Звезды на дне колодца

Получилось отнюдь не сразу. Тело отвыкло, а мозг забыл. За последний год Эндрю пережил много боли, которую нельзя было усмирять, которая была важна, и он радовался, что ее чувствует. Быть может, как раз поэтому в старой программе что-то сбилось в очередной раз. И у него не вышло сразу включить тот особый режим, когда боль превращается в набор бессмысленных ощущений и теряет свое значение. Первые полчаса – или час, или два, он не знал, больше не видел обломанных стрелок – он пытался молчать. Только дышал – рвано, судорожно, выдувая вместе с воздухом немые вопли. Или переставал дышать, блокируя в глотке крик, зажмуривая мокрые от слез глаза. С ними он ничего не мог поделать. А потом Рене с усталой раздраженностью сказал: – Да хватит уже. У тебя же горло сейчас разорвется. Ори, если хочется. Все орут. Стыдиться нечего. И, вжикнув дрелью, направил сверло дюймом ниже коленной чашечки. Два, или три, или пять часов Эндрю орал. Бился бы затылком о подголовник, если бы не ремень, взрезавший кожу на лбу. Откусил бы себе язык, если бы Рене заблаговременно не сунул ему меж зубов плотный резиновый цилиндр – должно быть, обрезок полицейской дубинки. Затянуть прикрепленные к нему ремни на прижатом к стулу затылке не удалось, поэтому Рене пришлось повозиться, чтобы зафиксировать их узлом где-то сбоку. Дрель была дерьмовым началом. Первое время ее сверло скользило по коже, разрывая ее, оставляя глубокие кровавые борозды. Затем тут и там стало вонзаться глубже, перемалывая мышцы, царапая кость. Тело, с которого Рене ножницами срезал все – футболку, штаны, оставив лишь короткие драные шорты с разъехавшейся ширинкой, не выдерживало, выгибалось, тряслось. Мозг, опутанный болью, отказывался выполнять старую, вбитую в подкорку программу. А вот привычно блевать – пожалуйста. Один раз Эндрю вырвало почти переваренными, неузнаваемыми остатками пищи, и Рене успел вытащить кляп, но не успел подставить ведро. Не ругался, лишь смочил чистую тряпку в каком-то растворе и тщательно вытер блевотину вместе с кровью. Второй раз Эндрю тошнило желчью и желудочным соком. Не найдя выхода, горько-едкая жижа брызгала из растянутых, треснувших уголков рта, разливалась по нёбу, забивала гортань, устремлялась вверх и выплескивалась из ноздрей, обдирая раздраженные слизистые. Рене не был похож на палача. Ни на одного из тех, которых Эндрю в своей жизни видел. Он работал в перчатках, сосредоточенно, деловито. Он вымачивал свои сверла в миске с резко пахнущей жидкостью, прежде чем бурить ими плоть. Он то и дело заглядывал Эндрю в глаза, рассматривая что-то в их глубине. Задавал вопросы спокойным голосом. О чем-то негромко, ловя паузы между криками, говорил, но слова, перемолотые жерновами боли, превращались в невнятную массу. Эндрю их слышал, но не понимал. В короткие передышки Рене или догонялся винтом, или, сняв перчатки, стоял рядом с Эндрю, вплотную к нему, и курил. Дым выпускал в сторону. Тушил окурки в маленькой металлической баночке. Все окурки, кроме одного – с ним он склонился к лицу и что-то спросил. Сначала раз, потом два. На третий Эндрю расслышал: – Остановимся на этом? Ну, давай. Два раза моргни. Остановимся? Я скажу полковнику, что ты готов. И все. Это легко. Просто моргни два раза. Эндрю зажмурился, выжимая две струйки слез, и глаза открывать не стал. – Я так и думал, – сказал Рене, оттянул его верхнюю губу и затолкал под нее окурок. Прижал губу пальцами. Эндрю захрипел, потому что в сорванной глотке совсем не осталось голоса. Он не видел своего тела, лишь краем глаза ловил очертания пристегнутых рук. Борозды и отверстия от сверла скрывались под пленкой крови. Болело все, болело везде. Острой, пронизывающей, выламывающей болью, от которой не скрыться. Он вырос из этого, изменился, забыл… Хлюпал желчью в носу, пока Рене тщательно промакивал его раны все тем же раствором – не только воняющим, но еще и отчаянно жгучим. – Дальше будет больнее, – предупредил. – Вряд ли тебя это убедит, но, я надеюсь, на нужный лад настроит. Может, все же моргнешь два раза? Эндрю зажмурился снова. – Не хочешь смотреть? А уколов боишься? Ладно, пусть будет интрига. Два плотных тряпичных комочка Рене крепко прижал к глазам и залепил сверху скотчем – от виска до виска, лишив Эндрю способности не только моргать, но и видеть. Зато он отлично слышал, как что-то гремит. Что-то металлическое, похожее на тонкие гвозди в банке. И, когда Рене ухватил его за лицо, когда снова принялся оттягивать губы, ощутил наконец вкус жгучего вещества – похоже на смесь виски и больничного дезинфектора. А потом Эндрю снова завыл. Попытался, но из горла вырвался лишь скрежещущий хрип, когда что-то мокрое, острое впилось в обожженную окурком десну и стало со скрипом двигаться дальше, сквозь плоть и зубные корни. Сначала одно. Затем два. Это иглы, понял Эндрю, когда в третий раз металл вонзился в десну, чтобы прошить ее насквозь и уткнуться в нёбо. Толстые иглы. Длинные. Их было много. Не три и не пять. Рене втыкал их одну за другой, со скрежетом и усилием, целясь в промежутки между зубами. Какие-то застревали в десне, какие-то проходили глубже. На них напарывался язык, которому среди резины, рвоты и крови не оставалось места. Под его корень вошла очередная игла, когда Рене закончил с верхней десной и перешел к нижней. К этому моменту Эндрю уже был согласен с тем, что обмочиться – не стыдно. Как и не стыдно непрерывно кричать, пусть даже вопли похожи на предсмертные хрипы старого яо-гая. И что, может, не так уж и нужен ему этот Альянс, ведь лишь год, а не целая жизнь на него потрачена, а чужие жизни – да хрен с ними, плевать! Можно просто сбежать и забыть. Начать все с начала, как тот же Устин, стереть себе память и не мучиться совестью… Не мучиться. Уберечь себя. Пожалеть. – Ладно, – прозвучало над ухом. – Теперь еще раз попробуем. Пальцы ущипнули висок, подцепили скотч, рванули его – кажется, вместе с куском брови. – Открой глаза. И два раза моргни. Если согласен с условиями полковника. И обещаю тебе, что все закончится. Эндрю с трудом разлепил опухшие веки. Сквозь подвижный мокрый туман и красные пятна различил свет потолочной лампы. С отстраненным раздражением понял, что тело не перестает колотить. Оно трясется в мощном непрерывном ознобе, а боль нарастает, становится все сильней, дерет разорванную кожу, скручивает поврежденные мышцы, ломает задетые кости, полыхает во рту… И вот тогда наконец включилось. Мокрый туман застыл. Горящие нервы превратились в тлеющие угольки. Острые импульсы, поступающие в мозг, увязли в понимании, что боли не существует. Это жалкое дрожащее тело кричит, что оно повреждено, а сознание откликается единственным заложенным природой способом. И только. «Тебя не убьют. И не покалечат». Дрожь утихла. Дыхание выровнялось. Боль не исчезла, но отъехала на второй, третий