Звезды на дне колодца

– Скажу вам правду, друзья мои. Постыдную правду. Эту идею я подсмотрел в одном старом-престаром голофильме, название которого давно вылетело из головы. Я долго ждал возможности воплотить ее в жизнь. Согласитесь, мои дорогие слушатели, что за все минувшие годы у нас не было ни одного достойного претендента на беседу в прямом эфире. А может, все же стоило генерала Оливера?.. Или мистера Хауса? А может, самого легата Лания пригласить? Не-ет, друзья мои, я всего лишь диджей, а не герой. Поэтому долгие годы терпеливо ждал гостя, который не прирежет меня прямо за моим рабочим столом. И я счастлив… Мы все счастливы, что он согласился на это… Знаете такое слово – «ин-тер-вью»? Мистер Нолан, а вы знаете такое слово? Эндрю склонился над микрофоном. – Знаю, – негромко в него сказал. И добавил: – Приветствую всех жителей Нью-Вегаса и окрестностей. – И не только, мистер Нолан! – потряс двумя подбородками дородный седовласый диджей. – Ваш голос услышат жители Калифорнии, Юты… Возможно, и Аризоны. Если, хм, смогут правильно настроить приемники. Итак, это мое первое – и очень надеюсь, что не последнее, – интервью. Я весьма волнуюсь, поэтому прошу простить меня за промахи и заминки. – Ничего. У меня тоже первое. – Прекрасно, тогда… Давайте сразу к делу? Ни для кого не секрет, что людей сейчас больше всего волнует ваша военная кампания в Калифорнии. Нельзя не упомянуть, что начали вы ее весьма решительно, если не сказать жестко. После продолжительного затишья ваши – и я специально говорю «ваши» – войска в конце октября минувшего года уничтожили значительную часть линии обороны противника. Или как это правильно называется? Прошу простить меня, я не солдат. В любом случае, что-то произошло на юге нашего солнечного соседа, и это стало началом полномасштабных военных действий. Что именно там случилось, мистер Нолан? – Подразделения Легиона из Аризоны прорвались сквозь огневой заслон. Уничтожили почти целую минометную батарею и проделали критическую брешь в обороне противника. – И что же послужило для них толчком? – То, что меня взяли в плен. И держали в заложниках. – Почти месяц, если не ошибаюсь? – Двадцать четыре дня. – И что же случилось за эти двадцать четыре дня, что повлекло за собой такой резкий, жесткий, даже жестокий ответ со стороны Альянса и Легиона? – Полковник Орсон Гальярдо, лидер Западного Сопротивления, пытался заставить меня сдать Альянс. Все наши военные и политические позиции. Я отказался. – То есть от вас требовали… – Меня пытали шестнадцать дней. Я не сдался. Потому что Альянс… это не просто куча солдат в разной форме. Это мое детище. Я с усилиями, теряя… многие важные вещи, теряя друзей, создавал его больше года. И удерживал шестнадцать дней. Это мое наследие, самое дорогое, что у меня есть. И поэтому каждый, кто на него покусится, заплатит за это. Диджей зашуршал листами – список вопросов на них впечатлял. Эндрю, отстранившись от микрофона, глотнул воды, переглянулся с Дантоном, который тоже захотел поприсутствовать. – Слышали, друзья мои? – пробасил диджей. – Если слышали, запомните эти слова. Слова нашего лидера. Слова настоящего лидера, и я клянусь, что сейчас никто из его людей не держит ствол у моего затылка. Эндрю прыснул, прикрыв рот рукой. – Мистер Нолан, – перешел к следующему вопросу диджей. – В начале этого года… Если не ошибаюсь, это произошло в феврале… Вы смягчили свою позицию и объявили о добровольной эвакуации гражданского населения Калифорнии. – Верно. – И что вас побудило к такому решению? – Совесть, – ответил Эндрю. – И здравый смысл. – Не секрет, что это ваше решение вызвало мощный общественный резонанс. Вы заявили о готовности принять тысячи беженцев, предоставить им все необходимое. Но ваш народ спрашивает: хватит ли этого необходимого на всех? – Пока же хватает. И я прошу никого не беспокоиться. Просто доверьтесь мне. Эти люди не станут существовать за наш счет. Заводам, фермам и всем прочим… структурам нужны работники. Армии нужны солдаты, специалистам – ученики. Да, в эти месяцы всем будет нелегко, но при поддержке Юты, восточных штатов и северных территорий Невады мы продержимся и выстроим достойное будущее. – Это понятно, но… – откашлялся диджей. – Скажите, что же случится с теми, кто откажется добровольно эвакуироваться? – Это их собственное решение. Ответственность за его последствия я снимаю с себя. Он сделал еще глоток, а диджей, сжав бумажки, склонился к самому микрофону: – Я обращаюсь ко всем мирным жителям Калифорнии. Я надеюсь, что вы услышали и поняли эти слова. Пауза, во время которой Эндрю опять