Звезды на дне колодца

– Ты сам не согласился бы. Ни за что. Я хорошо тебя знаю. И не надо на меня так смотреть. Не я это организовал, но был ли я в курсе? Да. Меня поставили в известность о планах майора Эванс примерно за две недели до твоего трагического похищения. Способностью быть в куче мест одновременно я, к сожалению, не наделен. В то время я занимался тем, что решал не самый простой вопрос острой нехватки военной силы. Слово «острой» нехорошо отозвалось в груди, тронуло холодом солнечное сплетение. – План на самом деле был… немного другим. Уотсон должна была все проконтролировать. Зная Гальярдо, я был уверен, что тебе ничто не грозит в первые дни пребывания там. Но я не знал точно, как много времени у меня займет… – Три недели, – произнес Эндрю, отвернувшись к облупленной, крошащейся стене и рассматривая крошечные отверстия в бетоне, между хлопьями краски. В ушах еле слышно повизгивала электродрель. – Обстоятельства. Я рассчитывал дней на семь. У меня не было возможности продумать план от начала и до конца, ситуация непрерывно менялась. Ее непредсказуемость озадачивала даже меня. Поначалу не получалось склонить к обоюдовыгодному сотрудничеству легата Прима. Когда я решил этот вопрос… и мое решение понравилось далеко не всем… возник следующий: проход через территории с весьма радикально настроенными боевыми единицами Легиона. Договориться не вышло, пришлось вступить с ними в бой. – Три недели, – повторил Эндрю в стену. Больше. Двадцать четыре дня. На двадцать пятый его освободили. В голове не укладывалось. – Бой с Легионом при любом раскладе процесс крайне хлопотный. Я потерял там часть войск. Пришлось ждать подкрепления. Оно задерживалось. Быстрее не вышло. Я и так торопился как мог. Гальярдо установил локдаун в тюрьме, у Уотсон возникли трудности с выходом на контакт. Она связалась со мной, когда тебя только доставили. Заверила, что Гальярдо надеется на дипломатическое решение вопроса, и это соответствовало моим расчетам. Стена медицинского блока первого опорного пункта Саут-Поинта тоже напоминала инопланетный ландшафт. Только не с грибами и скалами, а с кратерами. Или с норами, прорытыми неведомыми существами. – …и обрисовала текущую ситуацию. Я был в трех днях пути. Предстояло еще пройти через минометы. Я велел ей сделать все, чтобы ты продержался до моего появления. – Меня там могло уже и не быть. Я мог умереть. Меня могли перевезти. Я мог принять его требования. О чем ты, мать твою, думал? – О том, что это восхитительный шанс. И я был прав. Я сожалею… – Нет. – …понимаю, – исправился Сандерс, – что тебе пришлось нелегко. Но взгляни на это с другой стороны. Не было иных способов удержать полковника Гальярдо в пределах одной, известной мне, территории. В течение многих дней и даже недель. – А смысл? – спросил Эндрю. – Он ведь все равно съебался. Твои… наши… Мои центурии упустили слепца. – Смысл? – шаги Сандерса за спиной. – Тут все не так однозначно. Позволь мне задать вопрос: что ты теперь думаешь о войне между Альянсом и Сопротивлением? Эндрю закрыл глаза. Перед ним распростерся горящий западный горизонт: красное пламя, черные столбы дыма, алое зарево на полнеба… И снова пустые кратеры на стене. Такие могли оставить не только гигантские черви, но и, к примеру, ядерные ракеты. – Ты говорил с ним, – Сандерс остановился в паре шагов, и его тень полностью накрыла загадочную равнину. Будто туча наползла или ночь наступила. – Ты понял, что это за человек? Ты по-прежнему планируешь искать договоренности и компромиссы? – Никаких компромиссов. Никаких договоренностей. Все. Застывший взгляд приклеился к самому крупному, самому выразительному кратеру на пустынном ландшафте. – Значит, смысл был. Если не говорить о том, что мы уничтожили их минометные установки рядом с Амбоем и проделали в линии обороны внушительную дыру… Все случившееся позволило тебе принять твердое окончательное решение. Подарило тебе понимание, прозрение и… В ушах зашумело. Слова размазались и растеклись невнятным эхом. Поле зрения сузилось, поплыло по краям. Эндрю дотронулся пальцем до кратера. Гигантская рука над беззащитной землей. Все еще чужая рука с молодыми розовыми ногтями и чуть дрожащими пальцами. Он управляет ею с помощью силы мысли. – Сколько? – негромко спросил. – Сколько их там? Боевых единиц… с которыми ты смог договориться. – Семь, – ответил Сандерс. – Семь центурий? То же самое, что ничего. – Не центурий. Примерно семь тысяч солдат. И я только начал. Пришлось прерваться, чтобы разобраться во всей этой ситуации… «…которая сложилась без моего ведома и одобрения», – закончил голос полковника в голове. – Какое сегодня число? – Двадцать четвертое октября, – откликнулся Сандерс. Лоб Эндрю коснулся прохладной шершавой поверхности. Чувство совсем как в клетке, только вместо матраса здесь – пружинистая кровать. Странная – а на самом деле наверняка дерьмовая – и непривычная телу, чересчур горизонтальная. Вместо ведра – изолированный санузел с настоящим, чтоб его, унитазом. И ванной. И полотенцем, и даже зубной щеткой и порошком. Лампы накаливания совсем не гудят, и свет у них мягкий, приятный. – О чем ты задумался? – Вспоминаю, как провел день рождения. – У тебя он был двадцать первого, да? Поздравляю. А я, кстати, там осмотрелся, – голос Сандерса повеселел. – Весьма познавательно. И этот Рене… Я в твое отсутствие с ним перекинулся еще парой слов. Любопытнейший тип. Он даже показал мне, как использовать… Если помнишь, была там такая штука… – Заткнись, нахер. – Мое терпение не бесконечное. Хватит грубить. «Грубость вам не к лицу», – продрало морозом по нервам. – На кой черт он тебе живым? – Я не знаю. Еще не