план – и затерялась в густом красно-черном мареве. Рене насторожился. Снова склонился, заглядывая в глаза – долго, внимательно, изучающе. – Твою мать, – впервые за все время выругался по-настоящему. – Ты это серьезно? Сейчас? Нащупал руку Эндрю, выбрал безымянный палец и, не прерывая зрительного контакта, с силой вдавил под ноготь одну из оставшихся немаленьких игл. «Боли не существует». Мышцы, окаменев на миг, расслабились, и только кровь продолжала сочиться из борозд и просверленных дыр. – Ясно. – Рене опустился на стул рядом, смахнув с него перепачканные тряпицы. – Ненавижу вас за это. Всегда. Ну и дальше что? Как долго ты в этом своем трансе продержишься? Эндрю ответил бы ему, если бы мог. – Хрен с тобой. Перерыв. Позову Уотсон, пусть глянет тебя. Не дергайся, сейчас вытащу это дерьмо. Сказал бы, что будет больно… – досадливо выдохнул. Было больно. Но, пока он вытаскивал «это дерьмо», сознание не откликалось на боль ничем, кроме тупой, приглушенной констатации факта. Выдернув иглы, Рене ослабил узел, извлек кляп. Эндрю, как только смог, облизнул влажные, горько-соленые губы. Провел исколотым кончиком языка по распухшим деснам, по кровоточащему нёбу, тронул надорванные уголки рта. – Сколько потребуется, – сказал. Сиплым, низким, чужим голосом, который сам услышал впервые. – Не думаю, – бросил Рене, стягивая перчатки и недовольно осматривая забрызганную кровью рубашку. – Час. Может, два. Редко кого хватает на дольше. Сиди смирно, я скоро вернусь. Пока его не было, Эндрю попытался максимально отвлеченно оценить собственное состояние. Поверхностные рваные раны. И глубокие, проделанные сверлом. Кости вроде бы целы: во всяком случае, так казалось. Руки и ноги распухли, в блестящую красным кожу врезались ремешки. Исколотые десны вздулись, обе челюсти ныли. Из распаханного иглами нёба текло в глотку и на язык. И это все. А значит, вполне терпимо. Бывало хуже – намного и далеко не раз. Рене вернулся со словами «они будто назло это делают». Следом за ним вошла Уотсон, скользнула беглым взглядом по Эндрю и сразу устремилась к столу. – Раны чистые? – спросила. – Я обрабатывал. – Кости? – Пока целы. Может, царапнуло пару раз. Я только начал, а он… – с упреком скосился на Эндрю. – Вот ты мне скажи как врач. Это что надо делать с людьми, чтобы они научились так отключаться? – Не у меня, – качнула головой Уотсон. – У него спроси. Рене закурил, проследовав с ней к залитому кровью «трону»: – Он не очень-то разговорчив. Боюсь, друзьями нам с ним не стать. Шикнув на него, Уотсон приложила стетоскоп к груди Эндрю. Слушала, нахмурившись, пятнадцать секунд. Эндрю считал про себя, это помогало не отвлекаться на боль и вместе с тем удерживать связь с реальностью. – Сердцебиение ровное. Зрачки расширены, – заглянула в глаза. – Ему больно. – Вот только он никак на это не реагирует. Сейчас покажу, смотри. И, размахнувшись, с силой заехал кулаком Эндрю в скулу. Голова дернулась, зубы свободно лязгнули, по губе потекло. Тут же уголек сигареты нырнул в ямку между ключицами. «Боль лишь абстракция. Ее нет». – Рене! Не в моем присутствии! В ответ на поспешное «извини» Уотсон с раздражением отошла, швырнула стетоскоп обратно на стол. – С этой штукой, – указала на что-то, – аккуратнее. – Не волнуйся, я помню. – Я вколю ему стимулятор. Открытые раны… еще и ожоги – ворота для опасных инфекций. А он так может еще долго сидеть. Рене с улыбкой покачал головой, пока она, вернувшись к Эндрю, вводила препарат в нечувствительное плечо. – Я попробую его перезапустить. Посмотрим, как получится. Он взял со стола баллончик винта. Пока Уотсон наблюдала, как идет процесс регенерации, пока влажной тряпкой стирала кровь с плеч и груди, Рене вдохнул еще дозу, характерно откашлялся. – Будь осторожен с этим, – попросила Уотсон. – Когда ты спал в последний раз? – Сутки… Может, чуть больше назад. Нестрашно. Еще сутки я продержусь. Или двое, если сигареты не кончатся. Кстати, когда в следующий раз пойдешь, захвати мне пачку. – Майор Эванс хотела прийти. Велела спросить у тебя, можно ли ей присутствовать. – Нет, – Рене решительно тряхнул головой. – Мне зрители ни к чему, и она это прекрасно знает. – Но она… – Если припрется, я вышвырну ее за дверь. И доложу полковнику о нарушении протокола. Так и передай ей. Губы Эндрю скривились в попытке выдать улыбку. Да, пожалуй, этот Рене и правда мог бы ему понравиться. В совсем других обстоятельствах. – Когда мне понадобится помощь, я сам об этом скажу. Тебе и самой поспать бы. Выглядишь немного… паршиво. Эндрю, чувствуя, как распухает щека, думал: «Надо же. Болтают совсем как обычные люди». И слышал тонкое, смутное, едва уловимое дежавю. – Я спала, – ответила Уотсон. – Часа три, пока ты… – Сандра Эванс? – Эндрю посмотрел на нее. – Речь об этой бешеной суке? – Охренеть! – непонятно чему обрадовался Рене. – Он опять говорит! Уотсон, отведя взгляд, кивнула. – Хорошо, – сказал Эндрю. – Я запомнил. По его телу еще поводили тряпкой с дезинфектором, очищая свежие шрамы от подсохшей крови. Влили воду – несколько больших глотков, смывших отвратительный вкус во рту и остудивших горящее горло. Уотсон второй раз послушала, как бьется его сердце, посветила в глаза фонариком – и направилась к выходу. – Понадоблюсь – знаешь, где меня найти, – бросила у порога. Стальная дверь закрылась. Рене закурил опять. Стоял так близко к Эндрю, что почти касался штанами голой коленки. Дым по-прежнему выпускал в сторону, смотрел в глаза, курил размеренно, никуда не спешил. Докурив, затушил сигарету не об Эндрю, а в своей металлической баночке. – Ну что? – поставил баночку на придвинутый к «трону» стул. – Может, договоримся? Ты же не такой, как все прочие. Разговариваешь не так. Смотришь не так. У тебя взгляд другой. Ты похож на нормального мужика, только вот… эти ваши сраные фокусы, – криво усмехнулся. – А я знаю, что делать, чтобы не ждать. Ну? – ладонями придавил запястья Эндрю к краям подлокотников, наклонился ближе к лицу. Обдал смесью химии и табачного дыма: – Договоримся по-хорошему? – Не договоримся, – ответил Эндрю. И получил удар кулаком под дых. Суперреакции сработали, брюшные мышцы окаменели, компенсируя, сглаживая, не позволяя оборваться дыханию. Но Рене ударил снова, задев костяшками ребра. И повторил. И еще раз. Он лупил, с методичностью робота пробивая в одно место, пока Эндрю не почувствовал, как треснула реберная кость, а слабые, едва заметные спазмы переросли в один – мощный, продолжительный и тягучий. Он рефлекторно распахнул рот, чтобы протолкнуть в себя хотя бы струйку тяжелого воздуха, – и тут же крепкие пальцы сомкнулись у него на горле, сдавили поверх ремня. Вжали в стул. На лице Рене застыла гримаса: рот скривился, брови съехались, от напряжения вздулись вены на лбу. Его зубы были последним, что Эндрю увидел, прежде чем комнату затопило тьмой.

***

Вот что означало «перезапустить». Эндрю очнулся от едкого запаха, ударившего в ноздри и добравшегося до мозга. Лоб обожгло изнутри, сердце скакнуло, сознание прояснилось – и тут же отчаянно заболело горло, как при сильной простуде. Следом – острая боль в поврежденном ребре. И ноющее, подергивающее ощущение в разбитой скуле. – Отлично, – прокомментировал его возвращение Рене. – В сознании? Проверим теперь. Эндрю дернулся, когда что-то острое – снова чертова игла, не иначе – вонзилось между указательным и средним пальцем руки. Рене многозначительно хмыкнул. Он опять был в перчатках. Красные пятна на его рубашке подсохли и потускнели. – Ты чокнутый урод, – сказал Эндрю, пытаясь повторно нащупать путь в тот отсек разума, который изолирован, спрятан от боли. Рене серьезно посмотрел на него. – Это не так, – ответил. – Чокнутым уродам подобное нравится. А мне не нравится почти так же… Черт. Едва не сказал «почти так же, как и тебе». Но нет. Если честно, я и представить не могу, насколько тебе паршиво. Стараюсь даже не представлять, а то сразу ком в животе и мурашки по телу. Рассеянно пошевелил иглой, воткнутой между пальцев. Эндрю сжал челюсти. – У меня приказ, – сообщил Рене. – Полковнику нужен результат. Чего он от тебя хочет? Чтобы ты прекратил войну? – Нет. Это я хочу прекратить войну. А ваш… – Эндрю зажмурился на секунду. – Ваш полковник не хочет. Он хочет, чтобы я… Блядь, я не могу так говорить, прекрати! – А, да, – Рене убрал руку. – Так что тебе надо сделать? – Ваш этот… полковник хочет, чтобы я отдал приказ. Очистить фронт. Отвести войска от границ. Пустить вас, долбаных кретинов, в восточные штаты. А это… уничтожит Альянс. Уничтожит будущее. Мое. Я уже от одного отказался. Это – последнее… и единственное. И не только мое, но и тысяч людей. – Так ты, значит, о людях думаешь? Вот дерьмо. И мы тоже. Так почему мы с тобой воюем? – У нас разные представления о том, кого считать… и не считать людьми. Рене поразмыслил и кивнул: – Хороший ответ. Многое объясняет. Смотри, – развернулся, подвинул к себе второй стул, позволяя Эндрю наконец разглядеть загадочную коробку из пластика и металла, с двумя проводами, подключенными к ней. – Вот здесь, – Рене поднял один, – электрод. А это, – указал на его конец, – пластина из сплава меди и серебра. Ток проводит отлично. Обычно я использую клеммы, но с тобой… В общем, их опасно передержать. Тут напряжение приличное. Не три тысячи вольт, понятное дело, но около четырехсот. Тебе и этого будет много, поэтому… – что-то нажал, что-то покрутил наверху. Прибор работал беззвучно и совсем не выглядел угрожающе. – Я ставлю всего восемьде… Нет, даже семьдесят, чтобы не рисковать. Чувствуешь? – приложил пластину к мокрому от пота животу. Удары, будто кто-то пальцем стучит, и еле заметные, почти безболезненные покалывания. – Не больно, да? А если вот так? Стоило пластине коснуться иглы, как та вмиг будто бы раскалилась. Слабые покалывания превратились в резкие, жалящие, простреливающие до запястья. Эндрю вцепился зубами в губу. – А вот так? – спросил Рене и прижал пластину к соску. Жала сотни крошечных касадоров впились в комочек плоти. Эндрю задержал дыхание, закрыл глаза. Пот покатился по вискам, подмышкам и шее. – Все зависит от нервных окончаний, – тоном учителя сообщил Рене. – Чем их больше, чем ближе к поверхности кожи они находятся, тем больнее. Такое слабое напряжение тебя не убьет. И твоему имплантату ничего не грозит. Но будет чертовски больно. А у тебя на теле немало чувствительных мест. Давай все же договоримся? – Иди на хер, мудила. Это были его последние слова перед тем, как между зубов снова втиснулся отвратительный прорезиненный валик. Эндрю слышал когда-то, что резина – крайне дерьмовый электрический проводник, но, увы, в этой схеме ее дерьмовость работать отказывалась, и он чувствовал, как спекаются, разрываются оба соска, пластины на которых Рене закрепил широкими полосками скотча. – Не хочу терять время, – сказал, ковыряясь в своих сокровищах на столе. – А то вдруг ты снова отключишься? Эндрю опять замутило при виде обыкновенной газовой паяльной лампы. А когда она изрыгнула тонкий, острый голубоватый огонь, загудело, поплыло в голове. «Соглашайся, соглашайся!» – надрывно умолял воскресший внутренний голос. – Моргни дважды, если договорились, – велел Рене, будто что-то прочел по глазам, каким-то образом проник в мысли. Эндрю зажмурился, мышцы окаменели. «Боли нет, боли нет, боли нет…» Пламя скользнуло по внутренней стороне бедра – и тело выгнулось так, что затрещали не только ремни, но и кости. Вой вырвался из глотки, пробился сквозь кляп. Зубы, стискивающие обрезок дубины, с хрустом погрузились в нее. В голове взорвалось, в ноге взорвалось. Взорвалось в каждой клеточке тела, разбежалось по нервам. «Отключиться» не получилось. Не получалось вообще ничего. Он не переставал кричать. Умолкал на мгновение лишь для того, чтобы втянуть сквозь заложенный нос порцию воздуха, воняющего горелыми волосами и запекшейся плотью. Бился, почти не чувствуя, как кожу разрезают ремни. Давился воплями, пока пламя неспешно ползло от колена по голени. Рыдал в нос, когда оно прошлось по сломанному ребру. Ничего не видел, не соображал, кроме одного: он согласен на все, лишь бы это закончилось. Когда голубая струйка промелькнула перед лицом и со смачным шипением впилась в тонкую кожу под ухом, Эндрю все-таки ускользнул – не от боли, но из реальности. Придя в себя, увидел Рене. Тот снова сидел на стуле напротив. Согнувшись, пристроив локти на коленях, курил. Пластины с груди исчезли, в воздухе стоял аромат паленого, во рту – уже привычный вкус меди. Боли не было. – Очнулся? Я тебе два стимулятора ввел. Все зажило, – затянулся и выпустил дым под ноги. – Даже шрамы не такие уж и заметные. Теперь просто моргни два раза. Моргни два раза, если не хочешь, чтобы я все это повторил. Эндрю, ты слышишь меня? Понимаешь меня? И никаких «мистеров Ноланов». Размякшее тело снова сотрясла крупная дрожь. Эндрю закрыл глаза. И открыл глаза. Уставился на Рене, будто сквозь воду. – Еще раз, – кивнул тот. Эндрю смотрел. – Еще. Раз, – повторил Рене и, кашлянув, стряхнул пепел прямо на пол. Туда же, сделав последнюю затяжку, кинул куцый окурок. – Ну пожалуйста. Эндрю зажмурился. – Да черт бы тебя подрал… Щелкнуло. Зашумела паяльная лампа. Сколько раз он терял сознание, Эндрю не брался считать. После третьего или четвертого он почувствовал, как щемит в груди. После пятого или шестого очнулся, не помня, кто