переглянулся с Дантоном. Тот взмок, все время утирал лоб и, кажется, нервничал куда больше, чем мистер Нолан и диджей вместе взятые. – Итак, мистер Нолан! Очередной вопрос… За стенами радиостанции набирал силу апрель. Сочный, зеленый, традиционно жаркий. В этом году настоящий пустынный зной пришел позже, чем его ждали, позволил налиться соками деревьям и траве, дал людям время обильно засеять поля, запастись водой впрок и подготовиться к наплыву беженцев. История замыкалась. Стягивалась в кольцо. – Мистер Нолан, вам наверняка известно, что всех крайне интересует сокрушительное оружие, которым вы располагаете. Речь, разумеется, о вашем божественном, как его называют, луче. Что это такое? Вы не поделитесь с нашими слушателями? – Это секретная информация. – Но, мистер… – Следующий вопрос. Дантон, одними глазами спросив разрешения, закурил возле пустого оконного проема. Перебросился парой коротких, негромких слов с кем-то из телохранителей, которых Эндрю оставил снаружи. – Задавая следующий вопрос, я сильно рискую, мои дорогие слушатели. Но не задать его не могу. Ведь… – Ты ничем не рискуешь, – сообщил Эндрю сразу на несколько штатов. – Спрашивай. – В общем… – замялся диджей. – Мистер Нолан, еще в конце прошлого года прошел один весьма таинственный слух. Неизвестный источник утверждал, что ваше прошлое связано не только с далеким Вайомингом. Он утверждал, что знал вас в те времена, когда вы были ни много ни мало, а воином Легиона… Тогда еще Легиона Цезаря. Эндрю едва вслух не расхохотался, вспомнив тот «неизвестный источник». Встретившись с ним, он действительно хохотал – до выступивших слез и до охрипшей глотки. Был вынужден сделать пару глотков воды, прежде чем смог говорить нормально, а лицо подергивалось и болело, веселая истерика щекотала язык и нос. – Вы проигнорировали этот слух. Но он не исчез, люди до сих пор перешептываются. Так, может, сейчас вы дадите какие-то комментарии? «Ну да, ну да, – сказал тогда «источник». – Тебе, конечно, охуеть как смешно». – Например, какие? – спросил Эндрю со всей серьезностью. По роже обернувшегося Дантона все комментарии можно было прочесть. – Ну… – протянул диджей и тихо почесал свои подбородки. – Самые простые. Это правда или нет, например? – Правда, – ответил Эндрю, и глаза Дантона округлились, сигарета в пальцах застыла. – То есть… Подождите, вы сейчас… – Это правда, – повторил Эндрю, придвинувшись к микрофону. – Но также правдой является то, что я, прослужив в Легионе девять лет, оставил его и посвятил себя помощи беженцам в Нью-Лимане. Правда, что я пришел сюда как миссионер. Правда, что я стремился помочь людям. И я помог им. Вот это все – правда. Задавай следующий вопрос. Диджей уставился в свои исписанные бумажки. Эндрю ободряюще кивнул ошеломленному Дантону и откинулся на спинку стула. – Я даже не знаю. После такого какие вопросы еще задавать? Друзья мои, – обратился к микрофону. – Надеюсь, вы все еще с нами? Мистер Нолан явно настроен на очень откровенный, искренний разговор. Поэтому спросим его о том, что волнует сердца многих дам? Мистер Нолан, как насчет вопроса о личной жизни? Эндрю усмехнулся: – Почему бы и нет? Валяй.

***

Карта Калифорнии на бумажном клочке напоминала кусок омлета. Наверное, думал Эндрю, это потому, что не вышло нормально поесть с утра. Два долгих перелета накануне отняли много сил. Он, уже не опасаясь вражеских зениток, побывал возле Хаба, где его приветствовали дружным хором и салютовали смешанные войска, а затем отправился в очередную тюрьму – и там, прожигаемые знойными апрельскими лучами, перед ним на коленях стояли десятки военнопленных, а центурион с каким-то труднопроизносимым именем спрашивал, как с ними поступить. Вернувшись в Нью-Вегас за полночь, Эндрю смертельно устал, но все-таки зачем-то набил желудок заждавшимся ужином. А наутро и чувства голода не было, но зато теперь… Теперь чертова Калифорния напоминает омлет. И это хорошо. Это значит, аппетит восстановился, как и обещала Тереза. – Смотри, что я тебе принес, – Эндрю кинул карту на стальной стол. – Видишь красные линии? Как думаешь, что это? – Давай без загадок. – Как скажешь, – согласился Эндрю. – Вот эти территории, – обвел пальцем, – мы уже освободили. От вас. Почти весь округ Керн. С севера легионеры уже подошли к столице. Что думаешь? За четыре месяца не самый плохой результат? Уселся на стул, позволяя пристегнутому Рене вдоволь налюбоваться «омлетом». – Еще несколько месяцев, – сказал Эндрю, – и вся Калифорния будет моя. Она уже моя. Знаешь, такой лоскут жаркого… «…омлета». – …одеяла. Осталось лишь вывести