придумал. – Если тебе вдруг не хватит фантазии… – Спасибо, но хватит. Вполне. Внутри набирала силу знакомая тошнота. Сдавливала желудок, карабкалась к горлу, брызгала за щеки соленой слюной. Просто соленой, без неизменного медного привкуса. – Нам нужно обсудить еще один важный вопрос. Я понимаю, ты злишься… – Нет. Не понимаешь. Не злюсь. Эндрю обернулся. Сандерс стоял, сунув руки в карманы плаща, с озадаченно-заинтересованным выражением на своей фальшивой, не по годам моложавой роже. – Не злишься? Ну надо же. Значит, не будет всего этого «ты ублюдок, я тебя прикончу, чтоб ты сдох и сгорел в аду»? – приподнял брови. – Не будет. Ты по-любому сгоришь в аду… «…или получишь свой персональный Стол. И вы с Рене подружитесь». – …но сейчас ты должен закончить дела на востоке. – Вот, – кивнул Сандерс с улыбкой. – Это и есть важный вопрос. – Заканчивай, – сказал Эндрю. – С брешью в их обороне разберется Октавий. Как и с полковником. К слову, – мельком глянул на тихие настенные часы, на их стройные, чуть тронутые ржавчиной стрелки и почувствовал, как ком тошноты стремительно увеличивается в размерах. – Он, наверное, должен скоро прийти. Тебе не стоит с ним пересекаться. – Разумно. Я, пожалуй, пойду. Свяжусь с тобой откуда-нибудь издалека. И… Эндрю, – улыбка исчезла. – Ты же в порядке. Ты жив, здоров, на ногах. Не потерял ни одной конечности. Глаза, уши, нос… Даже зубы все при тебе. Ты выглядишь неплохо для того, кто почти месяц провел не в самых лучших условиях. И если я не замечаю чего-то важного, то лучше словами, – выделил, – мне об этом скажи. Эндрю подавился рвотным позывом, но притворился, что кашлянул: – Я в полном порядке. Проваливай. Как только за Сандерсом захлопнулась дверь, кинулся к санузлу. Упал на колени, ухватился нечувствительными пальцами за унитаз и в его зловонную пасть в три захода выблевал весь последний обед. Или ужин, или завтрак – он все еще плохо ориентировался, внутренние часы сломались и отказывались чиниться, а на настенные он боялся смотреть. Покрутил ржавый кран, прополоскал рот, размазал по лицу воду трясущимися руками. Взглянул в зеркало с помутневшей от времени амальгамой. Да, он выглядит неплохо. Нормально. Разве что похудел. Фунтов на двадцать, отчего выбритая сизая кожа обтянула кости лица, а по бокам носа появились две складки, добавляющие лет пять. Или десять. Если после каждого приема пищи он не будет блевать, то вскоре вес придет в норму, лицо наполнится жизнью, разгладится. И исчезнут черные полосы из-под глаз – в которых наконец-то зажглось. Горело ровным огнем газовой паяльной лампы. Но не согревало. Эндрю поежился: здесь было прохладно. Хоть и юг, но все-таки конец октября. Или просто ослабевшее тело все колотит и колотит ознобом. Окон нет. Из-за стенки доносятся еле слышные голоса, что-то стучит, кто-то бродит снаружи по улице. Вдалеке беззлобно тявкает пес. Первый опорный пункт – это неплохо сохранившийся обустроенный городок, через который так удобно пролегла линия фронта. За сутки – ни одного обстрела. У границ спокойствие и тишина. Настолько спокойно, что волнами, как тошнота, накатывает невыносимое ощущение нереальности. Эндрю понимал, что его тело давно уже не его. Отдельная палата медблока – декорации, столь же искусственные, как и лицо Джека Сандерса. И кровать ненастоящая, она слишком уж фальшиво скрипит. С ее спинки Эндрю взял плотную рубашку с длинными рукавами. Надел, попытался на шрамах, оставшихся от ремней, застегнуть тугую манжету – и тут же покрылся холодной испариной. Загудело в висках, сердце рвануло вверх и застряло под кадыком. Желудок натренированно сжался, готовый исторгнуть весь накопленный едкий сок. Эндрю чертыхнулся. Судорожно вдохнул и медленно, небольшими порциями, выдохнул. Оставил манжеты расстегнутыми. Неряшливо, но плевать. С момента его освобождения прошло почти двое суток. Если верить словам медсестры, которая пару часов назад принесла ему чистой воды и свежее румяное яблоко. Почти двое суток – а он по-прежнему где-то не здесь. Где-то там, и у этого «там» нет названия. Есть цвет – он серый с коричневыми разводами. Есть скалы, кратеры и грибы. Есть пылающий горизонт, багровое небо и трупы, ровным ковром устилающие мертвую Калифорнию. Оно было глухим и уютным, это безграничное «там». Но пришлось возвращаться в реальность, когда явился Октавий. Постучал, открыл дверь. Посмотрел на Эндрю, бросил в коридор: «Не входить. Никого не впускать» – и переступил порог. На его лице красовался длинный рубец, берущий начало от середины щеки, рассекающий скулу и превращающий край брови в неприглядное месиво. – Одно могу сразу сказать. Ты стоишь на ногах. И это отлично. Но кормили тебя дерьмово. Губы Эндрю разъехались так, что нижняя, кажется, треснула. Заломило в щеках, из горла вырвался надсадный смешок. – К черту. Иди сюда. – В три шага Октавий пересек палату, сгреб Эндрю в объятия. Хрустнули суставы, и в ноздри ударило – пот, кожа, пыльный жилет. Дыхание перехватило – слишком крепко, слишком сильно, слишком похоже на звонкую, резкую, болезненную реальность. – Живой! – Октавий, взяв за плечи, оторвал его от себя. – Я не знал… Я очень переживал. Я отправлял отряды. Мы брали на их территориях и допрашивали всех подряд. В Ниптоне допросили каждого по сто раз, двух нашли, из местной охраны, но они почти сразу подохли, сами… Отследили маршруты всех, кто покидал город, но уже было поздно… Что там вообще случилось? – Ладони спустились с плеч. Улыбка погасла, отчего рубец расправился. Рваный, неровный, похожий на перевернутую Y. – А у тебя? – спросил Эндрю. – Что за дерьмо у тебя на лице? Октавий коснулся рубца: – Это? Ерунда. Зацепило. Попал под минометный обстрел на севере. А что, слишком уродливо смотрится? Я теперь недостаточно симпатичен в твоих глазах? – Стоп, это… Это же мои идиотские шутки, – Эндрю подавился очередным смешком и тут же вернулся к серьезности. – Какого черта ты там делал вообще? – На севере? – не понял Октавий. – Под минометным обстрелом. Какого черта ты там делал, когда остался один? Когда не было меня и никто не знал, жив ли я. Какого черта ты сунулся под их снаряды? Лицо Октавия стало привычно суровым, брови почти сомкнулись на переносице. – Я воевал, – ответил он. – Они стали обстреливать наши позиции, когда я был там. Один из командиров погиб, я вывел взвод Альянса и два контуберния из-под обстрела. Конечно, не без потерь, но… – У тебя не было права так рисковать. Если бы я не вернулся… – Но ты же вернулся. Ты вернулся, – опять улыбка. – И теперь все будет хорошо. Что с тобой произошло? Мне вообще ничего не известно. Ты исчез из Ниптона двадцать пятого сентября. Тебя искали все. Везде. И только два дня назад мне передали, что центурии Легиона из Аризоны пересекли Саут-Поинт. Атаковали минометные точки противника в двадцати милях к западу. Еще через восемь часов я узнал, что они нашли Эндрю Нолана в какой-то старой тюрьме под Амбоем. Я даже не поверил сначала. Как ты оказался в тюрьме? – Брамина украл, – покаялся Эндрю. – Не парься. Я в полном порядке. Я правда в порядке, но… – Что? – Октавий, отойдя, пристроился на краю скрипучей кровати. – У тебя снова это лицо. – Это единственное мое лицо, я не ношу другие. – Оно у тебя такое, когда ты не можешь решить, соврать или не соврать. Я не первый день тебя знаю. Что случилось? – Да в общем-то… ничего. – Эндрю остался стоять у стены. Кажется, окно здесь когда-то все-таки было, если верить прямоугольному шву и полосе, похожей на след от сбитого подоконника. – Меня взяли в плен люди Гальярдо. Держали в этой сраной тюрьме. Гальярдо тоже был там, очень хотел, чтобы я с ним сотрудничал. На его условиях, разумеется. А я не хотел. Вот и все. Ты видишь? – развел руками. – Я цел. Руки, ноги… Даже все зубы на месте. – И я очень этому рад. – Кровать скрипнула снова, когда Октавий снял с пояса пистолет-пулемет и, не решившись кинуть на чистое одеяло, аккуратно положил на пол. – Чего именно Гальярдо хотел от тебя? – По сути? Полной капитуляции Альянса. Чтобы я отдал приказ. Очистить эту… Наверное, всю эту территорию от наших войск. И не вмешиваться в войну Сопротивления и Легиона. Слушай, – нахмурился. – А если бы я приказал это сделать. Ты подчинился бы? – От тебя лично услышав? Да. – Так я и думал. Значит, я правильно послал его на хер. Теперь помрачнел Октавий. Склонил голову, позволяя опять разглядеть на макушке старый, едва заметный рубец, прикрытый короткими волосами. Что-то внимательно изучал на в хлам истоптанном паркетном полу. И пока он этим занимался с полной отдачей, снова подкатило оно – дезориентирующее чувство нереальности. Комната изменилась – ее пропорции, свет, объем… – Сейчас у тебя это лицо, – произнес Эндрю, пытаясь звуками собственного голоса разогнать наваждение. – Ты же не видишь моего лица. «У тебя есть глаза? Я хотел бы в них посмотреть…» Эндрю шумно выдохнул, передернул плечами. – Кстати, – максимально беззаботно сказал. – А ты получал от него письмо? У вскинувшегося Октавия было это лицо. Лицо человека, который лгать не умеет, но правду, какой бы они ни была, сказать не решается. Пришлось выдавливать из застывших, будто сваренных вкрутую мозгов новые вопросы, другие формулировки. «Да или нет?», «Просто ответь», «Что было в том письме? Те же условия об отводе войск?», «Когда получил? Пятнадцать дней назад?.. И не ответил?» – Я не был уверен, – лицо Октавия будто судорогой свело. – Я хотел согласиться. Моя первая мысль. Первый порыв, но потом я подумал… Я представил, как ты вернешься. И что ты скажешь мне. Когда увидишь, что я… Что я разрушил… – Ты все сделал правильно. – Я просто представил, как ты будешь смотреть на меня. И что скажешь. Когда поймешь, что я из-за личных… – Ты, – повторил Эндрю, – все сделал правильно. Главное, что Альянс устоял. Я не злюсь на тебя. Я тебя не виню. Я доволен твоим решением, оно было единственно верным. Ты не ответил ему. Тянул время. И в итоге все… хорошо. И будет еще лучше, потому что теперь мы перейдем в наступление. Гальярдо скрылся. Там есть Убежище рядом с какой-то огромной горой. Гермозатвор так просто не вскрыть. Легионеры прочесали окрестности и не нашли этого слепого урода. Если он где-то и спрятался, то выходит, что только там. Притащат технику, взрывчатку, что угодно – и вскроют. Или я туда из АРХИМЕДа пальну. А чтобы нашим никто не мешал, Альянс и центурии Аризоны перейдут в наступление. Через брешь в минометном заслоне. И я хочу… Я хочу, – выдохнул Эндрю, – чтобы никто из этих ублюдков не остался в живых. К черту Сопротивление. Они достали меня. Я использую все. Альянс, Легион, гаубицы, АРХИМЕД… – Эндрю, но… – Продолжай кампанию по расширению на север Невады. Отправь своего военного представителя к границам Калифорнии и Орегона. И кого-нибудь в центр Бахи. С поддержкой. Две центурии или три. С оружием, провиантом, медикаментами. И чистой водой. Там несколько тысяч бойцов. Пусть плюнут на это сраное «Братство», встают под наши знамена и двигаются. От Бахи на северо-запад. От Орегона – на юг. Встретятся в центре с войсками Альянса и устремятся на запад. Мы вычистим Калифорнию, выжжем ее дотла. И заселим с нуля. Нормальными людьми, а не стаей тупых отбросов. И вот тогда… Тогда все будет отлично. Октавий в этот раз долго молчал, прежде чем негромко спросить: – Ты уверен? – Уверен. А ты понял приказ? Выполняй.

***

За месяц отсутствия дел накопилось немало. И связаны они были в основном с тем, что мистер Нолан исчез прямо из клиники Ниптона во время индивидуального медосмотра. Эндрю узнал, что Октавий лично допросил всех: начиная от телохранителей, один из которых потом восстанавливался в больнице, заканчивая доком Вануччи. С доком все складывалось хуже всего. Уже раз замеченный за помощью Сопротивлению, он не смог отвести от себя подозрения честным словом. К моменту, когда Эндрю опять шагнул на улицы Стрипа – такие яркие, ухоженные и нереальные, – док больше месяца находился в тюрьме. И что самое мерзкое, Эндрю и впрямь ему больше не верил. Пожалуй, думал Эндрю, под мягким осенним солнцем сидя на ступеньках «Лаки», не следовало убивать крысу Уотсон, она могла бы многое прояснить. Стоило проявить самообладание, а не срываться, как истеричная девка. Уотсон, наверное, была неплохим человеком, да и двойной агент получился из нее ничего. Она присутствовала рядом все время, следила за состоянием, отгоняла бешеных сук. Сдерживала Рене как могла и даже, кажется, вколола морфин, больше не спрашивая разрешения. Да, черт возьми, она шла на огромный риск… Но пламя, взорвавшееся в голове, на несколько мгновений лишило Эндрю контроля. Он не помнил, что делал, не помнил, как и зачем. Не помнил, пытался ли кто-то его тормознуть, но Уотсон умерла быстро – у нее была тонкая, слишком хрупкая для солдата шея. Насчет участия дока Сандерс ничего не знал, и нужно было самому отправиться в тюрьму Стрипа. Снова, мать его, в ебаную тюрьму. Эндрю не мог. Даже спустя девять дней после освобождения, он по-прежнему не застегивал манжеты на рукавах. Стиснув зубы, затягивал ремень брюк, вздрагивал, холодея, от звона бьющегося стекла, а при попытке включить электрическую плитку на собственной кухне его повело и скрутило рвотой, мозг свело захлестывающей, животной, не поддающейся доводам разума паникой. Больше плитку он не включал. Но все-таки надо было. Надо было идти в тюрьму. Не в страшное полуразрушенное здание с выездом на 66-е Шоссе, а во внешне похожую на салун светлую, чистую, ухоженную тюрьму спокойного, вылизанного Стрипа. К тому же там его ждали с утра. Знали, что он придет, знали зачем, все подготовили. Правитель должен быть своим народом любим. А народу нравится, когда правитель решителен, пунктуален и умеет все-таки сдерживать обещания. – Здравствуйте, мистер Нолан, – Вероника Диксон лично приветствовала его. – Я чрезвычайно рада, что вы живы и что с вами все хорошо. Шеф Васко подойдет через полчаса. Вы дождетесь его? – Нет, – качнул головой Эндрю, концентрируясь на решимости и самоконтроле. – Я не хочу задерживаться здесь. Где он? – Прошу за мной. Его повели знакомым коридором в комнату для допросов. Эндрю знал, что в ней никогда не стоял сломанный электрический стул, не было ни столбов, ни адского Стола, ни отвратительно гудящих ламп, но все равно чувствовал, как ноги с каждым шагом слабеют и настойчиво пытаются развернуть тело к выходу. – Здесь, – Диксон остановилась возле запертой двери. Достала ключ-карту. – Не волнуйтесь, он зафиксирован и угрозы не представляет. – Прекрасно. Открывайте тогда. И чтобы никто – ни одна душа – нас тут не беспокоила, ясно? – Так точно, мистер Нолан. Прошу… – А, да, – едва дверь поползла вверх, Эндрю спохватился. – Доктор Вануччи. Он где-то здесь? – Вануччи? Да, есть такой заключенный. Он в камере номер… – Плевать, – Эндрю взял у нее ключ-карту. – Отпустите. Он свободен. Скажите ему, что я приказал. Внешне спокойный, под внимательным взглядом Диксон шагнул в комнату для допросов. Дверь за ним опустилась. – О… черт, – протянул сидящий за столом Рене. – Вот дерьмо. Ты посмотри. Я даже не сразу тебя узнал. Так вот ты, значит, какой, мистер Нолан. Эндрю сунул ключ-карту в карман. – Хорошо выглядишь. Нет, правда. Намного лучше, чем при нашей последней встрече. Да, я знаю, прозвучало как дурацкая шутка, но… Я не шучу. Ты правда выглядишь куда лучше. Только вес набрать бы немного. Эндрю молча опустился на стул. Прикинул ширину стола. На глаз оценил, насколько надежны широкие кожаные браслеты, которыми руки Рене прикованы к скобам на стальной столешнице. Надежны. Такие – вполне. – И чего ты хочешь? – спросил Рене, пока Эндрю рассматривал его квадратную рожу. – Ну, серьезно. Что я делаю здесь? Хотел показать мне свой мир? Ну так… – огляделся, – он не особо-то от моего отличается. Хочешь убить меня? Так возьми и убей. На правах победителя. Ты же выиграл этот… черт, такой долгий раунд. А я облажался. Выходит, уже в седьмой раз. Очевидно, последний. Семь – несчастливое число. Мой день рождения, кстати. Эндрю опять зацепился взглядом за браслет-фиксатор и ощутил привычные парализующие вибрации. В попытках унять их сжал кулак под столом. – Я правда не понимаю. Зачем? Что мешало убить меня там? Как всех наших? Как эту… лживую сучку Уотсон? Зачем было тащить сюда? Хотел отыграться? Так все инструменты были в твоих руках. Или спешил? Решил отложить на потом и растянуть удовольствие? Часы на стене позади Рене тикали омерзительно знакомым тембром. Намокли виски. Футболка, поверх которой Эндрю накинул тонкий пиджак, клеилась к холодной спине и подмышкам. – Ну? – кивнул Рене. – Чего молчишь? Ответить не можешь? Тогда… просто моргни два раза. Пространство схлопнулось в тот же миг. Что-то молнией промелькнуло. Хрустнуло, лязгнуло, смялось под костяшками кулака. Оглушающе звякнули пряжки фиксаторов. Наверное, будь у Рене такая же хлипкая, тонкая шея, как у Керри Уотсон, она тут же переломилась бы, но шея у него была что надо – выдержала, лишь голова вбок рванулась. Из одной ноздри брызнула кровь. На лице, под глазом, появилась неровная вмятина. – …пусть окажут медицинскую помощь, – услышал Эндрю свой голос будто со стороны. Огляделся, сосредоточился. Понял, что стоит в коридоре напротив Диксон. Успел как-то выйти, успел закрыть за собой дверь и теперь растерянно вертит в дрожащих пальцах скользкую от пота ключ-карту. Протянул ее Диксон: – С заключенным не говорить. Следить за ним в оба. За его жизнь отвечаете головой. Наложит на себя руки – лишитесь не только должности. И… Оставьте его здесь. В этой комнате. На сорок восемь часов. Браслеты не снимать ни при каких условиях. – Мистер Нолан, но нам нужна эта ком… – Это приказ. Васко я то же самое скажу. – Но… Естественные потребности организма… – Потом приберетесь. Я зайду снова. Не знаю когда. И еще… – сглотнул, чтобы забить удушающую тошноту. – Где тут у вас туалет? Только в этот момент ощутил, что ушибленные костяшки тупо и гадко ноют.

***

В начале ноября Эндрю использовал АРХИМЕД. Впервые сделал это сам, своими руками. Ввел все пароли, которые давно выучил наизусть, выбрал точку на карте южной Калифорнии, уточнил координаты, соотнес их с положением спутника на орбите и отправил установке команду. Надеясь, что мощи «божественного луча» хватит, чтобы снести к черту гермозатвор и пол-Убежища с ним в придачу. Убежище, рассчитанное на ядерную войну, устояло, лишь гермозатвор оплавился. Как только кратер остыл, из Калифорнии доложили о крупном горном обвале и обнажении сталебетонных конструкций. «Копайте», – приказал Эндрю и вернулся к другим делам. Тереза и Анита, конечно же, никуда не ушли. Узнав об этом, он не почувствовал ничего, кроме смирения и тупой досады. Октавий мог бы их выставить к черту из штата, но ему было не до того. Запрос на связь от Аниты Эндрю отклонил трижды, и больше она не пыталась. С Терезой он сам подумывал чуть позже поговорить. Дантон, поняв, что его помощь в поиске мистера Нолана никому на хрен не сдалась, ушел с головой в дела и все-таки в течение октября, который почти полностью выпал из жизни Эндрю, транспортировал в Денвер две партии сырья для монет. Договорился о производстве пятидесяти тысяч динариев для начала, но с ауреями не торопился. Не знал, какие девизы использовать и чью физиономию на аверсе изображать. Не лысого же Цезаря, в конце концов. И точно не Джека Сандерса. «А давай, – предложил закономерно, – твою?» Эндрю отказался. Он – не Альянс. Альянс – это люди, благодаря которым развитие не замирает ни на минуту. Это его люди, его народ. Его армия, его друзья, которые уже второй раз в отсутствие мистера Нолана справились со всеми государственными делами. «Прояви воображение», – велел он Дантону. И сам пообещал что-нибудь нарисовать. Он выступил с благодарственной и вдохновляющей речью перед своим народом. Спокойно, с достоинством, не заикаясь. Читая по памяти, а не с листка. Он продемонстрировал людям первый собранный в Нью-Вегасе мотоцикл, говорил о прогрессе, о бесценной роли каждого в нем. И о том, что никакие войны, никакие враги его не остановят. А если попробуют – будут стерты с лица земли. Он использовал АРХИМЕД еще раз, превратив в руины тюрьму под Амбоем. Она и так была полуразвалена, лишь один блок при НКР уцелел. Эндрю уничтожил его вместе с клетками, коридорами, сломанным электрическим стулом и всеми гудящими лампами. С отстраненным удовлетворением понял, что эти залпы даются ему чертовски легко. Он приказал разведке выяснить, в каких точках наиболее кучно дислоцируются войска Сопротивления. Ждал ответа, известий от Октавия и наблюдал за тем, как с громовыми раскатами и ливнями подступает зима. Теплая, бесснежная зима Невады. В конце ноября он снова наведался в тюрьму Стрипа. Порция охлажденного скотча и горячий душ расслабили ком внутри, но, пока Эндрю с охраной шел по людным, вымоченным дождями улицам, под ребрами снова стянулось и загудело. Какой-то новый орган там вырос. Плотный, тугой, время от времени выпускающий длинные раскаленные иглы, пронзающий ими сердце и легкие. Впрыскивающий яд в желудок и что-то парализующее в горло, мышцы, кишки. Сжимается, утихает редко, но, даже когда не давит и не болит, вливает в кровь какую-то химию, вызывающую отвратительные сны и видения, от которых потом долго, изнуряюще колотится сердце. – Привет, – бросил Рене, едва за Эндрю опустилась дверь комнаты для допросов. – Или как? Приветствую вас, мистер Нолан? Ave? Как правильно? Эндрю уселся боком на стул. Под столешницу спрятал влажные руки. – Поправляешься. Выглядишь еще лучше, чем в прошлый раз. Ну и что дальше? Снова будешь сидеть и молчать? Мне кажется, это мы уже проходили. Выждал долгую паузу. – Ладно, – терпеливо вздохнул. – Начнем с начала. Зачем я здесь? – Сам не знаю. Часы все так же дергали нервы. Тик-так. – Говоришь. Хорошо. Тогда просто грохни меня. Ты живым меня все равно не отпустишь. Так зачем тянуть время? – Тянуть время. Это я умею, скажи? Перед Рене на столешнице царапины складывались в какую-то надпись, но не выходило ее прочитать. Кто-то был достаточно упорен и явно не скован, если умудрился что-то выцарапать в прочной стали. – Мне интересно, кем ты раньше был. До того, как все началось. Рене нахмурился. На левой стороне его лица проступало несколько шрамов. Скулы выглядели неодинаковыми, с едва заметной, раздражающей асимметрией. – Ты имеешь в виду до того, как я начал пытать людей? – Именно. – Не поверишь, если скажу. – А ты скажи. Я настаиваю. Асимметричное лицо выровнялось усмешкой. – Ну… – протянул Рене. – Короче, в НКР… Когда еще была НКР. Я про столицу. Там собралась небольшая компания. Беженцам с востока помогала. Тряпки, койки, лечение, еда… Мне тогда, кажется, лет двадцать пять было. Нет, меньше даже. В армию не хотелось, но хотелось помочь. Я туда и пошел. – Помогать беженцам? – приподнял Эндрю брови. – Надо же, совпадение. И что ты там делал? – Сначала, – Рене принялся рассматривать стол, будто он мог транслировать воспоминания, – на раздаче еды стоял. По понедельникам, четвергам и воскресеньям. Платили мало. Республика ни бакса нам не давала. Все, кто хотел помочь, чисто свое несли. Я стоял там. Иногда говорил с людьми. Они мне жаловались на… – пожал плечами. – Да на разное. На Хауса здешнего, на рейдеров, Республику, Легион… От них я про Легион и узнал, до этого думал, что так, страшилка. Ну а потом… – выпрямился, поудобнее уселся на стуле. – Наши главные посмотрели на это дело… В смысле, как я с беженцами говорю. И сказали, что будут мне за это платить. Пайками и баксами, если найдутся. Чтобы я просто с ними болтал. Особенно с новоприбывшими. Им это якобы помогало. Эндрю размышлял над услышанным несколько долгих секунд, а затем, прикрыв лицо, хохотнул, помотал головой: – Ты, блядь, серьезно? То есть ты типа… Типа местным психотерапевтом там был? – Что? Нет, конечно. Где мне. Хотя пару умных книжек прочитать все же пришлось. Но так… Больше для себя, чем для дела. Ну а потом, когда здесь все началось… Когда мы еще не верили, что Ланий на запад ринется, НКР всеобщий призыв объявила. Всех, кто мог служить, потащила к себе. И мне пришлось. Сначала воякой простым, чуть позже сержантом. Отправили снова к беженцам и раненым, в лагеря. Они здоровые уже были тогда, лагеря эти. Мне сказали, что это только начало. И что у меня способности к руководству есть. Что меня слушают. И что я умею слушать, понимаю людей. Месяцев восемь сержантом пробыл. Ну и… все закончилось. Эндрю снова издал смешок. Протолкнул его сквозь волны холода, гуляющие по спине, сквозь напряженные стенки горла: – Значит, твое призвание – это работа с людьми. Рене покивал: – Я, кажется, уже говорил, что мне нравится твое чувство юмора. – Охеренно же ты пере… это… Перепрофилировался. – Сам удивляюсь порой. Жизнь штука непредсказуемая. Один раз попробовал. Вызвался сам. Обстоятельства так сложились, – поморщился. – Кое-что получилось. Ну и потом… Просто делал то, что у меня получается. Может, чуть лучше, чем у других. Логичнее уж так, чем… как попало. Согласен? А ты как из солдата Легиона стал миссионером? Или это все байки? – Не байки. Но не твое это, на хрен, дело. Эндрю тоже уставился в стол. Из отражений на нем – только мутное, нервно подрагивающее пятно, расплывающееся среди тысяч царапин. – Знаешь, что я собираюсь делать дальше? – спросил. – Не с тобой. А вообще. – Наверное, что-нибудь из того, что ты нам с полковником наобещал? – Все. Все из обещанного. Я же люблю держать слово. Жаль только, получается не всегда. Но я постараюсь. Я уже уничтожил тюрьму. И снес полгоры. Той, где Убежище. Едва, говорят, не разбудил вулкан. Но я думаю, врут. Просто все испугались. – Чего испугались? – АРХИМЕДа, – ответил Эндрю. – Я обещал другу не использовать эту штуку против людей. И я не использовал. Сам – ни разу. Но это обещание я нарушу. Обстоятельства изменились. Ты, кстати, Макиавелли читал? Рене с помрачневшей рожей потупился и ничего не сказал. – А на что вы надеялись? – тихо спросил Эндрю. – Что я просто забуду, да? Что ничем не отвечу? Вы правда на это рассчитывали? – Хочешь отыграться – отыгрывайся на мне. Я же за этим здесь? – Рене понизил голос. – Меня поэтому двое суток тут на стуле держали? А дальше что? По порядку пойдем? Тоже растянем дней на шестнадцать? Это, я скажу тебе, хренов рекорд. Ты меня измотал. Я сам чуть не умер. Спал раз в трое суток и жрал раз в два дня. Уже начал подумывать тихо грохнуть тебя… Эндрю, сглотнув, сжал челюсти и кулак. – Ладно, все, я молчу. Но слушай. Просто скажи. Я хоть чуть-чуть был близок? Что-то пакостно заскреблось в горле. – Нет, – Эндрю сглотнул еще раз. Соль на языке. Соль и медь – привычная, неизменная, тошнотворная. – Правда? Странно. А почему? – Не знаю. Не работало. Наоборот только. – Не может быть. Со всеми работает. Просто кому-то везет раньше времени умереть. С тобой я был ограничен в выборе средств, но вот если бы… – Хватит. Не провоцируй. Я уже один раз сломал тебе скулу, – голос-предатель дрогнул. – Скулу? Да ты мне полрожи снес. Еле собрали. До сих пор жевать больно и в глаз отдается. Удар у тебя, конечно… И скорость. Просто щелкнуло в голове, да? – издал пальцами мерзкий звук. Вместе с ним звякнули ремешки, их звон иглами впился в мозг. – Я слышал, как щелкнуло. Часто щелкает? И, наверное, из-за всякой херни? Спишь плохо, кошмары снятся. Иногда мерещится наяву? У тебя лоб сейчас мокрый, зрачки на полглаза. Не заикаешься, но блевать, кажется, снова вот-вот начнешь. И это сколько уже?.. Месяц прошел? А знаешь, как это называется? Я, когда еще с беженцами возился, в одной книге читал… – Это называется «Еще слово – и я сломаю всю твою рожу». Тогда сам будешь жрать через трубку. Эндрю встал. Слишком резко – нога зацепилась за ножку стула, качнуло. Пропорции комнаты исказились и расплылись, воздух превратился в картон, свет загустел, часы оглушительно грохнули. Тело снова стало неуправляемым и чужим. – Подожди, – устало окликнул Рене. – Я так и не понял. Зачем твой номер два заходил? – Что? – Эндрю попытался мысленно проложить маршрут в пять шагов до двери. – Какой еще номер два? – Ты – номер один. Он – номер два, – отстучал ногтями по столешнице какой-то короткий ритм. Загнать бы иглы под каждый его чертов ноготь. И ток по ним пустить. Часа на четыре, как ему нравится. – Октавий? – Точно. – Когда? – Дрожащую руку Эндрю спрятал в карман пиджака. – Дня… три назад. Если я ничего не путаю. – Чего хотел? – Спрашивал, кто я такой. И что-то еще про полковника. Про войска. То, что обычно спрашивают у военнопленных. Но без особого интереса. И только словами. Странно. – И что ты ответил? «Тик-так», – с ледяной издевкой напомнили о себе часы. Тихо напомнили в этот раз. Надо распорядиться, чтобы в следующий визит, если он будет, их убрали отсюда. – А он тебе не говорил? Вы совсем не общаетесь? Стой, ты уходишь? А как же убить меня? Эндрю сунул ключ-карту в считыватель. Попал не с первого раза. – Да просто возьми и прикончи. Тебе же самому легче станет. Я не о тебе беспокоюсь. У тебя тут армия, власть. Ты в таком состоянии дел натворишь – сам потом пожалеешь. Эндрю… – Для тебя я мистер Нолан, мудак. – Да черт тебя подери, мистер… Дверь закрылась, обрубая слова. От поста охраны уже резво шагала Диксон, умудряясь не глядя не наступать на стыки бетонных плит. Когда приблизилась, Эндрю протянул ключ-карту, предварительно вытерев ее о штаны: – Еще сорок восемь часов. Не кормить. Медицинская помощь не требуется. После чего уже известным маршрутом поспешил к туалету.

***

В начале декабря, дождавшись сообщений от разведчиков в Калифорнии, Эндрю в третий раз использовал АРХИМЕД. Спустя сутки, заночевав в Новаке, повторил с новыми координатами. К этому времени неприступное Убежище все же вскрыли и доложили с печалью в голосе, что следов полковника Гальярдо и его людей среди древних скелетов не обнаружено. Эндрю совсем не расстроился. Наоборот. Так было даже лучше. Пусть ублюдок живет. Пусть слышит грохот ярости Марса с небес, пусть вдыхает дым с ароматом сожженной плоти. Жаль, посмотреть не сможет на то, как мистер Нолан держит каждое свое обещание. А еще через несколько дней, утром, пришел Октавий – мрачный, серьезный, с побледневшим рубцом. Эндрю принял его на кухне – там располагался огромный стол, на который удобно легли карты соседних штатов. – У меня, – сказал Октавий, – к тебе будет вопрос. Вернее, просьба. И я надеюсь, что ты ответишь согласием. – Выкладывай, – Эндрю по-хозяйски занялся кофемашиной. – Я тебя прошу… Я прошу позволить мне самому принимать решения по Калифорнии. Кофемашина зашумела и выплюнула капельку кипятка. Эндрю раздраженно смахнул ее с руки и слишком поздно понял, что встретил Октавия без одежды с длинными рукавами. – Ты и так их принимаешь. А разве нет? – Да, но… Речь и о твоих решениях тоже. Кофемашина снова плюнула кипятком. В этот раз обильнее – что-то засорилось, застряло в сопле. Эндрю, скрипнув зубами, потер задетое каплями место. Жжется. – Мне нужно право вето. И право на решающее слово. Позволь мне самому… – Нет. – Я прошу тебя. – Я уже сказал. Нет. Что с севером? Есть новости из Калиенти? Кофемашина с надрывным скрежетом исторгла брызжущую струю. – Эндрю, послушай… – Да еб твою мать! Хрипящая кофемашина, обильно расплескивая коричневый кипяток, пролетела через всю кухню и врезалась в стену. Развалилась на части, осыпалась дребезжащим ломом. Умолкла. – Вот поэтому, – прозвучало в вязкой утренней тишине, – я и хочу… – Я ему обещал. – Эндрю рухнул на стул. С досадой заметил, что кофе попал на карты. – Я обещал Гальярдо, что уничтожу их. Всех. Никому не позволю выжить. Я обещал ему, что будет война. Я предупреждал его. Я обо всем его предупреждал. А он меня не послушал. – Эндрю, там гражданские. – Там. А не здесь. Если они, – указал пальцем, – там… Значит, они с Сопротивлением. – Но ты же знаешь, что это не обязательно так. Ты… – На кой хер ты к нему ходил? У тебя слишком много свободного времени? Октавий неспешно прошел к столу, сел, поправил сползшую с края карту: – А на кой хер ты его сюда притащил? Почему он до сих пор жив? Почему ты мне не сказал ни слова? Я от новых центурионов узнал, что в тюрьме взяли палача. И что ты даже Джеку Сандерсу запретил его трогать. – Да. Это личное. – Я только от тех центурионов узнал, в каком виде тебя нашли. И что Сандерс был в курсе, что планируется твое похищение. Он мог предупредить, он мог предотвратить. Но он позволил этому произойти, использовал тебя без твоего ведома и разрешения… – Он думал, все получится намного быстрее. – С огромными рисками. – Неделя, а не двадцать четыре дня. – Он думал? Мать его… Так. Хорошо. Он – думал. Гальярдо командовал. Палач пытал тебя. Эти люди виноваты перед тобой. Эти люди, а не… – Тебя контузило под обстрелом? Ты из-за этого стал сентиментальным? – А какого черта с тобой произошло? Убей его, – Октавий подался вперед, навис над столом, уронив сжатые кулаки на карту Юты. – Этого Рене или как его. Сделай с ним все то, что он делал с тобой. А потом убей. Вот и все. Это правильное решение, и никто тебя не осудит. – Да мне насрать, – сказал Эндрю, – осудят меня или нет. Я давно превратил бы его в обезумевший от боли обрубок… если бы видел в этом хоть какой-нибудь смысл. – Смысл? Но… – Я сломал ему скулу. И все, что там к ней прилагалось. Я велел Диксон держать его пристегнутым сорок восемь часов. И я не ощутил ни капли удовлетворения. Мне просто… все равно. Я представлял, как втыкаю в него эти сраные иглы. Как ломаю ему кости, бью током и жгу огнем… И ничего. Вот здесь, – Эндрю толкнул себя в грудь, – ничего. Только тошнит. Наизнанку всего выворачивает. Поэтому… пусть пока сидит. Я буду рассказывать ему, как идут дела в Калифорнии. – Эндрю… – Если когда-нибудь я снова исчезну, а потом буду из плена какие-то приказы тебе отдавать… Не слушай. Шли меня к черту сразу. А я буду их отдавать, потому что второй раз.… Второй раз я такого не выдержу. Даже пытаться не стану. – Я понимаю, но… – Нет. Не понимаешь ты ни хера. – Я могу представить… – Не можешь. И мы закончили этот разговор. Просто слушай, что я тебе говорю. И делай. Свободен. Вечером этого же дня он, собравшись с духом, вызвал к себе Нису. Вместе с ней, активировав еще один лифт через запароленный терминал, спустился вниз – в полутемный загадочный бункер с пыльной каталкой, разобранной кроватью и автодоком, способным на удивительные чудеса. – Знаешь, как с ним обращаться? – Кое-что знаю, – ответила Ниса. – Но если что-то сложное… – Нет. Косметическое. Надо убрать… – отхлебнул скотча прямо из бутылки, которую прихватил с собой. – Надо убрать кое-что. Много чего. Я сам не смогу. Уже пробовал. – Мистер Нолан, а.… – Я просто лягу. И закрою глаза. Попытаюсь лежать спокойно. А ты включишь эту херню. Лазер и что там еще надо. И проследишь, чтобы все было в порядке. – А как же анестезия? – А… – ухмыльнулся. – Точно. Сейчас. И сделал несколько больших глотков. С последним в голове наконец зашумело. Продолжать было рискованно: еще пара глотков – и сводящая нутро тошнота приведет к закономерному результату. – Теперь ни слова не говори. Поняла? Молча разделся до трусов, кинул одежду на кровать. Подтащил к автодоку каталку. «Не беспокойтесь, мистер Нолан, все будет…» – Блядь, – прошипел. Зажмурился, несколько раз вдохнул и выдохнул, гася набирающий силу озноб. – Мистер Нолан… – Молчать. – Заставил себя вскарабкаться на каталку. – Давай, начинай.

***

Пока работал почти бесшумный, очень бережный автодок, Ниса все-таки выбрала момент и сказала, что Тереза и Анита Бланко покинут Нью-Вегас через два дня. Мистер Нолан жив и здоров, и они отчаялись добиться его аудиенции. А значит, им больше здесь делать нечего. Эндрю не говорил с ними. Ни с ними, ни с доком. Ни единого слова с момента освобождения. Он даже не знал, что они в Ниптоне до сих пор. Выбросил из памяти, вычеркнул из актуальной картины мира. Но Ниса сказала – и пришлось собираться в путь. Потому что еще чуть-чуть – и станет слишком поздно, как нашептывал не в шутку обеспокоенный внутренний голос. В Ниптон Эндрю и охрану доставил стремительный винтокрыл. В городе места под посадку не нашлось – приземлились близ военного лагеря. Он раздался в размерах, оброс вышками, заборами и знаменами. Чернели под хмурым небом ряды палаток, сновали солдаты, лаяли псы. Мимо клиники Эндрю прошел, даже не взглянув на нее. Сунулся в дом к Терезе – пусто. Бросив охрану снаружи, рванул в ратушу, сразу на третий этаж. С Терезой столкнулся в коридоре – она с кем-то беседовала. С какой-то невзрачной женщиной средних лет. – Энди? Боже мой… – Оставь нас, – бросил Эндрю округлившей глаза незнакомке. И снова Терезе: – Надо поговорить. – Ты не хотел говорить. Я же пыталась. И Анита тоже. Ты знаешь, что мы уходим послезавтра? Она хотела… – Она уходит. Ты остаешься. Я знаю, – процедил, увидев испуг на лице. – Я все понимаю. Но ты мне нужна. Я не знаю, что это за дерьмо… Но я не справляюсь с ним. Совсем не справляюсь. Только хуже становится. – Энди, что… – Шестнадцать ебаных дней. Найди способ стереть их из моей памяти. Полностью. Ты же должна уметь. Ты же врач. Найдешь способ – и тогда уходи. Время есть, Сандерсу сейчас не до тебя, уж поверь мне. – Послушай, но… – Можешь делать записи. Делай что угодно, но, блядь… Он поднял руки. Они дрожали. Даже сжатые в кулаки, не переставали дрожать, и эта дрожь, разбегаясь по телу, обрывала дыхание. – Господи, – сказала Тереза. – Давай, за мной. Расскажешь мне обо всем. И быстрым шагом направилась к кабинету.

***

– У вас база в горах Санта-Роса была. Больше нет. Пальцы, отбивающие монотонный ритм, замерли на миг. И продолжили. – И в Ланкастере тоже. Брови дрогнули, складка между ними сделалась глубже. – Войска Легиона у границ Орегона и в Бахе вступили в Альянс. Я предупреждал, – Эндрю внимательно смотрел за реакцией. – Предупреждал, что от вас и кровавого пятна не останется. Что теперь скажешь? Короткое, мрачное «ничего». – Вы проиграли эту войну. Вы с самого начала ее проиграли. И безвозвратно упустили свой шанс договориться со мной о мирном решении. Оно того стоило? – Ты все равно… Ты не убьешь там всех. – И что же мне помешает? – Совесть. И здравый смысл. Ты не такой человек… – Да ни хрена ты обо мне не знаешь. Я и раньше уже убивал. В Легионе. Женщин, детей, стариков… – Это не было твоим решением. Ты выполнял приказы. – Неужели? До тебя, блядь, дошло наконец? Хотя ты и раньше знал. Раньше понимал. Уж ты-то – точно. Но это ничего не меняет, да? Часы убрали. В комнате для допросов было тихо, как на древнем военном кладбище. Влажные пальцы нервно поглаживали книжный корешок под столом. – Ты что-то имеешь против меня лично? То есть… Ладно. Иначе спрошу. Тогда, в октябре, ты что-то имел против меня лично? – Нет. Против тебя лично – нет. – Уотсон пыталась меня убедить, что ты не плохой человек. – Когда? – вскинулся Рене. – Тогда, – качнул головой Эндрю. – Где-то между горелкой и вырванными ногтями. Она говорила, что ты не плохой человек. Защитить тебя пыталась. От меня. Можешь себе представить? – Вряд ли у нее получилось тебя убедить. – Вовсе нет. Я ей поверил. До сих пор верю. Я знал многих весьма неплохих людей. И они тоже делали вещи, которыми потом не гордились. Или просто, – пожал плечами. – Делали, потому что таков был приказ. Они были орудием в чужих руках. И верили, что действуют во имя достойной цели. – А так всегда, – ответил Рене. – Так на любой войне. Но ты прав, это ничего не меняет. Снова принялся отбивать пальцами ритм. Глухой, однообразный, взамен тикающих часов. – Мне доложили, ты удавиться недавно пытался. Не получилось? – Да как же, получится тут. У меня, наверное, у одного тут камера с огромным окном и круглосуточным наблюдением. Даже на толчок по-человечески не сходить. Слушай, – склонился над столом, – ну это же я во всем виноват. Я виноват – отыграйся на мне и успокойся. Это я причинил тебе столько боли, сколько ты не смог вынести. Сломался, но при этом… – Ты меня не сломал. Ты дыру во мне проковырял. Знаешь… такую, где дна не видно. И как тебе? Нравится результат? – Не нравится. Ты не в себе. У тебя… – Я знаю. Из-за этого еще один неплохой человек застрял тут, рискуя собственной жизнью. Она сказала… – Эндрю пощелкал пальцами. – Черт, я забыл. Это что-то сложное, связанное со стрессом. Подскажи, ты наверняка знаешь. – Посттравматическое стрессовое расстройство. Я много об этом читал. Давно, еще когда… – Вот да, – кивнул Эндрю. – Оно. Мы над этим работаем. Скоро все будет в порядке. А ты пока оставайся здесь. Я буду заглядывать иногда. Делиться с тобой новостями. Это куда интереснее, чем резать тебя на куски. – Эндрю… – мотнул головой. – Мистер Нолан… Ну, черт тебя подери, ты… – Читать любишь? Знаю, что любишь. Читал много умных книг. Держи еще одну, – выложил на стол, подвинул к барабанящим пальцам. – Это что? Библия? – с явной иронией. – Да. Что-то вроде нее. Макиавелли. Поначалу кажется, что смертельно скучно, но потом затягивает. – И о чем она? – О том, как руководить страной. Как стать правителем… которым я не хотел становиться. Но, благодаря вам с полковником, я пересмотрел кое-какие личные устаревшие правила. Можешь открыть, взглянуть. Встал и будто во сне потянулся – чужими подрагивающими руками – к кожаным браслетам. Расстегнул один. Следом – второй. Посмотрел, как Рене с наслаждением растирает запястья. Ни одного кольцевого шрама. – Это смело. И не боишься, что я сейчас выкину что-нибудь? – Попробуй, – предложил Эндрю. – Только имей в виду: я тебя по стенке размажу, но не убью. Как бы тебе ни хотелось обратного. – Жрать через трубку, – вздохнул Рене. – Да, это я помню. Потянулся к книге, приподнял ветхую обложку: – Две тысячи шестьдесят первый год. Ужасно старая. Вот-вот рассыплется. – Постарайся, чтобы не рассыпалась. Обращайся аккуратно. Когда прочитаешь – вернешь.