он и где находится, почему обездвижен, почему его просят моргать. Потребовалось время. Потребовалось несколько оплеух, какое-то едкое дерьмо, пары которого драли нос и мозги, холодная вода – в горло, в лицо, на голову. Только тогда он вспомнил. После седьмого или восьмого раза он с трудом разодрал вздувшиеся, слипшиеся веки и увидел женские руки с использованным инъектором. Почувствовал холодное металлическое прикосновение к сжавшейся от боли груди. – Нет, – услышал. – Все. Перерыв. – Да ладно. Он же еще… – Я сказала. Перерыв. Или потом будешь сам объясняться с полковником. Тебе тоже стоило бы отдохнуть. Хотя бы час. Лучше два. Иди прими душ, подыши нормальным воздухом. – А если он без меня тут подохнет? – Я останусь. Я за ним присмотрю. Не волнуйся, фиксаторы трогать не буду. Иди, – женский голос смягчился. – Я вооружена. Охрана стоит у двери. Если что-то случится, я дам знать. За меня не волнуйся. Тишина, пронизанная сомнением. – Ладно, – сдался ублюдок Рене. – Пойду хоть сожру что-нибудь. Со вчерашнего обеда не ел. Тебе принести? – Не стоит, – ответила Уотсон. – Я поужинала. Только эту штуку изо рта у него убери. Я хочу спросить его о самочувствии. Едва за ублюдком закрылась дверь, Уотсон тут же принялась нарушать обещания. Звякнув пряжками, отстегнула тугой ремень, удерживающий голову в одном положении. Осторожно отлепила его ото лба – голова упала на грудь. Шея больше ее не держала. – Вот так, – Уотсон промокнула горячий лоб, провела ледяной тряпкой по вискам, по щекам. – У вас снова жар. Это от ожогов. Вы можете мне отвечать, мистер Нолан? Можете говорить? – Убью тебя… всех… – Можете. Хорошо. У вас когда-нибудь были проблемы с сердцем? Эндрю не сразу понял вопрос. Пришлось долго думать, чтобы постичь его смысл. В итоге мотнул головой еле-еле. – Хорошо, – опять это совершенно дурацкое, неуместное слово. – Но сейчас ваше состояние заставляет меня тревожиться. Мистер Нолан, – она ладонью поддержала его подбородок, приподняла, заглянула в глаза. – Пока вы не ответите согласием, Рене не остановится. Он очень упрям. И еще на винте. Это может продолжаться не часами, а сутками, без перерывов. То, что я сейчас вам скажу… Если он узнает, то убьет меня. Вы не скажете ему? Прошу вас, не говорите. Я хочу вам помочь. – Чт… Что? – Эндрю почувствовал, как слюна стекла из уголка вялого рта. Уотсон быстро вытерла ее пальцами. – Я хочу вам помочь. Я могу ввести вам морфин. Это не панацея, боль вы все равно будете чувствовать, но не так сильно и не с такими… критическими последствиями… – Смертельную… – выдохнул Эндрю. – Нет. Обычную дозу. И то неполную, сокращенного действия. Мистер Нолан, вы нужны нам живым. Послушайте… Слушайте меня, – поймала его плавающий взгляд. – От морфина зрачки сужаются. Рене знает. Если я вам его введу, вам придется держать глаза закрытыми. Не встречаться с ним взглядом. Это на три-четыре часа. Но вам будет… – Н-нет, – сглотнув, выдавил Эндрю. – Мне н-нельзя. У м-меня… блядь. З-за-ависимость. – Зависимость от морфина? У вас? Мистер Нолан, простите, но… Мне кажется, это последнее, о чем вам стоит сейчас беспокоиться. Прошли уже сутки. За ними будут вторые. Потом третьи. У Рене… У всех нас приказ не допустить вашей гибели, но смерть от остановки сердца предотвратить непросто. Эндрю губами издал тихое «пф». Остановка сердца? Какая чушь. Можно подумать, ему никогда не бывало хуже. «Не бывало», – робко пискнул внутренний голос, но слушать его не хотелось. – Мистер Нолан… – Н-нет. Сейчас… нет. – Вы уверены? – нахмурилась Уотсон, крепче обхватила его подбородок. – Ведь если… – Почему? – Что почему? Он сфокусировался на ней – требовательно, вопросительно. – Почему я предлагаю? – догадалась Уотсон. – Я не могу ответить. Я беспокоюсь о вашей жизни. – Я… тоже, – вытолкнул Эндрю и мысленно усмехнулся своей наивности. – П-поэтому… без морфина. Внутренний голос прохныкал смиренное «зря» – и умолк. – Хорошо, – Уотсон опять использовала слово, совсем не годящееся для этого места. – Возможно, вы потом передумаете. Я еще к вам зайду. И не раз. Только не говорите Рене, прошу вас. Иначе все станет… еще хуже. Я должна вернуть это, – она снова потянулась к ремню. Ремень был весьма кстати. Сама голова не держалась. – И вот еще что… – На мгновение исчезнув из поля зрения, Уотсон появилась возле стола. Что-то набирала в инъектор из крупной стеклянной ампулы – Эндрю такие раньше лишь в старых фильмах видел. – Я просто… Я должна это сказать. Рене не плохой человек. Я понимаю, что сейчас эти слова для вас ничего не значат и звучат как издевка… Но просто поверьте мне. У каждого здесь своя задача. У него… вот такая. Он выполняет приказ, – она замерла со шприцем в руках. – Вы же тоже выполняли когда-то. Многим из нас приходится делать вещи, которыми мы не гордимся. Рене не гордится, он не из таких людей. Он не плохой человек, мистер Нолан. – И… на кой… хер… – Если… Когда вы опять окажетесь на свободе… Я понимаю, если вы захотите его убить. И если у вас такая возможность появится, я прошу вас, не мстите ему. Просто убейте, если вам от этого станет легче. Она сделала ему укол в плечо. Он понял это по движению, но совсем не ощутил иглы. Будто уже был по самые уши залит морфином. – Что это? – заволновался. – Успокоительное. С седативным эффектом. Вам нужно хоть немного поспать. Вернется Рене, я скажу ему, что вас лучше несколько часов не тревожить. Надеюсь, он меня послушает. Поспите, мистер Нолан. Я побуду здесь. Она уселась на стул и закурила. Совсем как проклятый ублюдок Рене. «Он не плохой человек». Замечательный, как же. «Когда вы опять окажетесь на свободе». Сначала неосторожное «если». Потом – уверенное «когда». Когда он окажется на свободе, он отправится на гору Блэк… Нет, нет, конечно, не на гору Блэк. На станцию «Гелиос». Введет один пароль, потом еще один и еще один… Развернет сетку координат, выберет цель и выжжет с тела земли это проклятое место. Выжжет, как гигантской паяльной лампой. А на следующий день он выберет другую цель. И на следующий. И на следующий. И так – пока цели на карте Калифорнии не закончатся. «Прошли уже сутки». Такое чувство, что целый год. – Дай затянуться, – прошептал Эндрю. Едкий дым дразнил его ноздри. Уотсон поколебалась, несмело оглянулась на дверь, будто одна затяжка более страшное преступление, чем морфин. Все же решившись, она поднесла сигарету к его губам. Он затянулся всей силой легких, закашлялся, голова закружилась. Под закрытым веками замельтешило – и он провалился в сон.

***

«Прошли уже сутки», – говорила странная крыса Уотсон. Следом прошли еще одни. На третьи Эндрю признал, что хуже ему не было никогда, и эта мысль странным образом примиряла с безальтернативной неизбежностью происходящего. Он отследил четкую закономерность. Кляпа нет, он может говорить – значит, ничего экстремального. Иглы под ногти – под тонкие, неровные розовые пластины взамен выдранных с мясом, сломанные пальцы, электрический ток. Изжеванный кусок резины во рту – дело дрянь. Хорошо хоть топливо в горелке закончилось. Рене приволок электрическую плитку, пристроил на стуле рядом и раскалял на ней ножницы, хирургический скальпель, свои чертовы иглы. Утверждал, что при этом погибают микробы. Эндрю еще дважды смог нащупать в мозгу заветную кнопку, дающую кратковременную передышку и облегчение. Рене оба раза его вырубал. Один раз Эндрю очнулся с остывающими ножницами, воткнутыми чуть выше колена, а Рене не было – он куда-то свалил. И Уотсон на смену ему не пришла. Эндрю долго сидел один и уговаривал, убеждал себя, что в сути ничего страшного не происходит. Все травмы сравнительно легкие, реальной угрозы здоровью и жизни нет. Его не кормят, но без еды человек может существовать долго. Зато воду ему регулярно дают. Рене и без Уотсон, нацепив стетоскоп, следит за дыханием и работой сердца, то и дело проверяет пульс, касаясь то шеи, то запястья своими деликатными пальцами. Теми же самыми пальцами, в которых потом держит щипцы и, сделав продольные надрезы скальпелем, цепляет кожу, тянет с усилием, обнажая красную плоть и смачивая горящие раны дезинфицирующим раствором. Эндрю понял, что насчет слива в полу в первый день не ошибся. Он и правда был тревожным звонком. В него утекала насыщенно-розовая, с темными прожилками, вода, когда Рене щедро плескал ее на грудь и в лицо пленнику и сам споласкивал руки. Гальярдо приперся в один из тех временных промежутков, когда Эндрю был в полном сознании, подлеченный и без кляпа во рту. Полковник вошел в комнату, за его спиной раздался женский голос. – Нет, – четко сказал Рене, наводя порядок на своем столе и что-то скидывая в ведро с мусором. – Только вы, полковник. – Сандра, жди в коридоре, – прозвучал приказ. – Черт… – обиженное шипение. – Рене, не будь говнюком! – Если она войдет, – сказал Рене, – я попрошу вас вместе с ней покинуть помещение. Здесь мои правила. – Сандра. В коридор. Вон. О чем там Уотсон просила? Быстро его убить? Эндрю временами рассматривал этот вариант как один из возможных. Быстро, потому что ублюдок Рене хоть и был конченым ублюдком, которого хотелось медленно распилить на маленькие кусочки, но все-таки внушал какое-то странное, парадоксальное уважение. – Мистер Нолан, вы меня слышите? – Да. – Можете говорить? – А ты что… не слышишь? Еще и оглох? – Грубость вам не к лицу, мистер… – Откуда ты знаешь? Ты же н-не видишь моего лица. Ты вообще… что-то… видишь? У тебя есть глаза? Полковник Гальярдо постоял секунд пять, после чего медленно поднес руку к лицу и сдвинул очки на кончик носа. Глаз у него не было. Вместо них сквозь месиво из рубцов едва проступали две складки. Глазницы, зашитые наглухо. – Жаль, – сказал Эндрю. – Я хотел бы в них посмотреть. – Вы изменили свое решение, мистер Нолан? – Очки вернулись на место. – Изменил? – Эндрю выдохнул из груди усмешку. – Я его даже… не принимал. Я же сразу сказал. Мне н-нужно больше времени… – Рене? Почему? – Так это… Сэр, еще и трех суток не прошло. – Рене отошел от стола, вытянулся перед Гальярдо так, словно тот мог оценить отличную выправку. – Вы же их знаете. Мне нужно больше вре… Черт возьми. Эндрю рассмеялся тихим фыркающим смехом. – Ты точно делаешь все, что в твоих силах? – спросил Гальярдо. – Да, сэр. В рамках поставленных вами задач. Любому другому на его месте, – быстро оглянулся на Эндрю, – я уже отпиливал бы конечности по кускам. Но вы запретили… – Нет, – оборвал Гальярдо. – С тем же успехом можно сразу его убить. Продолжай. Мне нужно от него всего лишь несколько слов. Я уверен, он вскоре поймет, что произнести их совсем не трудно. – Эй, полковник. – Слушаю, мистер Нолан. – А те… двое. Другие. Ко-оторых этот твой… разговорил. Оно т-того стоило в итоге? После мимолетной заминки Гальярдо кивнул: – Да, мистер Нолан. Стоило. – НКР не одобрила бы. – Здесь больше нет НКР. Есть то, что осталось от Республики, – я и пара тысяч чудом уцелевших солдат. В этих условиях мне пришлось пересмотреть устаревшие протоколы и правила. – Знаешь… Я тоже… п-пожалуй… кое-что п-пересмотрю. Один человек сказал… что я с-склонен… к уступкам и компромиссам. Так вот. Н-никаких уступок тебе. Никаких компромиссов. Я уничтожу тебя… и твою сраную армию. Полностью. – Мистер Нолан, учитывая обстоятельства, это весьма опрометчивые слова. Впрочем, когда вы примете мои условия, в ваших угрозах смысла уже не будет. Еще одно долбаное уверенное «когда». – Рене, проводи меня к выходу, – велел полковник. – Я все никак не запомню дорогу. – Сэр, мне нужна пара крепких парней. И еще двое для подстраховки. Пусть придут через полчаса. Надо его переместить. А Эванс здесь по-прежнему делать нечего. Полковник сказал: «Я распоряжусь» – и исчез. При слове «переместить» Эндрю вдруг осознал, что давно уже не чувствует собственный зад и бедра, приросшие к стулу. За последние несколько суток он, кроме боли, не чувствовал ничего. Наверное, он должен радоваться, что его куда-то «переместят», но притихший, немногословный внутренний голос устало подсказывал, что поводов для радости нет. – Ты давно заикаешься? – спросил Рене, едва дверь за полковником закрылась и панель зажглась красным. – Всю жизнь. – Правда? А я поначалу не замечал. И речи ты свои нормально толкаешь, я слышал по радио. – Только в стрессе. А сейчас у меня… н-небольшой с-стресс. Рене цокнул языком: – Стресс. Надо же. И такие слова знаешь. Я, кстати… – сгреб пачку сигарет со стола и вернулся к своему любимому стулу. – Я читал в одной книге… Наверное, ты и сам в курсе, но я все равно скажу. Короче, читал, что, когда заикаешься, надо попробовать голос менять. Делать его выше или ниже. Или говорить, как кто-то другой. Или шептать. Ты можешь шептать, если стесняешься заикания. Я услышу. Эндрю хотел съязвить или пошутить, но не придумал как. Мысли не склеивались, нужные слова не шли, сознание разваливалось на кусочки. – Слушай… – действительно зашептал. – А… переходи ко мне? – В каком это смысле? – В прямом. Твоим этим навыкам… найду применение. По лицу Рене пробежала тень. Он вытряхнул из пачки сигарету, прикурил недовольно. – Не хочешь? Надоело