с него паразитов. – И как ты только ночами спишь? Лицо Рене похудело за пять месяцев в заточении. Даже подбородок стал чуть менее квадратным и внушительным. И взгляд – всегда спокойный, внимательный и живой – потух. В нем появились растерянность и смирение. – Неплохо, – ответил Эндрю. – Куда лучше, чем раньше. Иногда даже получается проспать целую ночь. Мой психотерапевт очень довольна прогрессом. Спасибо, что поинтересовался. Знаешь, зачем я сегодня здесь? – Без загадок. Эндрю покачал головой: – Ну, нет. У меня для тебя как раз загадка. Вернее, задачка. Такие ты любишь. Смотри. Вот здесь, – ткнул пальцем в точку на карте, – я обошелся без АРХИМЕДа. Мои войска накрыли всю вашу подземную базу. И заодно взяли в плен двух ваших командиров и еще пару десятков солдат. Это до кучи к тем, которые уже были. Некоторых допросили. Выжили… Ну, скажем так: не все. А вот вашего гребаного полковника не нашли до сих пор. Мне, конечно, хочется верить, что он угодил под мой луч, но ходят слухи, что он все еще жив и откуда-то пытается по привычке командовать. – Просто остановись, – пробормотал Рене. – Я остановился. Не могу же я и впрямь бить наугад по всей Калифорнии. Или могу? Знаешь, я об этом раньше не думал. Подумаю. Но я уверен, что кто-то из них, – постучал пальцем по карте, – в курсе, где этот ваш полковник скрывается. Знаешь, в чем проблема? Они не говорят. Рвут себе вены, откусывают языки… А у некоторых этих языков и с самого начала не было. Тех, кто еще на что-то годится, держат связанными и с такой штукой во рту… Да, – улыбнулся. – Как раз с такой штукой. В общем-то, в чем вопрос. Как заставить их говорить? Как заставить говорить людей, которые убивают себя в плену? Давай, подскажи. Поделись своим ценным опытом. Рене взглянул прямо. Утомленно произнес: – Пошел к черту. Эндрю совершенно внезапно понял, что у него-то самого язык до сих пор на месте. – Я так и думал, – кивнул. – А зря. Парням из Легиона не терпится продолжить допросы. А ты и сам знаешь, как они работают, да? Шумно, грязно, небрежно. Люди часто дохнут быстрее, чем успевают хоть что-нибудь рассказать. А у тебя есть какие-то свои секреты? Есть, я же знаю. Ты наверняка в какой-нибудь книжке читал… Кстати, я чуть не забыл. Я тебе имена этих пленных принес. Сейчас зачитаю, может, узнаешь кого-нибудь. Полез в карман, достал измятый листок. Развернул его неторопливо, устроился на стуле поудобнее: – Эндрю Фостер… Надо же, с первой строчки тезка. Меган Браун, Рори без фамилии… Тут отмечено, что он гуль. Дальше: Пабло Фернандес, Анна… – Хватит уже. – В смысле? Я только начал. Тут еще полтора десятка имен. И это только последние. Может, конечно, уже половины и нет в живых… – Что ты делаешь? – Пытаюсь тебе объяснить, – Эндрю положил лист на стол, развернул на сто восемьдесят. – Объяснить, что по твоей вине будет страдать один… может, двое из этих людей. А может, все сразу. В первом случае остальные быстро умрут. Во втором быстро никто не умрет. А закончатся эти – возьмем следующих. Рене будто сдулся, осел на стуле: – Зря полковник запретил тебя убивать. – Напоминаю, – отчеканил Эндрю. – Я к вам в гости ни хрена не напрашивался. Я предлагал мирные решения. Я не нападал на вас. Я пытался от вас защититься и защитить других. Еще вопросы? Претензии? Нет? Тогда возвращаемся к этому, – снова постучал пальцем. – Один-двое – или все? Выбирай. – Чего ты хочешь? Я не понимаю. – Поработай на меня. Для меня. – Пошел к черту. – Да? Хорошо. Но учти: пара десятков их только на этом листке. А в тюрьме – я вчера там был, кстати, – их больше семидесяти… Стой-ка, – изобразил просветление. – Может, ты и сам в курсе? Я как-то уже спрашивал, ты сразу не вспомнил. Но, может, посидел и подумал, а? Ты же у полковника явно на особом счету был. Где он может скрываться? Взгляд Рене застыл в одной точке. Где-то между «омлетом» и исчирканным именами листком. На правом запястье Эндрю разглядел кляксу свежего шрама, выползающую из-под ремня. – Я мог бы тебя разговорить. Знаю кучу относительно безвредных, но чертовски эффективных способов. Но это даже вполовину не так интересно, как… просто болтать с тобой. И новостями делиться. – Просто убей меня. Пожалуйста. Мать твою. – Надо же. Теперь ты меня умоляешь о смерти. Какая ирония. А я ведь тебя даже пальцем не тронул. Ну, не считая этой херни с лицом. Есть другая идея. Хочешь взглянуть, как работают твои коллеги из Легиона? Семьдесят пленных. Очень долгое, громкое шоу. Я могу организовать. Тебе, как профессионалу, наверное, даже смотреть будет… больно. Рене закрыл глаза, судорожно сглотнул. – Теперь тебя тошнит, да? И как ощущения? – Я так понял… извинения ты не принимаешь. Эндрю звонко расхохотался, эхо отлетело от бетонных стен. – Извинения? Да за что? Я ведь даже почти не злюсь на тебя. Ты приказ выполнял. С кем не бывало? Знаешь, у меня есть… один человек. Настоящий психопат. В буквальном смысле, мой психотерапевт с ним знакома. Помнишь шрамы от розочки? Это со мной сделал он. Стресс снимал. У каждого же свои способы. Он мне и кости когда-то ломал. Пугал меня до чертиков, обзывал ничтожеством, идиотом… А еще он очень крепко подставил меня. Использовал. Мне совсем не понравилось. Но я на него не злюсь. Потому что понял: нет смысла злиться на того, кто действует исходя из своей природы. Это все равно что злиться на шавку, которая ссыт на фонарный столб. И нет смысла злиться на того, кто выполняет приказ, уверенный, что это во благо. И на дебилов тоже. Тут, к слову, недавно один дебил… – Если не злишься, на хрена издеваешься надо мной? Эндрю посмотрел на пустую стену и понял: часов ему не хватает. Надо попросить их вернуть. Он может теперь выносить «тик-так» без ощущения, что кишки вот-вот полезут через горло, выдавленные паническим ожиданием. – Я не знаю, – ответил честно. – Я не злюсь. Но и простить не могу. Это что-то внутри. Будто инстинктивное. Непреодолимое. Кроме того… Ты ведь и не раскаиваешься ничуть. Рене промолчал, лишь облизнул сухие губы. – Думаешь, я чудовище. Думаешь, я заслужил. Ты еще надавил бы чуть-чуть – и сломал бы. И тогда все сложилось бы совершенно иначе. А я не чудовище, – Эндрю откинулся на спинку стула, провел пальцами по столу, оставляя едва заметный след. – Да, тогда я здорово психанул. Погибло много людей. Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя, но я все-таки сделал это. Два месяца назад я объявил эвакуацию гражданских из Калифорнии. Армия поспособствует. Я предлагаю кров, работу, еду. Когда мои войска захватят весь восток штата, они предложат остаткам ваших сдаться. И тем, кто сдастся, сохранят жизнь. А тому, кто сдаст полковника, уготовано место на небесах. Я это точно знаю. Отремонтированные, отлаженные Терезой внутренние часы отсчитали почти минуту, прежде чем Эндрю понял, что ответа не будет. Поднялся и открыл дверь: – Заходи. В комнату для допросов неспешно вошел Джек Сандерс – сегодня Эндрю впервые с Разлома увидел его облаченным в тактический бронежилет. Рене выпрямился, звякнув браслетами, уставился в недоумении. – Шавка, ссущая на фонарный столб? Лучше ничего не придумал? – Извини, – Эндрю прикрыл улыбку рукой. – Первое, что на ум пришло. У тебя отличный слух. – Благодарю, не жалуюсь. – Представить? – предложил Эндрю. – Не надо, – бросил Рене. – Знакомы уже. И дальше что? – Мне уйти? – Да, мой мальчик. Минут на двадцать. – Его мальчик? – Рене фыркнул, замотал головой. – Срань господня, я даже… знать не хочу… – Этот молодой человек мне как сын, – спокойно пояснил Сандерс, устраиваясь на стуле. – А он, – Эндрю перехватил взгляд Рене, – мне как отец. Я вас, идиотов, и об этом предупреждал. А вы не слушали. Я буду в холле, – повернулся к Сандерсу. – Или в конференц-зале. Когда закончишь, найди меня там. И, пожалуйста, соблюдай наш с тобой уговор. Передал ключ-карту и вышел. В этот день Эндрю узнал, что Вероника Диксон добровольно оставила пост. Связано это было с интервью, которое радиоволнами разнесло на несколько штатов, или нет, даже Васко не смог сказать. Сообщил лишь, что Диксон собрала свои вещи, поблагодарила всех за отличную работу, покинула участок и затерялась в толпе. Эндрю прислушался к себе и удивился, как же порой привязываешься к мимолетным, ничего не значащим для твоей жизни людям. – Она на тебя досье приличное собрала, – делился Васко, притащив в конференц-зал две бутылки охлажденного пива. – Что с ним делать? – Что хочешь, – Эндрю сделал глоток и почувствовал, как газы защипали голодный желудок. – Там интересные вещи есть. – Мои ответы по радио слышали все. Не думаю, что у Диксон хоть что-то компрометирующее осталось. – И то верно, – признал Васко. – Мне б теперь кого-нибудь на ее место… – Поспрашивай в лагерях. В Хабе когда-то была полиция, кто-то мог выжить. Вдруг повезет тебе? – Так, как с Вероникой, – вздохнул Васко, – вряд ли уже повезет. Они пили пиво, болтали о мотоциклах, беженцах и милосердной поздней весне. Васко рассказывал: что Кирстен – девчонка, которую Эндрю когда-то вытащил из ИУ, – теперь заправляет «Ковбоем» и вроде довольна жизнью. Сетовал, что ему так и не удалось склонить Токервиль к вступлению в Альянс, но зато он узнал, где находятся склады с серьезным вооружением. Эндрю в свою очередь беспокоился: из-за того, что войска Аризоны массово перебрасываются на запад, все беззащитнее и уязвимее выглядит восток. Север тоже прикрыт недостаточно хорошо, Октавий и Сандерс должны решать эти вопросы совместными силами, но интуиция подсказывала, что им двоим по-прежнему лучше друг с другом не пересекаться. Эндрю проговорил с Васко не двадцать, а все сорок минут, прежде чем в конференц-зал робко сунулся незнакомый мужчина и сообщил, что мистера Нолана ожидают в комнате для допросов. Тепло распрощавшись с Васко, Эндрю поспешил туда. Рене был жив и, на первый взгляд, цел. Левая рука отстегнута. Больше ничто за сорок минут не изменилось – ни стен, залитых кровью, ни кишок, приклеенных к потолку. Только запах пота стоял – у Рене все лицо блестело. – Давай, – велел Сандерс. – Теперь ему покажи. Подрагивающий палец, занесенный над картой. Несколько секунд колебаний. – Я жду. – Здесь, – палец ткнулся в точку между Сакраменто и Рино. – Но я не уверен. – Что это? – спросил Эндрю, склонившись над столом. – Что-то вроде… выработанных шахт. В ущелье. Сверху… Да и с земли их почти не видно. Есть реактор, запас провизии, кислород… Но я не уверен. Просто предполагаю. Другие варианты мне не известны. – Выходов сколько? – Три. – Ясно, – сказал Эндрю. – Спасибо. Давай, – обратился к Сандерсу, – выйдем на пару слов. Я позову охрану, пусть за этим присмотрят. Тюремные стены опять начинали душить. Воздух сбивался комками и едва протискивался в сжатые легкие, руки потели, мерзла спина. Вместо ликования в душе – пустота и резкий, тревожный звон натянувшихся нервов. Нехорошие знаки. – Как тебе удалось? – выбравшись на улицу и дав телохранителям знак отойти, Эндрю опустился на бетонный край высокой клумбы, в которой росла одинокая, но пышная зеленоглавая пальма. – Что ты ему сказал? Втянул запах земли и аромат нагревшегося асфальта. Выдохнул. Вибрации в груди не исчезли. – Примерно то же самое, что и ты. Предложил выбирать. Добавил немного конкретики. Ты знаешь, – Сандерс, подтянув брюки, уселся рядом, – сколько изощренных казней было изобретено в древние времена? Распятие – сущие пустяки, по сравнению, например, со смертью от тысячи разрезов. Если постараться и все сделать правильно, мучения можно растянуть на недели. А если хорошо постараться – даже на месяцы, пока от человека не останется утративший рассудок, насквозь прокопченный кусок еще живого мяса. Как-то раз, когда у меня было достаточно свободного времени, я запасся мед-иксом, антисептиками и… – Господи боже, блядь, – Эндрю проглотил расползающуюся по глотке тошноту. – Без подробностей. Без личного опыта. К сути. – Мы с ним долго беседовали о разных вещах. А в конце я напомнил ему, что война все равно проиграна. И предложил выбирать. Из списка, который ты принес. Трех человек, которых я лично казню подобным образом. А если он откажется, я выберу сам. Пятерых. Я уже начал тыкать наугад в имена, когда он сказал, что я чокнутый ублюдок, послал меня на хрен и сдался. Удивительно, – Сандерс развернулся к Эндрю. – Он ведь работал не только с легионерами. В его послужном списке дезертиры, предатели, шпионы. В нем нет ни жалости к ним, ни чувства вины. Но он так трогательно беспокоится о людях, которых, вероятно, даже не знает… Как это работает? Я не могу понять. Эндрю, накопив слишком много слюны, сплюнул под ноги – темное пятно растеклось по сухому, прикрытому тенью пальмы бетону. – Надо проверить место, которое он показал. – Что делать, если Гальярдо там? Брать живым вместе с приспешниками? Эндрю поморщился: – На хер. Просто перебейте их всех. И этих, – качнул головой, – из списка. А с ним, – посмотрел на вход в тюрьму, – я все еще не знаю, как быть. Ничего не приходит в голову. – Мистер Нолан, люблю вас! – взвизгнула неизвестная женщина с той стороны, куда взгляд Эндрю сквозь спины телохранителей не дотягивался. – В таком состоянии он бесполезен, – поделился мнением Сандерс. – Да и в целом. Разве что как развлечение для тебя. Можешь доломать его до конца. Совсем немного осталось. Можешь попытаться склонить на свою сторону. Для начала скажи, что приказал расстрелять пленных повстанцев. Он знает цену быстрой смерти и будет тебе благодарен. А можешь изобретательно его убить. Все зависит от того, чего именно ты хочешь. Эндрю задумался, глядя на едва шевелящуюся остролистную тень. Слушал голоса Стрипа, музыку вдалеке, участившийся стук собственного сердца, пока оно не настучало ответ: – Проявить милосердие. – Тогда пристрели его, – сказал Сандерс и хлопнул горячей ладонью по вздрогнувшему плечу.

***

В начале мая Эндрю впервые за много лет посетил свою родину – живописную Аризону. Там, близ Флагстаффа, стоя под знаменами Альянса, выступил перед тремя тысячами солдат, часть из которых пришла со своими командирами из Колорадо. – Вам, как и мне, – говорил Эндрю, – необходимы четкие цели. В ваших глазах то же пламя, что и в моих глазах. Нужен лишь тот, кто укажет вам путь. Путь на запад. Мы возьмем его. Завершим то, что начали мои великие предшественники. Мы подчиним себе север. Стабилизируем весь восток. И мы построим империю, сильнее которой не было со времен Древнего Рима. Мне нужно лишь ваше слово. Не молчите, ответьте мне! И слушал с улыбкой, задрав голову к небесам, ощущая огонь, струящийся по напряженным нервам. Пару суток спустя ему доложили, что в шахтах к северо-востоку от Сакраменто были обнаружены и почти тут же расстреляны полковник Орсон Гальярдо и около двух десятков солдат. Не было вспышек мстительной радости или искрящегося злорадства. Даже на Сандру Эванс было уже плевать. Эндрю долго стоял перед притихшей рацией. Всматривался, вслушивался в себя, после чего сказал: «Отличная работа. Благодарю» – и вернулся к едва начатому обеду. Он несколько раз навещал Ниптон, заглядывал в Коттонвуд-Коув, который без Аниты не опустел, а наоборот – разросся. Напуганные люди из Калифорнии прибывали изо дня в день. Кто-то шел долгими маршрутами, через безопасные коридоры подальше от боевых действий, а кому-то приходилось прорываться сквозь обстрелы. Кто-то гиб под снарядами гаубиц, забредал на минные поля, родители теряли детей, дети – родителей, и в сиротском приюте на побережье был поистине огромный смысл. Там обучали будущих оружейников, санитаров, медсестер и ремесленников. Оттуда здоровые мальчики уходили служить – в обе армии, преданные единственному правителю. Эндрю знал, что многие ненавидят его. Многие боятся. Многие любят и уважают. Некоторые – даже боготворят. Культ Марса давно превратился в культ его сына, но кретины-сектанты, к счастью, лишний раз на глаза не показывались. Зато исправно поставляли патроны и комплектующие для стволов, лафеты, затворы и снаряды для гаубиц. Бесценные подношения кровопролитной войне. Закончив масштабную кампанию на севере Невады, Октавий уступил место Дантону. Тот успокоил жителей, как сумел. Наладил поставки товаров, материалов, сырья, открыл несколько новых маршрутов, задействовав всю мощь логистического наследия Лоры Дэвис. Ввел в оборот пятьдесят тысяч новых монет. Для связи с Денвером требовал собственный винтокрыл, утверждая, что где-то на Западе должна была заваляться хотя бы парочка. В конце концов, президент Кимбол на чем-то, как поговаривают, летал. Ему, Дантону, не нужен разукрашенный золотыми звездами и вечно занятый винтокрыл загадочного Анклава, его вполне устроит обычный, скромный, некогда президентский винтокрыл. А двухголового медведя, если этот медведь там все еще есть, он сам как-нибудь соскребет с борта, а то соскучился по работе руками. Дейзи Уитмен с начала весны обучала трех новых пилотов, и Эндрю желал ей дожить до конца этого сложного обучения. А там и о дополнительных винтокрылах можно будет поговорить. Одиннадцатого мая в «Лаки» снова явился Октавий. Решил лично сообщить тревожную весть: остатки Сопротивления с океанского побережья с боем пересекли северо-восточную границу штата. Заняли Город Убежища и окопались возле атомной электростанции «Посейдон 5» в Гекко. Местному населению не позволяют уйти. – Ясно, – сказал Эндрю, рассеянно перебирая голодиски со старыми фильмами. – Хитрые ублюдки, однако. Взяли в заложники мой «Посейдон». Умно. И гражданских. А это мы уже проходили. Повторяют свои ошибки. – В Гекко в основном гули. Они и в Сопротивлении есть. – Я думаю, гули у нас тоже за гражданских считаются. – И в этот раз тебя это остановит? Эндрю с секунду подумал: – Да. Это и «Посейдон». Как думаешь, что ублюдки затеяли? – Не знаю. Атаку или саботаж. Или отвлекающий маневр. Или они планируют вступить в союз с «Братством Стали». Там до Орегона меньше ста миль. А мы оттуда войска еще осенью отвели. – Дерьмо, – поразмыслив, констатировал Эндрю. – И что предлагаешь? – Тут нет вариантов. Если только не планируешь разнести из АРХИМЕДа эту станцию. Если не планируешь, то остается лишь прямой бой. Условия сложные, мы не знаем, что они задумали. К востоку от Гекко уже наши города. Они защищены, но основные войска сосредоточены в центральной части. Чтобы их перекинуть… – Сандерс тоже сейчас где-то здесь. В Вегасе или рядом, – сообщил Эндрю. – Надо втроем собраться и все обдумать. – Можно, – кротко согласился Октавий. – Но ты учти. Как только обсудим и выработаем стратегию, я убью его. – Нет, – качнул головой Эндрю. – Да. И еще как. – Пока не время. – Давно уже время. Слушай, – диван в комнате отдыха крякнул, когда Октавий склонился вперед. – Последние месяца два ты похож на себя. А помнишь, что было раньше? Осенью и зимой? Помнишь, как тебе было плохо? И сколько людей из-за этого умерло? Ты помнишь, как мы ссорились с тобой, и… – Виновные в этом наказаны. Сейчас я в порядке. – …и я был уверен, – продолжил Октавий, – что теряю тебя. Теряю лучшего, единственного друга. И все то, что мы создали. Вместе с этим я терял смысл жить. И Джек Сандерс виноват в этом не меньше, чем полковник Гальярдо. Даже больше, потому что, черт подери… – Я тебя тоже люблю, – положив диски, Эндрю рухнул рядом с ним на диван. – Правда. Искренне. Откинулся на мягкую покатую спинку, задрал голову к потолку. К обычному потолку – сероватые плиты в разводах старой побелки. Никаких видений инопланетных ландшафтов. – Мне неловко и… стыдно. За такую свою реакцию. Я не мог ее контролировать, что-то разладилось в голове. Тереза объясняла, почему все это дерьмо мне крышу снесло так, как раньше ничто не сносило. И она убедила меня даже в том, что от меня тут ничто не зависело. Просто так сработал мой мозг. Но мне… Черт, мне все равно стыдно. Извини меня за… – Я ничего не понимаю в этих вещах. Но понимаю одно: ты не виноват. А вот кто виноват, так это… Замолчал, когда Эндрю толкнул его коленом. Откинулся рядом, тяжело вздохнул. – Ладно, – сдался. – Ты прав. Ситуация с Гекко сложная. Тебе очень нужна эта атомная станция? – Да. Но проблема не в этом. На территории Невады я не хочу использовать АРХИМЕД. Но если все же использую и взорву станцию, непригодной для жизни нормальных людей станет огромная область. Десятки… Нет, сотни, а может, и тысячи миль. Я такое в одном фильме видел. Вся Невада превратится в гулей. И Калифорния. И Орегон. Или до конца жизни будут сидеть на антирадине, а где его столько взять? – Пригласи Сандерса. Он просчитался тогда, в октябре, но я не могу не признать… Он умен. У него большой опыт. Втроем нам удастся разработать действенный план атаки. – А помнишь… Я тебя когда-то просил. И ты согласился. – С чем? – Дать мне самому вести в бой войска. Тишина. Замершее дыхание. – Эндрю, это… – Опасно? Я знаю. Но это бой. Это война. Война, которой я не хотел, но раз уж она идет полным ходом… Я хочу влиться в нее, стать ее частью, а не только жать на кнопки и толкать речи. Я солдат. Я хочу воевать. В конце концов, ты же пробежался под минометным обстрелом. А это нечестно. Будь настоящим другом, дай и мне такой шанс. Октавий задышал снова. Шумно, тяжело, с явным сомнением. Под эти звуки Эндрю взволнованно стал замечать, что швы между плитами в потолке как-то подозрительно смахивают на дороги, а неровности все больше напоминают холмы… – Ладно, – голос Октавия выдернул его обратно в реальность. Нормальный потолок. Обычный, серовато-белый. – Ты поведешь в бой войска. Но я буду рядом с тобой. И мы разработаем тактику. – Согласен, – ответил Эндрю, и счастливая улыбка расползлась по его лицу.

***

Тереза писала. Она писала так, словно хотела вывалить на листы все то, что почти год копилось в ее памяти. Все про Эндрю Нолана – его страхи, сомнения, привязанности. Про его поступки, эмоции и мечты. Про жертвы, потери, травмы. И про долбаное ПТСР, о котором в приличном обществе и сказать-то стыдно. – Лучше, – ответил Эндрю на ее обычный вопрос. – Намного. Плитку включаю, рубашки застегиваю. Недавно разрезал два пальца, вскрывая свинину с бобами. Сам вколол себе стимулятор. Меня не вывернуло. – Это очень хорошо. Вместо одного слова – целая строчка. Эндрю видел, сколько она исписала листов. За год у дока Вануччи, с учетом всех травм и болезней, с учетом имплантата и двух искусственных позвонков, и то не набралось столько записей, сколько Тереза сделала за четыре месяца. – Когда был последний флэшбек? – Давно, – Эндрю растекся по креслу, взглянул за окно – там на горячее майское небо набежали легкие тучки. – Еще до предыдущего нашего сеанса. Правда… Иногда до сих пор такое бывает… Когда взгляд цепляется за стенку или какой-нибудь потолок и начинается вот эта херня… – повращал пальцем возле виска. – Но почти тут же проходит. Еще записи. Строчка за строчкой. Время от времени Тереза поглядывала в терминал, и Эндрю был уверен, что все услышанное и записанное она еще и туда дублирует. – Другие симптомы? Звон в ушах, тошнота, потливость, панические состояния?.. – Редко. Очень редко. Да ладно, такое у меня и раньше бывало. Я иногда… впечатлительный. Слово за словом, строчка за строчкой. Серьезное, озабоченное лицо. Иногда Эндрю смотрел на нее и гадал, действительно ли она так сильно беспокоится за него или же просто понимает, сколько всего поставлено на кон? – Вытяни руки. Положи их на подлокотники. В первый раз за такое Эндрю ударил ее. Почти ударил – Тереза отшатнулась, увернулась со скоростью и реакцией очень опытного психотерапевта. Как будто у нее самой стоял имплантат. Но все-таки вдоль челюсти кулак Эндрю скользнул. К счастью, большого урона не нанес, но от стыда и вины потом хотелось выть и биться лбом о стену. Тереза, едва не лишившись половины зубов вместе с челюстью, убеждала его, что все хорошо, это нормально и она знала, на что идет. С огромным трудом убедила. – Что чувствуешь? – спросила, всем своим скромным весом прижав руки Эндрю к твердым деревянным подлокотникам кресла. – Руки у тебя немного холодные. В остальном все хорошо. Здесь… – огляделся, – уютно и безопасно. Как всегда. Только ноготь твой кожу мне защемил. – Ты беспомощен? – Нет, конечно, – усмехнулся Эндрю. – Я в любой момент могу освободиться. И уж ты-то точно не причинишь мне вреда. Все в порядке. Серьезно. Я совершенно спокоен. Кроме слова «прекрасно» Тереза написала кучу всего еще, и теперь на ее лице играла мягкая, удовлетворенная улыбка. – Кстати, заметила? Я почти все шрамы свел. Их теперь вообще еле видно. Раз шесть под автодок ложился. – Да. Это правильно, – еще целая, мать ее, строчка. – А что ты там пишешь? Я смогу потом почитать? – Нет, – настолько твердо и однозначно, что Эндрю не решился настаивать. – Ты разобрался с Рене? «Я как твой врач тебе говорю: убей его. Ты меня слышишь?» Он усмехнулся беззвучно. Это был самый странный, черт подери, совет, который он получал от людей, хоть как-то связанных с медициной. И особенно от мисс Терезы Бланко. Неожиданный, прямолинейный и напрочь сбивающий с толку совет – единственный из всех, которому Эндрю так и не последовал. – Энди? – Он все еще жив. – Почему? Поскреб лоб, потер вдруг зачесавшийся подбородок. – Так, начинается, – Тереза облокотилась на стол. – Да что? Мне просто… Мне нравится с ним болтать. Он умный. Спокойный. Правда, не очень разговорчивый в последнее время. За новости из Калифорнии обижается на меня. Считает меня каким-то… чудовищем. Я объяснял ему, что он неправ. А поверил он или нет… Не знаю. Мне все равно. Строчка. Строчка. Строчка. Полностью исписанный лист – это в толстую папку. И начинается новый. – И как долго это будет продолжаться, по-твоему? – Не знаю. – Что мешает тебе убить его? – Не знаю. – Ты думал об этом? – Тысячу раз. Ответа у меня нет. Ни один из тех, которые могу выдумать, не подходит. – А ты думал о том, что общение с ним тормозит нашу терапию? – Да ладно, – скривился Эндрю. – По-моему, все отлично идет. Тебе просто не терпится закончить тут поскорее и уйти к Аните, да? Я обещаю, что ты уйдешь. Я тебя с почестями провожу. Только давай закончим, пожалуйста. Она перестала писать. Снова в упор уставилась. Эндрю лишь недавно по-настоящему оценил силу этого прозрачного, проницательного рыбьего взгляда. – Как спишь? – спросила Тереза. – Отлично. Ну… нормально. – Когда был последний кошмар? – Дней… пять назад. Но, проснувшись, я даже почти не умер. Быстро сориентировался и пришел в себя. За пару минут где-то. – Это был именно сон? – уточнила Тереза, и Эндрю поджал губы. – Нет, – сознался не особо охотно. – Воспроизведение. – Какой сцены?.. События? – Да господи… Что, опять? На жалобное лицо Тереза-врач не реагирует. Пора бы привыкнуть. Вместо этого она все пишет и пишет на своих бесконечных листах. – Ладно, – Эндрю подтащил кресло ближе к столу, обречено откинулся на спинку. – Я готов. Давай сделаем. Тереза подняла карандаш. – Как обычно, – сказала. – Следи глазами. Голову не поворачивай. И рассказывай. Всех участников называй?.. – По именам. Помню. Давай, – вздохнул Эндрю и, наблюдая за карандашом-маятником, принялся говорить.

***

– Я одну штуку понял. Вообще, довольно давно. Я понял, что жить хотят все, абсолютно. Даже если кто-то говорит, что не хочет… Значит, его просто что-то сильно не устраивает в текущий момент. Он хочет, чтобы убрали это дерьмо, а не пальнули в висок. Согласен? И легионеры хотят жить. И ваши. Просто на то мы и люди, чтобы отказываться от своих желаний ради чего-то другого. Да? В комнате для допросов снова тикали часы. Флегматично и расслабляюще. – Я тоже очень хотел жить. В семьдесят седьмом меня прибило плитой в Боулдер-Сити. А потом я угодил в плен. К банде. Они на меня ошейник со взрывчаткой нацепили, издевались надо мной месяца три. А потом продали, как скот, одному хрену в Нью-Рино. Все, что от меня требовалось, – это просто убежать. Достаточно далеко, чтобы ошейник рванул. Но я не побежал. Я жить хотел, потому что только живой может загладить позор, что-то изменить и исправить. Я прав ведь? Глотнул неостывшего сладковатого кофе, который принес с собой из комнаты отдыха полицейского участка. – Вообще, я тебе хотел про дебила одного рассказать. Был в той банде дебил. Старше меня на год, может, на два. Рожа противная, вся в прыщах… Вечно лез с тупыми вопросами. Про пидарасов в Легионе и все такое. Он мне тогда ничего плохого не сделал. Раздражал только. Назойливое ничтожество. