуть, дернуть на себя и скрыться за его телом от удара, летящего в спину. Заодно выломать руку, выхватить из нее электрическую дубинку. Двинуть правому, уклониться от выпада левого. Вот тот, крайний, возможно, начнет стрелять, но у Эндрю будет достаточно времени, чтобы занять выгодную позицию и уйти с невыгодных, завладеть чужой винтовкой и открыть ответный огонь, а потом… А потом сюда прибежит до зубов вооруженная свора повстанцев, и, вероятно, срок на принятие трезвого решения сократится в разы. Но он мог бы. И они знают об этом. Мысль согласиться на условия Гальярдо зудела в мозгу. Мелкая, хитрая, трусливая мысль, внедренная в сознание инстинктом самосохранения. Этот инстинкт напоминал: «Ты готов на все, чтобы выжить», но Эндрю отмахивался. Да, он, случалось, готов был на все, но тогда речь шла о нем. Только о нем – и его выживание не ставило под угрозу жизни десятков тысяч. Время. Оно сейчас его лучший друг. У Сандерса, у Октавия должно быть достаточно времени, чтобы разведать, разнюхать, чтобы найти следы. Чтобы разыскать эту долбаную полуразрушенную тюрьму на карте солнечной Калифорнии. Это ведь Калифорния? «Как полагаете, если я свяжусь с ним… каков будет его ответ?» Сидя на матрасе и рассматривая стену – такую старую, что с нее осыпались даже надписи, – Эндрю улыбался. Гальярдо ослеплен не только огнем или кислотой, но и ненавистью. Он неверно видит картину, не понимает расклад. Он ошибается. И отнюдь не только в этом. – Мистер Нолан, вы приняли решение? – Пока еще нет. Здесь были наглухо забиты все окна, свет давали лампы под потолком. Эндрю кормили два раза в день, и он считал время по количеству опустошенных тарелок. Гальярдо снова его навестил, когда подошли к концу вторые сутки пребывания в клетке-камере. – Мистер Нолан, я не советовал бы вам медлить и дальше. – Я не медлю. Я думаю. Я ведь не очень умен. Кажется, вы сами так говорили в своем письме. Я тупой. Мне нужно больше времени на размышления. Он не позволял своему телу раскиснуть в этих сраных стенах. Отжимался, приседал, бродил по камере, разминая ноги. Пил лекарства, которые приносили с едой. Чувствовал себя значительно лучше, чем в первый день, и действительно думал. Прикидывал, планировал, оценивал свои силы. Далеко ли ему удастся сбежать, если он прорвется сквозь дурацкий конвой, завладеет хоть каким-то оружием? Как много повстанцев на территории? Насколько эта территория велика? Сможет ли он убить их всех? Включая Гальярдо с его черным стеклянным взглядом. Очень хотелось бы. Сандра навещала его каждый день. По два, по три раза, не позволяя заскучать по-настоящему. То стояла за решеткой и молча пялилась, позвякивая ключами, то пускала дым и тушила окурки о стену, то пыталась заговорить. Вытащить из него что-то лишь ей одной известное. – Ты правда думаешь, – спрашивала, – что тебя здесь найдут? Разве что твой изуродованный труп. По кускам. Если и дальше будешь строить из себя неразговорчивого дебила. Эндрю лежал на спине, сунув руки под голову. Разглядывал рисунки на потолке. Пятна сырости, ржавчины, кляксы плесени, засохшей и мертвой. – Я видела, – говорила Сандра, – кучу шрамов у тебя на спине. Да и вообще везде. Даже на заднице. Какие-то прямо вылизанные, но все равно заметные. Это тебя в Легионе так? Он молчал. – Если да, то какого хрена ты, мать твою, их защищаешь? Ты же уже не с ними. Если бы ты с ними был, то бегал бы сейчас в пидорской юбочке. А ты строишь заводы и рвешься… черт знает куда. Одно пятно напоминало вставшего на задние лапы ржавого яо-гая, гадящего кусочками плесени. – Знаешь, – делилась планами Сандра, – когда будет можно, я, пожалуй, отрежу твой член. Он у тебя ничего. Будет мне сувениром на память. Или нет, я придумала лучше. Я твоей подружке его отошлю. Чтобы у нее от тебя осталась самая ценная твоя часть. Будет трахать себя твоим ссохшимся членом и плакать, кончая. До тех пор, пока к ней не приду я. Может, я тоже трахну ее тем, что от тебя осталось. А дальше я… – Если тронешь ее, – буднично заговорил Эндрю, рассматривая потолок, – я заставлю страдать каждого, кто тебе дорог. Они будут страдать. Ты – смотреть. До тех пор, пока сама не вырвешь себе глаза. После этого будешь только слышать их крики. – А у меня никого не осталось, – сказала Сандра. – Поэтому удачи тебе. – Я видел, как ты смотришь на полковника. Как с ним разговариваешь. Он тебе дорог. Звякнули ключи, зазвучали шаги. Бешеная сука ушла, а Эндрю, разглядывая пятна, уснул. Видел во сне, как Сандерс – Сандерс, Сандра, похожи, как близнецы, – проходит сквозь двери запертой комнаты, вытирает белоснежной салфеткой руки, с которых капает ярко-красная кровь, и говорит: «Расслабься, док ничего не знает, я только что выяснил». «Чего ты хочешь? – проснувшись, Эндрю мысленно обращался к нему. Беззвучно шептал, едва шевеля губами. – Сделаю все, что захочешь, только вытащи меня отсюда. Хочешь власти? Бери. Хочешь убивать? Убивай. Хочешь войны? Так вот же она. Хочешь сына? Я им стану, клянусь. Я буду хорошим сыном. Я никогда не трону тебя. Только найди меня здесь и вытащи меня отсюда. Пожалуйста. И побыстрее».

***

– Мистер Нолан, вы готовы дать мне ответ? – Нет. – Мистер Нолан… – Вопрос сложный. А я тупой. Мне нужно больше времени на раздумья. – Мистер Нолан, я боюсь, что время истекает для вас. – Consultor homini tempus utilissimus. Tempus edax rerum¹. Вот так. – Мистер Нолан, я не знаю латынь настолько хорошо, насколько, быть может, знаете вы. Но я все еще надеюсь, что общий язык нам с вами найти удастся. Подходит к концу пятый день. Если вы пришли к какому-либо решению… – А чего вы боитесь, полковник? Почему считаете дни? – Эндрю встал напротив решетки, сунул руки в карманы чьих-то просторных брюк. – Это место не так надежно, как вам хотелось бы? Вы боитесь, что меня могут найти? Что вас и ваших людей сотрут в порошок, когда это случится? – Мистер Нолан, – отчеканил Гальярдо. – Я ничего не боюсь. Я настаиваю… – Правда? Не боитесь? А стоило бы. – И кого мне бояться? Вас? Ваших людей, которые сейчас поглощены тем, чтобы удержать фронт под обстрелом моих минометов? Или, может, за вас вступится Легион? Весь оставшийся Легион, а не жалкий десяток центурий, втиснутый вами под ваши знамена? – Их больше десятка, – поправил Эндрю. – И будет еще больше. В разы. И если со мной что-то случится, их поведу не я. А знаете, кто их поведет, полковник? – Надо полагать, ваш легат? – Нет. Хотя даже в этом случае от вас и кровавого пятна не останется. Но их поведет человек, у которого вы отнимете священное право самолично меня прикончить. Он не расстроится из-за моей смерти, но будет весьма разочарован и зол. В последний раз это очень плохо для всех закончилось. – И о ком же, позвольте спросить, идет речь? Кто это у вас там настолько могущественный? – Мистер Джек Сандерс, конечно же. Вам он больше знаком как Курьер. Гальярдо усмехнулся, и его лицо при этом не сделалось ни приятнее, ни добрее. – Это, – сказал он, – всего лишь один человек. У него нет реальной власти без дозволения действующего правителя. То, что он учинил в Калифорнии несколько лет назад… Он смог это сделать лишь потому, что Ланий ему позволил. – Ну а теперь ему позволяю я. Тогда им двигало разочарование, жажда власти, крови и перемен. А еще у него погиб сын… Вы же знаете, каково быть отцом, не так ли? Вы любили свою дочь? – А при чем здесь, позвольте спросить… – Джек Сандерс своего сына не любил. Он никогда никого не любил, но смерть даже нелюбимого сына послужила ему толчком. Я тоже для него сын. Не родной, но последний и единственный. И если вы отнимете у него мою жизнь… Он не остановится на том, на чем остановился тогда. Он уничтожит вас полностью. Утопит в крови весь ваш штат, превратит его в багровое безжизненное болото. – Мои люди пристрелят его, как только он подойдет к нашим границам. – Я заранее сочувствую вашим людям. – Вы утверждаете, что он сам хочет лишить вас жизни? В чем логика? – Не пытайтесь понять его логику. Я сам понимаю ее не до конца. Но он не безумный псих, не отдающий себе отчета в своих поступках. Он прекрасно знает, что делает. Он умнее, чем вы. Он сильнее, чем вы. И если вы убьете меня, он разорвет вас в клочья. Это ни хрена не метафора. Эндрю замолчал. Тормознул себя сам, пытаясь поймать ту зыбкую грань, за которой он превратится в напуганного ребенка, прячущегося за отцовской штаниной. Он надеялся, что не переступил эту грань, а если и вдруг – то Гальярдо ничего не заметил. – Значит, – после недолгой паузы сказал Гальярдо, – вы и ему отдадите приказ. Не предпринимать никаких действий против Сопротивления. Эндрю не сдержал саркастического смешка: – Знаете, в чем шутка, полковник? Он срать хотел на мои приказы. Я не контролирую его. Вообще. Я договариваюсь с ним. Но далеко не всегда выходит договориться. – Но иногда выходит, ведь так? – Гальярдо шевельнулся, и стекла его очков зловеще вспыхнули, поймав свет коридорной лампы. – Если вы можете договориться с этим чудовищем, значит, сможете и со мной. Потому что я не чудовище и не хочу им становиться. Я все еще верю в вашу способность принимать разумные, взвешенные решения. Даю вам сутки на размышления. – Сутки? А что потом? – А потом, – произнес Гальярдо, – мое терпение и дипломатия будут исчерпаны. Как и желание решить вопрос максимально бескровно. Думайте, мистер Нолан. И он ушел. Эндрю знал, что за сутки никто его не разыщет. И не жаловался на слух: недвусмысленная угроза в словах Гальярдо на оптимистичный лад совсем не настраивала. Он представил себе карту всего западного побережья бывших Соединенных Штатов Америки. Во всех доступных подробностях. Предположим, Октавий исполнит приказ. Отведет войска с южных позиций – от Бахи до Дамбы Паркера… Что это, на хрен, за дамба вообще такая? Допустим, Октавий войска отведет. И тысячи вооруженных автоматами и ПП, обвешанных взрывчаткой повстанцев хлынут в южную Аризону. Уничтожат лагеря Легиона на восточном берегу Колорадо, присоединят к себе освобожденных рабов, ринутся вглубь штата, быстро доберутся до Финикса, а после, покончив с ним, двинутся на Флагстафф. Отреагируют ли другие? Позволят ли разобщенные войска Аризоны стереть свою столицу с лица земли? Или, быть может, наоборот – наконец-то снова объединятся, движимые общим врагом, общей целью? А Сандерс? Сможет ли он взять командование над ними, удастся ли ему уничтожить или подчинить себе тамошних командиров? А если не удастся? Что он будет делать тогда? И есть еще Джошуа Грэм с его урожаем, его детьми, которых он вряд ли отдаст на заклание. – Эй, мистер Нолан. – Да господи… – застонал Эндрю. – Отъебись от меня уже. Дай поспать. – Ты же не спал, – прозорливо отметила Сандра. – Неужели наконец-то всерьез задумался? – Да. И ты мне мешаешь. Свали. – Нужна твоя помощь, – она присела на корточки, взялась за решетку. – Рассуди. Мы тут с парнями сейчас поспорили. Я им говорю, что все легионеры пидоры и трахают в жопу друг друга. А они говорят, что такого не может быть. Что ни один нормальный мужик свою жопу другому мужику не подставит. Сам, может, и трахнет кого-нибудь, если бабы не окажется под рукой. Но свою жопу… – Одна секунда, – произнес Эндрю. – Одна секунда… на что? – Чтобы сломать твою рожу об эти решетки, забрать ключи и вырваться на свободу. Поспорим? – Одна секунда? – недоверчиво уточнила Сандра. – Может быть, две. Мне надо еще повернуть ключ в замке. Сандра хмыкнула, но от решетки нарочито медленно отцепилась. Встала, отступила на маленький шаг. – Так что? Не рассудишь? Я вот им говорю: «Так это про нормальных же мужиков! А в Легионе нормальных нет, там все пидоры». Что скажешь? Я права ведь? – Когда полковник придет, я скажу, что всю ночь обсуждал с тобой жопы легионеров. И что ты мне мешала думать. – Так ты ответь, я права или нет. И тогда я свалю. – А почему тебя это так сильно интересует? – Эндрю сел на матрасе, и Сандра отступила еще на маленький шаг. – У тебя какой-то легионер дружка увел? Она фыркнула, мотнув головой. – Не увел? Дружок сам сбежал? Неудивительно. Ты себя в зеркале видела? Лучше уж с легионером трахаться, чем с тобой. В блеклом свете сверкнули зубы. – Черт. А ты мне уже почти начинаешь нравиться. И это бесит. Из глубины, с той стороны тюрьмы, откуда Эндрю когда-то привели под конвоем, раздался приглушаемый расстоянием, но отчетливый звук. Работал перфоратор, что-то стучалось, колотилось в бетонные стены. Они там ремонт среди ночи затеяли? – А со своей подружкой ты так же говоришь, да? Она тебе: «Ну ответь, милый!», а ты ей: «Отъебись от меня, грязная шлюха». – Ты мне не подружка, – ответил Эндрю. – И я тебя шлюхой не называл. Как и свою невесту. По правде сказать… Я кое-что понимаю в шлюхах. И не думаю, что в этой сфере ты пользовалась бы популярностью. – Правда? – серьезно спросила Сандра. – И ты не хотел бы трахнуть меня? Я не предлагаю. Я просто спрашиваю. Хочешь трахнуть меня? Один раз, напоследок. Перед тем, как я отрежу твой член, перевяжу ленточкой и повешу себе на пояс? Нет? А почему нет? Потому что пидор? – Не пидор. Но, выбирая между тобой и каким-нибудь легионером… Ты и сама все понимаешь, да? Я предпочел бы второй вариант. Как и любой нормальный мужчина. Она рассмеялась. Как-то странно, не человечески, растянув застывший рот и издавая пугающие скрипуче-каркающие звуки. Перфоратор, пронзительно взвизгнув на прощание, стих. Раздались методичные металлические удары. – Ну ладно, – сдалась Сандра. – Я так парням и передам. Мистер Нолан не пидор, но не прочь присунуть легионеру. Эндрю развернулся всем корпусом, уставился с подчеркнутым вниманием и участием. – Слушай, – сочувственно произнес, – у тебя явно проблемы. Ты так зациклена на членах, задницах и вообще… Ты не пробовала обсудить это с психотерапевтом? Такие беседы действительно помогают, я по себе знаю. Широкая улыбка погасла, взгляд сделался злым. – У меня нет проблем, – ответила Сандра. – А вот у тебя, мистер Нолан, очень большие проблемы. Ты даже не представляешь, насколько большие. Ну да хрен с тобой. Думай. Не буду мешать. И знаешь, – почти зашептала, – я даже надеюсь, что ты снова прикинешься идиотом и ответишь отказом полковнику. Вот тогда начнется веселье. Buenas noches, говнюк. «Мертвецом ты уже ничего не сможешь исправить», – нашептывал внутренний голос. Что-то исправить доступно только живым. Временная уступка не означает тотального краха, это пауза, а потом можно все изменить. В обложенном повстанческими войсками Нью-Вегасе часть армии непременно сохранит лояльность к действующему правителю. Простые люди его поймут, ближайшее окружение не осудит, а у него будет время на то, чтобы собраться с мыслями, посоветоваться с теми, кто умнее, чем он, и найти, нащупать какой-нибудь выход, переломить ход истории… Проклятой истории, которая повторяется как-то не так. «Что сделал бы Цезарь»? Эндрю понятия не имел, он не знал Цезаря, не мыслил, как он, но отчего-то был твердо уверен, что великий, мать его, Эдвард Сэллоу черта с два прогнулся бы под кучку отбросов. А если бы и прогнулся, то имея в голове четкий план, а плана у Эндрю даже примерного не вырисовывалось. «Что сделал бы Джошуа Грэм?» Тот, прежний, Джошуа Грэм скорее умер бы, чем позволил кому-то диктовать унизительные условия. А нынешний… Что ж. Возможно, он помолился бы своему Богу, смиренно рассчитывая на его волю и милость. Эндрю уже молился. Не помогло. Он поспал. Ему снилось, как он трахает костлявую бешеную суку на грязном матрасе, брошенном в душевой, а сука выворачивается, сопротивляется и умоляет его перестать, но ему все равно, ведь это последний раз перед тем, как ему отрежут член и перевяжут его какой-нибудь пошлой ленточкой. У него не было аппетита весь следующий день. Ему больше не приносили лекарств – он выздоровел, но сжавшийся в страхе желудок отказывался принимать пищу. По груди разливался то холод, то жар, мутило, мокли спина и подмышки в непрерывном, тягучем предчувствии чего-то чрезвычайно скверного. – Вы приняли решение, мистер Нолан? – прозвучало из коридора, когда почти нетронутую еду унесли. – Да, – хрипнул Эндрю. – Я обдумал один вопрос. Один из тех, что вы мне задавали. Я готов ответить согласием. – Прекрасно! – обрадовался полковник. – Я рад, что не ошибся в вас. Тогда мы сейчас… – Я расскажу вам про АРХИМЕД. Заминка. Тишина. – АРХИМЕД? Что это? – Орбитальная лазерная установка. Моя установка. – Но мы с вами… – Вы говорили про два вопроса. Один я обдумал. Вы будете слушать или нет? Если ложь вплетать в правду, то выходит аккуратно и убедительно. – Что это такое? – спросил Гальярдо. – Спутник. Очень старый. Возможно, запущенный еще до войны. – Откуда у вас доступ к нему? – Случайность. Один из моих компьютерных специалистов наткнулся на его упоминания. Стал копать дальше и раскопал. Один мой друг… Он был в «Братстве Стали», он знал об этом спутнике больше, чем кто-либо еще. Из тех, кто остался в живых на моих территориях, разумеется. – Это спутник «Братства Стали»? – Нет. Но они хотели его заполучить. У них не вышло. А у меня – да. – Каким образом осуществляется управление? – Силой мысли, – хмыкнул Эндрю. – Через компьютерный терминал. Сначала вводится один пароль. Потом еще один. Потом еще один. Потом еще один. Потом еще один. Потом… – Мистер Нолан. – …появляется карта с сеткой координат. Остается указать цель, ввести еще один пароль и дать установке команду. – Где находится терминал? – На высокой горе. Чем ближе к небу, тем лучше. Это же так работает? – Вы имеете в виду гору Блэк? – Да. – Насколько хорошо охраняется? – А вы сами как думаете? – Все эти пароли – где они? Вы помните их? – Нет. Паролей много, они все сложные. Случайный набор символов, букв и цифр. А я тупой. Я ни один не помню. Записал их на листочке. – И где же этот… листочек? – В сейфе, – ответил Эндрю. – На кодовом замке. Код я тоже записал на листочке. Листочек в другом сейфе. На кодовом замке. Код от этого замка я тоже записал на… – Мистер Нолан. – Ладно, ладно. Там один сейф. – Где? – У меня дома. Гальярдо умолк. Вместе с ним молчала и бешеная сука, и еще четверо вооруженных парней, на груди у каждого из которых раздражал своей безальтернативностью ультиматум. «Живи свободным или умри». Эндрю еще надеялся немного пожить свободным. – Какой мощности этот луч? Насколько велика его разрушительная сила? – А вы разве не виде… А, ну да. Я уверен, что вам рассказывали. Я не знаю, сколько это в… цифрах. А на что вы надеялись? От черного, невидящего взгляда полковника холодок волной пробежал по спине. – Хорошо, – произнес Гальярдо. – Я вас услышал. И я рад, что вы наконец готовы к сотрудничеству. Теперь обсудим второй вопрос. – Было два. Я обдумал один. Я дал вам то, что вы хотели. Я не могу думать над двумя вопросами одновременно. Я же… – Мистер Нолан! – …тупой, – мстительно закончил Эндрю и сжал челюсти, скрипнул зубами в бессильной злобе. Злоба и страх – поганый коктейль. От него идет кругом голова и заходится сердце, мешая дыханию. От сбившегося дыхания голос начинает дрожать. – Вы не тупой, мистер Нолан, – поделился мыслями полковник Гальярдо. – Возможно, вы умнее, чем я предполагал. Я даю вам еще сутки. До завтрашнего вечера. И эти сутки последние. Если вы продолжите играть спектакль, мы с вами начнем вести совсем другой диалог. Боюсь, что вам он понравится значительно меньше, чем этот. Как только стихли шаги в коридоре, Эндрю плюхнулся на матрас. Вцепился зубами в костяшки сжатого кулака. До резкой боли, почти до крови – и паника, взорвавшаяся внутри, ухватившая стальной лапой за горло, откатилась. Медленно и неохотно, не сжигая за собой мосты. Его потряхивало – проклятые нервы были натянуты до предела. У него пересохло во рту. Он влил в себя остатки воды после ужина, швырнул пустую бутылку через прутья решетки. Потребовал еще пить и стоял, ждал, уткнувшись лбом в шершавую бетонную стену. Стукнулся об нее пару раз. Боль острым звоном отдалась под череп, в виски и в макушку. После третьего раза – в уши. После четвертого Эндрю почувствовал, что содрал кожу на лбу. Инстинкт самосохранения опять заявил о себе, и на пятый удар Эндрю, как бы ни собирался с духом, уже не отважился. Но они знают. Они знают, что такое легионер в плену. Это нонсенс. Абсурд. Это мертвый легионер, прилежно исполнивший вшитую в мозг программу. Но однажды эта программа уже дала сбой, и сейчас Эндрю понимал: в нынешних обстоятельствах, твердо стоя на обеих ногах, он добровольно со своей жизнью ни за что не расстанется. Нет смысла. Да и права у него тоже нет. Когда ему принесли воду, он залпом выпил ее почти всю, не обращая внимания на гадкий солоновато-кислый привкус. Оставил на дне бутылки чуть-чуть – на ночь. Был уверен, что сон не придет, но вскоре его движения стали вялыми. Мышцы расслабились, налились свинцом. Попытки взбодриться за отжиманием ни к чему не привели – в глазах темнело, пол плыл перед глазами. По этому полу, опираясь на локти, едва удерживая чугунную голову на весу, он вполз на матрас и, подумав: «Будь ты проклята, Уотсон», отключился практически сразу же.

***

Ему дали еще сутки на размышления. Половину из них он проспал. Потратил впустую… сколько? Восемь? Десять часов? И все из-за ебаной крысы с ее «редчайшими препаратами». – Лейтенант Уотсон, – сказал Гальярдо, – здесь ни при чем. Это был мой приказ. Я решил, что вам не хватает стимула для более эффективного мыслительного процесса. – Охеренно придумал, – Эндрю окончательно наплевал на уважение, дипломатию и прочие фальшивые реверансы. Он проснулся в кресле. На «троне». Опять. В этот раз без трубки, воткнутой под ключицу, но все так же накрепко зафиксированный. Не успел он полностью прийти в себя, как его поставили перед слегка изменившимися фактами: – На размышления у вас осталось меньше тринадцати часов. Я надеюсь по их истечении получить от вас четкий, разумный ответ. Мистер Нолан, мне весьма неприятна вся эта ситуация… – Да иди ты на хрен. Тебе неприятна? Ты же ею наслаждаешься, блядь. – Это отнюдь не так. Я всегда был против подобных методов. Даже после того, как не без участия ваших товарищей по оружию потерял дочь. Потерял глаза. Даже после этого я считал, что мы не вправе уподобляться им – жестоким дикарям, кромсающим живых людей, будто заготовленные для разделки браминьи туши. К сожалению, не все мои люди разделяют эту позицию. Но я сам, лично, всегда старался следовать ей. – И что изменилось? – Эндрю попытался пошевелить головой, избавиться от привычной ломоты в шее. Едва не закашлялся. Его горло обхватывал тугой ремень. Еще один впивался в лоб, заставлял прижиматься затылком к твердому подголовнику «трона». Но даже с зафиксированной головой Эндрю видел по правую руку результаты упорного труда молотка и перфоратора – два вертикальных деревянных столба, тянущихся от пола до потолка, держащихся на толстых металлических пластинах. И поперечные перекладины вверху и внизу. Вряд ли это какой-то веселый аттракцион для высокого гостя. – Что изменилось? – переспросил Гальярдо. – По правде сказать, ничего. Я по-прежнему считаю, что подобные методы недостойны и неприемлемы даже во время самой жестокой войны. Но многим из нас ввиду обстоятельств не раз приходилось поступаться своей моралью и принципами. Это неизбежно, но тяжело. Особенно тяжело для того, кто не лишен сострадания и совести. И вы можете думать разное обо мне, но я… – Жену свою ты тоже прикончил из сострадания? Гальярдо медленно, глубоко вдохнул. И так же медленно выдохнул. На его лице ни один мускул не дрогнул. Скосившись, Эндрю разглядел охранника у двери. Сандры не было – может, захлебнулась своей желчью во сне и сдохла? – У вас, – повторил Гальярдо, – почти тринадцать часов. Их вы проведете здесь. Так вы лучше поймете, чем чревато ваше упорство. – А как же это… – От ремня, передавившего сосуды на шее, начинало гудеть в ушах. – Как же это твое желание достичь взаимной договоренности? – Оно все еще во мне сильно. И именно поэтому я жду до вечера. Но я склонен считать, что на добровольное сотрудничество с нами вы совсем не настроены. – Но я же рассказал… – с усилием сглотнул, – про АРХИМЕД. – Вы тянете время. Это ясно даже глупцу. На что вы надеетесь, мистер Нолан? Эндрю скривил теряющие чувствительность губы: – А разве… это глупцу не ясно? – Вас здесь никогда не найдут. Рассчитывать на это бессмысленно… и опасно для вас. – Чего ты тогда боишься? Куда торопишься? – Вы не поверите, мистер Нолан, но, кроме вас, у меня предостаточно других дел. И многие из них почти так же важны, как наше с вами… максимально выгодное сотрудничество. Ага, а сам говорил «ваше пребывание – риск». – Сотрудничество? – Эндрю кашлянул, отчего захват на горле сделался еще туже. – Вот это… ни хрена не оно. Даже если заставишь… – хрипло втянул порцию воздуха, – меня… один черт потом грохнуть… придется. Заломило во лбу. По знакомой комнате поползли серые тени. – Мистер Нолан, я не планирую вас убивать. Я даже больше скажу: мои люди будут внимательно следить за тем, чтобы вас не покалечить. Поэтому не беспокойтесь. Вы еще пригодитесь мне. – Это… зачем? – Ваша жизнь в обмен на… что-нибудь ценное. Как полагаете, за нее можно купить АРХИМЕД? Ваш легат пойдет на такую сделку? Я думаю, на такую – пойдет. По крайней мере, есть шанс. Дикари никогда не осознавали истинную ценность столь удивительных технологий. – С… Сво… лочь… – просипел Эндрю. К теням добавились искры и огоньки. Веки закрылись, виски разрывало от боли. – С ним что-то не так. Рене! Живо сюда! Он, кажется, еле дышит! Исправь! Мистер Нолан, я покидаю вас. У вас осталось тринадцать часов. Продуктивного вам размышления. Рене он и раньше видел – тот с полковником к камере приходил. С виду боец как боец. Слушал с интересом, смотрел внимательно, раз-другой усмехался особенно метким остротам. Он мог бы Эндрю понравиться при других обстоятельствах. Живой, энергичный, но при этом парадоксально скупой на лишние телодвижения метис лет тридцати пяти. С необычными, светлыми серо-голубыми глазами. Со своеобразными шутками. Это были шутки не солдата, а палача. – Удобно? – он заговорил с Эндрю первым, ослабив стягивающий горло ремень, и его пальцы касались что мертвой, что живой кожи почти деликатно. – Лучше ответь, – не дождавшись реакции. – Тебе же лучше, поверь мне. Говорил спокойно, даже нотки доброжелательности в его тоне мерещились. – Может, ослабить еще чуть-чуть? – Совсем сними, – бросил Эндрю, чья распухшая голова потихоньку сдувалась. – Сниму, – пообещал Рене. – Но потом. А знаешь, что это за стул? Я читал, – он зашел спереди, чтобы смотреть Эндрю в лицо. Высокий, подтянутый, широкоплечий, с солидной квадратной челюстью. Наверное, хороший солдат. «Не солдат». – В общем, – нахмурил широкие брови, будто вспоминая прочитанное, – когда-то давно на такие сажали преступников. Самых опасных, приговоренных к смерти. Клали им на макушку губку, пропитанную соленой водой. Это чтобы лучше ток проходил. Цепляли специальное устройство с контактами на башку. И опускали рубильник. Около трех тысяч вольт целую минуту поджаривали бедняге мозги. Считалось, что это быстрая смерть, безболезненная. А ведь было бы куда проще взять и пулю в башку пустить. Но, видимо, в те времена все купались в электроэнергии, девать ее было некуда. А, кстати, какое напряжение выдерживает твой имплантат? – Не знаю. Проверь. Рене рассмеялся, и его смех звучал приятнее кудахчущего скрипа Сандры. А вот с зубами дела обстояли неважно – неровные, коричневатые, два обломаны снизу. – Да не ссы ты. Тут электричество уже лет сто не подведено. А может, и двести. Сам стул тысячу раз ремонтировали. Я думаю, НКР просто держала на нем особо опасных пленников во время допроса. Ну, таких… Типа тебя. Эндрю закрыл глаза – под веками все залилось краснотой. В отличие от тюремного коридора и клетки, здесь было пронзительно светло. И лампы гудели. – Знаешь, какой ты у меня по счету? Девятый, – поставил в известность Рене. – Девятый живой легионер. До этого мне лишь от двух удалось хоть чего-то добиться. Полковник Гальярдо считает, что это охеренный успех. А я б лучше с винтовкой на передовую пошел, вот честное слово. И то веселее. Приблизился, оперся прямо на предплечье Эндрю, придавил его к подлокотнику: – Высокий болевой порог, да? – Не знаю, – повторил Эндрю и открыл глаза. – Проверь. – Да уж придется. Черт. Задачку полковник подкинул мне ту еще… Слушай, а может, ну его на хрен, а? Ну, кому все это надо? Мне? Тебе? Чего он хочет от тебя? Соглашайся. – Я подумаю. Время у меня еще есть. – Есть, – согласился Рене. – Часов двенадцать осталось. Я, кстати, сейчас часы тебе принесу. Чтобы думалось быстрее. Жди здесь, – хлопнул по каменному бедру, близко к коленке, примяв вздернутую штанину и оставив теплый отпечаток ладони. Эндрю ждал, пока этот отпечаток исчезнет. Пока растает липкое, въедливое тепло. Почему-то это его беспокоило намного больше, чем стремительно уходящее время. Задница и бедра снова начали затекать. Ерзание на стуле не особо-то помогало – только растревожились едва зажившие ссадины на запястьях и на ногах. Босые ступни мерзли, касаясь голого пола, а по внутренностям растекалась привычная нервная тошнота, готовая сковать глотку болезненным рвотным позывом. «Успокойся, – велел себе Эндрю. – Тебя не убьют». Зря полковник сказал об этом. Нельзя произносить подобные вещи вслух, особенно когда собираешься силой добиваться договоренности. До того, как Рене принес часы, двое незнакомых бойцов вволокли, с трудом протиснув в дверной проем, обычный деревянный стол, пристроили его возле ободранной стенки. Пришла крыса Уотсон, кинула какую-то сумку на этот стол, скользнула по Эндрю рассеянным взглядом – и снова исчезла. Следом явились двое – мужчина и женщина. Принесли пару стульев. Устроили возню у столбов. Чем-то звенели, шуршали, советовались друг с другом вполголоса. «Вот так?» – «Может, ближе?» – «Да нет, в самый раз». Эндрю ждал появления бешеной суки с ее злорадной улыбочкой, но она все не шла. Зато Рене выполнил обещание: притащил большие круглые часы с обломанной стрелкой и треснувшим стеклом. – Вот так видно? – пристроил их на стул, прислонил к спинке. – Повыше поднять? – Не надо, – процедил Эндрю. – Замечательно видно. Они тикали. От двенадцати часов не осталось и девяти. Время – обычно такое тягучее, медленное, неповоротливое – мчалось вперед со скоростью пули. Мучительно давило на низ живота. Сначала давило и распирало, потом добавилась тупая резь. Если не шевелиться – терпимо, но стоит, насколько позволяют фиксаторы, сдвинуться… Эндрю снова хотел в туалет. Все сильнее и сильнее с каждой минутой. Страх, ледяной лапой поглаживающий изнутри, лишь усугублял положение. «Мистер Нолан обмочился от страха, вы видели? Видели?» Восемь часов. Тик-так. Эндрю закрыл глаза. Холодно. И тошнит. И мочевой пузырь вот-вот треснет. Задница ноет – но это херня. Его не покалечат и не убьют. А значит, можно еще тянуть время. Как долго? Дня два? Или три? Можно соврать, что согласен на все условия. Дождаться обещанной связи, сказать Октавию… Что? «Привет, это Эндрю, я в порядке. Не слушай их, не соглашайся, не ведись на угрозы». «Привет, это Эндрю, я не в порядке, вытаскивай меня отсюда скорей». «Привет, это Эндрю, мне нужен Сандерс. Скажи, что я даже готов называть его папой». Семь часов. «Привет, это Эндрю. Послушай полковника… Нет, ни в коем случае не слушай его». «Привет, это Эндрю. Было круто. Прощай. Передай от меня привет Аните». – Эй, амиго. Ты чего? Спишь? – Нет. Не сплю. Отлить… В туалет хочу, – прошипел Эндрю, разлепив склеившиеся губы. И жажда его снова мучила. В этот раз ему не давали ни еды, ни воды. Не спрашивали, как он себя чувствует, не вводили никаких препаратов. – В туалет хочешь? – серьезно переспросил Рене. – Ну так сходи. Стиснув зубы, Эндрю сглотнул. Интересно, слюна тоже перерабатывается в мочу? Может, лучше не глотать, чтобы не стало хуже? – Чего? Стесняешься? Все равно ж обоссышься. Не сейчас – так потом. Это нормально. Все ссутся, стыдиться нечего. – Или мочевой пузырь лопнет. И я сдохну. К награде тебя не представят. Конец. – Так не бывает, – засомневался Рене. – Бывает. Если слишком долго терпеть. Я знаю. Моя… бывшая невеста – врач… Сжав челюсти, застонал от рези внизу живота. Капля пота щекотно сползла по виску, еще несколько – охладили прижатую к стулу спину. – Вот проклятье. Правда так хочется? Ну ладно. Сейчас. Но это в первый и в последний раз. Такого чудовищного унижения Эндрю и представить себе не мог. Надежды на то, что его отстегнут, не оправдались. Вместо этого Рене притащил жестяное ведро. Почувствовав чужие пальцы на молнии своих брюк, Эндрю содрогнулся всем телом, заерзал, замычал протестующе. – Эй. Успокойся, – услышал. – Или так, или в штаны. – Не трогай меня. – Еще даже не начинал. Я оставил бы все как есть, но у тебя… – Рене обернулся, – еще пять часов. Поэтому ссы в ведро и радуйся этому. Эндрю пытался радоваться. Пока чужие руки расстегивали его штаны, пока все те же деликатные пальцы без намека на брезгливость пристраивали его напрягшийся член на колючей железной кромке. И он сдался. От острого, болезненного облегчения закружилась тяжелая голова, горящее лицо стянуло невидимой маской – клейкой, как прочная паутина. Но радости все равно не было. Лишь выжигающий стыд. От пяти часов осталось четыре, когда его щеки еще пылали. Еще через час стыд отступил под натиском набирающей силу паники. Она находила волнами, вытесняя примитивный зудящий страх, давила на горло, перекрывала дыхание, заставляла сердце колотиться в ловушке из ребер, как ворону, пойманную в мешок. И откатывала, оставляя внутри следы тошнотворной опустошенности. Раз за разом, все чаще и чаще. И разум не мог усмирить этот цикл. Два часа. Рене принес какой-то прибор. Небольшую коробочку, моток проводов разной толщины. Пару ядерных батарей и компактную электродрель. Крыса Уотсон, ввалившись следом, открыла свою сумку, принялась что-то раскладывать на столе. Должно быть, опять химическое дерьмо, отнимающее волю, превращающее мышцы в размокшую вату. Эндрю тошнило. Он хотел пить. Ремень не сдавливал шею, но натирал ее – взмокшую, напряженную. Вместе с кровью в висках колотилась обреченная мысль: драгоценные минуты уходят, и его никто уже не спасет. Ему придется через это пройти. Чем бы оно, черт возьми, ни было. Час. Сердце покрылось льдом. Думать не получалось. Ни о Гальярдо, ни об Октавии, ни вообще. Образ Аниты перед глазами плыл, расползался на рваные лоскутки. Образ Сандерса растворялся в кровавом тумане. Подскочило давление, стало трудно дышать. Он боялся смотреть на часы, но слышал их резкое, раздражающее тиканье в тишине, пока Рене осматривал столбы, едва попадающие в поле зрения, что-то поправлял на них, чем-то скрипел. Эндрю не смотрел на часы, поэтому не знал, пунктуален ли Гальярдо вплоть до минуты. Но он приперся в конце концов. И в этот раз бешеная сука его все-таки сопровождала. Без злорадной улыбки, с суровым лицом. Жаль, не сдохла. Неужели ей было так трудно? – Мистер Нолан? Как ваши дела? – Как обычно, – стараясь выровнять голос, ответил Эндрю. – Прекрасно. – Вы согласны принять наши условия? Тик-так. – Мистер Нолан? Тик-так. И лампы гудят. – Мистер… – Я не могу. Не могу я, черт бы тебя подрал! Просто не могу. Сам подумай. Я за год сделал то… что не смог бы никто. Я дал людям надежду. Я обещал им будущее. Я заключил союз. Все работает. Все движется вперед. Заводы, фабрики, фермы… и долбаные мотоциклы… И я так много за это отдал! Я говорил с тем… С одним из тех, кто создал Легион. И я обещал ему… возделать поля… собрать урожай… Я обещал своим… Дантону, Васко, Октавию, Аните… Этот хрен Макиавелли писал… Он много чего писал. Умный был мужик, но я… Я не могу нарушить все свои обещания. Другие поймут. Они мне простят. Но я сам себе никогда не прощу. – Ваш ответ, мистер Нолан. – Десятки тысяч. По разным штатам. Там дети. Много детей. Твои люди убивают детей, пока ты упиваешься… какими-то высшими целями… Они сдирают с них кожу, лица… Привязывают к столбам и оставляют гнить. Легион лишь оружие. Без собственной воли. Важна только рука, которая им управляет. А твоя армия… хуже в разы. – Что вы решили, мистер Нолан? – Я решил… Тик-так. Тик-так. – Ты разве забыл? Я тупой. Мне нужно больше времени на размышления. И тогда Эндрю увидел, как Гальярдо вспылил. Как сжался кулак, как дрогнули, зашевелились желваки, как губы превратились в невидимую линию. – Твою мать! – вылетело из них. – До чего же упертый сопляк! – Я не сопляк. Я любимый сын Марса. И мой отец будет в ярости. – Рене! – Да, сэр? Я здесь. – Добейся от мистера Нолана согласия на сотрудничество. – Понял, сэр. Сделаю все, что смогу. Можно вас на два слова? В гневе полковник едва не промахнулся мимо двери. Запнулся о выступ порога, выругался громко и грязно. Сандра подхватила его под локоть, Рене метнулся, готовый поймать, поддержать… Но обошлось. Гальярдо покинул комнату с некогда электрическим стулом. Осталась лишь Уотсон. Она подошла к столу, взяла с него стетоскоп, сунула в уши, приблизилась к Эндрю. – Сидите спокойно, – велела и сквозь футболку прижала металлический диск к груди. – Я убью тебя, сука. – Мистер Нолан, сидите спокойно. Я слушаю ваше сердце. Она слушала где-то не там. Эндрю готов был поклясться, что его сердце колотится одновременно и в желудке, и в горле. – Полковник Гальярдо, – негромко сказала Уотсон, – не любит задерживаться в одном месте больше чем на несколько дней. Он считает, это делает его уязвимым. – Да насрать мне… – Возможно, он прав. Людям, пытающимся отследить его местоположение, играет на руку его задержка здесь. Из-за вас. – Я пиздец как ему сочувствую. – И поэтому вам следует… – За ее спиной открылась стальная дверь. Вернулся Рене с пустыми руками и безрадостной физиономией. – Поэтому вам следует как можно быстрее согласиться со всеми его условиями. Он в порядке, – обратилась к Рене. – Пульс учащен, но это нормально. Если я понадоблюсь, позови меня. Она ушла, а Рене остался, развел руками – прости, мол, приятель, а что еще делать? Приказ он и есть приказ. Что-то взял со стола – мелкое, красное. Эндрю пригляделся: ну да. Точно. Винт. Время к ночи ползет, и сейчас сидеть бы в комнате отдыха в «Лаки», листать книгу или слушать спокойную музыку перед сном… Рене тщательно растряс ингалятор, сковырнул крышку, со знакомым щелчком сломал внутренний предохранитель и от души затянулся. – Ну ладно, – откашлялся. – Взбодрились. Пора начинать.