уже? Тогда с винтовкой. На передовую. Героем сдохнешь, а это круто. Рене глубокомысленно затянулся. – Предложение интересное, – покивал. – По-своему даже заманчивое. Но, боюсь, никуда не деться от идеологических разногласий. Мы слишком разные. – Да что ты знаешь обо мне, а? – Что я знаю? – сделал еще затяжку. – Тебя зовут Эндрю Джонатан Нолан. Тебе двадцать шесть… может, двадцать семь лет. Ты служил в Легионе. А сюда пришел из Вайоминга, миссионером. Как так получилось – не знаю. Может, ты мне расскажешь потом. Знаю, – затяжка, – что ты сирота. Не женат. Детей нет. Во всяком случае, всем известных. Зато есть жизнеобеспечивающий имплантат. Заикаешься в стрессе. Любишь острить. Даже когда напуган. Особенно когда напуган. Мне нравится твое чувство юмора, – улыбнулся и взмахнул сигаретой. – И все? – спросил Эндрю. – Считаешь себя лучше других. Уверен в своей значимости для этого мира, в какой-то своей этой… миссии. Уперт, принципиален. Слово любишь держать. Уверен в своих силах, и это… Все это хорошо. Делает тебя перспективным лидером. Полковник думает так же. Что еще? Как я и говорил, высокий болевой порог. А то, что ты вырубался тут, – так это еще не часто. Твоему телу, – окинул взглядом, – знакомы пули, плеть, огонь и клинки. – А еще… меня как-то раз касадор ужалил. – Касадор? Ни хрена себе. А вот это что? Большое такое, рваное. – Картечь, – шепнул Эндрю. – Еще и картечь. А вот это? – указал пальцем. – Смахивает на когти или… какую-то неровную железяку. И вот там еще. И сбоку, и на плече… – Бутылка. Разбитая. Розочкой называют. Рене хмыкнул: – Пьяная драка в салуне? – Что-то типа того. Усмехнулись одновременно, но Рене тут же снова стал задумчивым и серьезным. – Я знаю, – сказал негромко, – что болью тебя не напугать. Но тебя можно измотать ею. Выжать всего до капли. И ты начнешь сначала думать о смерти. Потом мечтать. Потом умолять. Но умереть я тебе не позволю, и… – Так что? Переходить отказываешься? – Прости, амиго, – зевнул в ладонь, – в этой жизни – никак. – Ладно. Значит, и тебя я убью. Вздохнул и прикрыл глаза. Постарался расслабить все мышцы, дать им немного отдыха. Старался не думать о том, чем это Рене звенит и гремит за своим рабочим столом, почему звук бьющегося стекла так тревожно царапает нервы. Понял, что давно не слышал щелчков и шипения винта, но додумать до конца эту мысль не успел – дверь, похожая на гермозатвор, неторопливо открылась, впуская тех самых «крепких парней». Полчаса истекли, настала пора перемещения. Едва отстегнули первые ремешки, Эндрю попытался пошевелить рукой. Нормально пошевелить куском мертвого дерева в кровавых разводах не вышло. Он попробовал приподнять ее, оторвать от подлокотника, но тут же ладонь Рене придавила ее обратно, и сил сопротивляться в измученном теле не было. – Спокойно сиди, – холодно велел Рене. – Сам ты сейчас и двух шагов не сделаешь. Мы поможем. И оказался прав. Едва двое амбалов подняли Эндрю на ноги, он понял: не то что идти – даже стоять на этих двух вялых ходулях не может. Успел перепугаться за позвонки, с ужасом подумать о повреждении имплантата, как чужой сапог, отдавивший пальцы, развеял большую часть опасений. Он шевелит ногами, отлично чувствует их, но держаться на них не способен – почти трое суток на стуле никому не идут на пользу. Пока Эндрю тащили к столбам, Рене заботливо поправил съехавшие шорты – когда-то грязно-серые, а теперь коричнево-красные, жесткие от засохшей крови. Он отдавал указания – как держать, куда поднимать. Сам застегнул на запястьях новые кожаные браслеты, подтянул прочные широкие ремни, и Эндрю оказался распят между двумя столбами. Как он в целом и ожидал. Неожиданностью стало другое. Застегнув такие же браслеты на щиколотках, Рене отошел к столу, возвратился с позвякивающим мешком, приказал: – Приподнимите его. И щедро насыпал битого стекла на пол. – Теперь опускайте. Эндрю всхлипнул коротко: – Нет, не надо… И тут же острая боль пронзила подошвы от пяток до кончиков пальцев. Под ногами хрустнуло, стало мокро и горячо. – Все, – сказал Рене. – Дальше я сам. Через двенадцать… Нет, через шестнадцать часов понадобитесь снова. Эндрю выучил уже, что стол – его злейший враг. Это стол из преисподней, в которой самыми изощренными способами мучают грешников. И Рене его взял в аренду. Расплатился душой, услугами, сигаретами… А может, рассчитывал на трудоустройство потом и обещал быть самым ответственным и усердным работником, поэтому стол со всеми инструментами ему дали бесплатно. – Я устал, – сообщил Рене, снова что-то притащив со стола. – Мне надо поспать. Я оставлю тебя здесь на четыре часа. Уотсон приглядит, чтобы ты не истек кровью. Но сначала вот это. Он обошел сзади, оперся ногой на нижнюю перекладину, приподнялся и, ухватив Эндрю за волосы, заставил его задрать голову к пыльному, покрытому маленькими каплями-сталактитами потолку. Что-то острое, похожее на двузубую вилку, ткнулось под подбородок. Холодные шипы впились между ключиц. Новый ремень обвил шею, охладил ее пряжкой, застегнутой под затылком. – А вот этого я не видел, – Рене провел пальцем от шеи и ниже. – Явно послеоперационный рубец. Даже два. Имплантат? – Пошел ты… – стоило заговорить, как шипы вонзились в плоть, и Эндрю втянул подбородок. – Опустишь голову, – сказал Рене, – будет больно. Начнешь кричать или говорить – будет больно. В любом случае будет больно. Может, все же хватит с тебя? – выдержал приличную паузу. – Нет? Что ж, я даже и не надеялся. У тебя четыре часа на размышления. Используй их с умом. В Легионе все проще, размышлял Эндрю, стараясь не двигаться лишний раз, ловя короткие передышки между режущими импульсами в стопах. Он рассматривал потолок, представляя себе, что капли засохшей побелки – это инопланетный пейзаж. Просто перевернутый вверх ногами, но, если проявить немного воображения, поверхность грязного потолка превращается в бескрайнюю равнину, а капли – в причудливые скалы или грибы… В Легионе все проще, понимал он. Плеть, молот, клинок, огонь. Кол или крест как орудия мучительной казни. Если ты провинился – тебя прирежут или распнут. Если все провинились – децимация, как высшая мера общего наказания. Если ты враг – тебя будут пытать. Просто. Бесхитростно. Плетью, молотом, клинками, огнем. Примитивно, но эффективно, правда, редко кто выживает. В Легионе нет всего того дерьма, которое Рене получил в дар от коллег из преисподней. В Легионе нет ебаного Стола. Эндрю не знал, кого или что ненавидит больше – своего серьезного, уравновешенного палача или ебаный Стол с его бесконечным изощренным потенциалом. Интересно, что там еще припасено? «Тебе правда интересно?» – спросило внутри. «Не очень», – опомнился Эндрю, чувствуя, как начинают затекать плечи и слабая шея. «Но ведь все равно узнаешь». «Я не хочу». «Тогда соглашайся. Всего несколько слов – и сделаешь то, что хотел. Переломишь историю». Знакомый до отвращения звук его отвлек. Дверь открылась и закрылась, кто-то вошел. Судя по шагам – Уотсон. Несколько секунд тишины, глубокий тяжелый вздох. – Мне очень жаль, мистер Нолан. Все должно было быть… совсем по-другому. «Сука, – подумал Эндрю. – Чертова сука, это ведь из-за тебя». Но вслух не сказал – очень уж болезненно даже мысли отдавались в проколотом подбородке. Уотсон опустилась на скрипнувший стул, закурила, если верить щелчку зажигалки и звуку глубокой затяжки, а затем, кажется, начала что-то листать. Она читала какую-то книгу или журнал, пока Эндрю, обтекая потом и понимая, что подохнет за четыре часа, рассматривал инопланетный пейзаж, мечтал перенестись туда и там остаться навечно. Он не подох за четыре часа. И за шестнадцать – тоже. Он выдержал их, под плетью выгибаясь на битом стекле, задыхаясь от крика, пока в свежие раны на спине, боках и груди отдохнувший Рене тщательно втирал какой-то разъедающий порошок, а затем смывал его тряпкой, сочащейся жгучим раствором. Он выдержал еще двое суток на стуле, пока повторялся цикл: дрель, иглы, огонь – в этот раз не паяльная лампа, а обычная зажигалка. Он понял, что ненавидит электрический ток и все чувствительные места на собственном теле, а заодно Дамбу Гувера, станцию «Гелиос» и каждый ебаный фонарный столб. И Ниптон с его идиотскими, вульгарными лампочками. И шпиль «Лаки», сияющий в небесах. Он ненавидел Октавия за то, что тот до сих пор своего Цезаря не нашел. Ненавидел Аниту за то, что она выбрала не их совместное будущее. Себя ненавидел за то, что не мог перестать кричать. И за то, что не мог заставить себя моргнуть всего лишь два раза. Он слышал, как вместе с хрустом костей что-то ломается и внутри. Что-то такое, что раньше сломать никому еще не удавалось. Он хватался, держался сознанием за этот отвратительный звук и пытался не допустить, чтобы трещина превратилась в зияющую рану, в дыру, в непроглядную бездну Разлома. Он потерял счет дням, безнадежно застряв между чертовым стулом и гребаными столбами. Его, как переломанный манекен, таскали туда-сюда, а в редких перерывах приходила мрачная Уотсон и рассеянно слушала, бьется ли еще его сердце. Однажды снова предложила морфин, и Эндрю почти сказал «да», как вернулся Рене с какой-то опасной, пугающей железной миской и не менее жуткой ложкой в руках. – Я его покормлю, – сообщил. – Он слабеет. В твоих растворах нет всего необходимого. – Там глюкоза и микроэлементы, – возразила Уотсон. – И долго он протянет на них? Он же взрослый мужчина. Ему надо есть нормально. Хоть изредка. Он пригрозил, что, если Эндрю добровольно не станет жрать, еду придется заливать через трубку прямо в желудок. «Я это сделаю», – пообещал, и Эндрю, сразу поверив, позволил скормить себе полмиски какой-то полужидкой, безвкусной, липнущей к зубам массы. Ему сказали, что это картофельное пюре, смешанное с перемолотым мясом и вареной морковью. Эндрю по-прежнему ненавидел морковь, но ненависть ко всему остальному вытеснила это мелкое, слабое чувство, и он позволил в себя затолкать все, что Рене принес. И даже ни разу не подавился. Ему дали пару часов покоя, чтобы съеденное усвоилось. А потом начался новый цикл. Который по счету – Эндрю уже не помнил. И где-то в его середине опять явился Гальярдо. Он что-то спрашивал, чего-то хотел, но Эндрю понятия не имел, что нужно этому слепому, страшному, подчеркнуто вежливому человеку. Поэтому все, что он мог сказать, звучало похоже на «иди на хуй», после чего его покинуло зыбкое, постоянно ускользающее сознание. Он начал бредить, видел сны наяву. В одном из снов он опять висел между столбами, с головой, задранной к потолку. Чувствовал, как по иссеченной плетью груди струйками ползет кровь. Слышал, как Уотсон, которую за инопланетным пейзажем не видно, ругается с кем-то, почти что кричит. «Нет! Вам сюда нельзя! Еще шаг – и я разбужу Рене и обо всем доложу полковнику!» Ему снилось, что, когда он оказался один, какая-то незнакомая женщина с круглым неприятным лицом проскользнула в открытую дверь и что-то долго, насмешливо ему говорила. А потом она извлекла сверкающий боевой нож, расстегнула молнию на драных коричневых шортах и провела лезвием вдоль по члену. Эндрю проснулся от этого дурного сна, когда Рене хлопал его по щеке и спрашивал: «Кто еще сюда заходил?», а Эндрю не помнил, кто эта женщина, да и снами делиться с первыми встречными не планировал. Сны – это голос из подсознания, говорила Тереза. В подсознание он не впускал никого. Ему снились гневные вопли из коридора. Снилась Анита – они с доком произвели на свет шестнадцать детей и одну черно-белую безглазую псину. Снились гаубицы и минометы. Он слышал вой снарядов и грохот где-то за пределами удивительного космического пейзажа. Ему снилась история про декана, которого взяли в плен, и уставший палач с отрешенным лицом щипцами вытягивал его сухожилия через аккуратные хирургические надрезы. «Вот так, – доносился флегматичный голос рассказчика, – я первого разговорил. А что до второго…» Ему снилось переливание крови. Капельница, подключичный катетер, инъекция морфина и «ну-ка, посмотри на меня». Багровая воронка, которую с жадным хлюпаньем всасывал слив. Руки в перчатках. Виноватое «простите, сэр, пока не получается» и тревожное «я отправил письмо легату, ответа нет уже много дней». Ему снилось, как он восходит на гору Блэк и, стоя на самой ее вершине, указывает на запад рукой – и с неба льются, струятся ослепительные лучи, взрывая горизонт, окрашивая его в красный. Он – сын Марса. Последний и единственный сын. Его волю слушают небеса, а смертные падают перед ним на колени, кричат и стреляют друг в друга, стреляют, не переставая кричать. Крики – свои и чужие. Выстрелы в коридоре. Эндрю снилось, как дверь с цифровой панелью нехотя открывается и в комнату медленно, с поднятыми руками входит Рене. А за ним – какие-то люди, которых он раньше не видел. Но он их знает, потому что где-то в душе, какой-то своей все еще человеческой частью он сам – один из них. Он связан с ними кровью, пролитой в боях и утекшей в канализацию через ржавую кривую решетку. «Нет, – хрипло шепчет Эндрю во сне. – Этого не убивать. И Сандру Эванс». И незнакомцы ему подчиняются. Как и все смертные на земле.

***

– Это он? – Да. – Отстегните. – Пустите… Черт, да пустите меня, я врач. Я Уотсон, вы знаете! Он сам не встанет. Он второй день в таком состоянии. – Что ты делаешь? Что у тебя в руках? – То, что приведет его в чувство. Я очень надеюсь. Мистер Нолан, все закончилось. Все. Чужие глаза перед его глазами. Ладонь на заросшей щеке. – Мистер Нолан, мне очень жаль. Должна была пройти неделя, не больше. Я не знаю, почему они так долго шли. Мистер Нолан, – чужое дыхание на лице. – Я с вами. Я на вашей стороне. Мистер Нолан, простите… Пожалуйста, простите, мне очень и очень жаль. – Нашли его, наконец? Жив? Кто тут причитает? – знакомый голос заставил лицо дрогнуть, извилины – зашевелиться. – А, Уотсон… Так, а этот почему до сих пор не труп? – Эндрю Нолан отдал приказ не убивать его. И еще какую-то женщину, но мы не знаем, кто это. – Эндрю Нолан? Он что, еще и в состоянии говорить? Что ты вколола ему? – Стероиды. Обезболивающее. Эпинефрин. Господи боже, почему вы так долго шли? Вы же говорили «шесть-семь дней», а мы ждали вас три недели! – Непредвиденные задержки в пути. Полковника разыскали? – Ищут, доминус. Слепец далеко не уйдет, вся тюрьма в оцеплении, мы возьмем его. – Не надо его брать. Надо убить. Голову его мне принеси, иначе я твою насажу на кол. Ты, в сторону. Эндрю, мальчик мой. Ты большой молодец. Ты видишь?.. Слышишь меня? Застывшее лицо Эндрю исказилось множественным тиком, губы дрогнули. Сердце забилось быстрее, погнало по сосудам кровь. Она плеснулась в мозг, уколола, обожгла его, подстегнула. Откуда-то из глубин тюрьмы снова послышались выстрелы. Целая какофония. – Ты назвал меня… Эндрю. Сукин ты… – Узнал меня. Хорошо. Я рад, что с тобой все порядке. Пара дней – и будешь как новенький. А теперь… – Ну-ка, стой… – Эндрю, чьи мышцы обрели подвижность и чуть окрепли после уколов, поднял голову, уставился снизу вверх. – Что. За. Ебаную хуйню… я только что, блядь, услышал? – Ебаную хуйню? А, ты об этом… Да, я понял тебя. Я все тебе объясню. Жаль, конечно, что вышла небольшая накладка, но я, увы, не всесилен. Так, а ты у нас кто? Отвечай. – Рене. При звуке еще одного знакомого голоса кишки сжались в ком, на затылке шевельнулись волосы, спина заледенела. – Кто ты такой? – Работаю здесь. – Здесь? – уточнение. – Здесь. – Понятно. – Не трогай. – Эндрю выкашлял кровавую мокроту. – Оставь, – голос стал тверже, но все еще жалко вибрировал. – С этим… я с-сам. Это очень… и очень… и очень… личное. – Мистер Нолан… – шепнула Уотсон. Эндрю посмотрел на нее – и она в замешательстве отступила, лицо скривилось, подбородок дрогнул. Он смотрел достаточно долго, чтобы понять: в этот раз ему ничего не снится, все происходит по-настоящему. Он поднял руку – чужая, грязная, похудевшая. Совсем не его рука. Поднял вторую – две чужие руки, которыми он может управлять силой мысли. Он им отдает приказы, и они ему подчиняются, шевелят вылеченными пальцами, двигаются в стороны, вверх и вниз… – Мистер Нолан? – нарочито деликатное покашливание. Он перевел взгляд на Сандерса. Нет, такого не может быть. Это не может быть реальностью. И не может быть сном. Это что-то другое, что вялый, еще толком не включившийся мозг пока осознать не в силах. – Наши новые союзники, – Сандерс махнул рукой. – Девятая центурия Третьего легиона. Из Финикса. И… седьмая и первая еще бегают где-то там. «Где-то там» вновь зазвучала пальба – звонкие, резкие автоматные очереди, сразу с нескольких сторон. Кажется, и на улице, где бы она ни находилась, тоже. – У вас будут к ним какие-нибудь приказы? – осведомился Сандерс. Эндрю повернул голову и уставился на Рене. Тот застыл у стены в окружении нескольких легионеров. Когда взгляды пересеклись, поджал губы в горькой усмешке, опустил глаза. Кивнул с пониманием. – Да. Всех на этой территории – уничтожить. Полковника Гальярдо и каждого из его людей. Пленных не брать. Кроме этого. Еще мне н-нужна одежда, оружие, вода и… – Эндрю скосился на легионеров, – баффаут. А ты, – он снова взглянул на Сандерса, ощущая адреналин, волнами расходящийся по телу, – сейчас все мне, блядь, объяснишь. И н-не дай бог мне это твое объяснение не понравится. Сандерс поразмыслил чуть-чуть, картинно поскреб взлохмаченную макушку и констатировал: – Тебе не понравится.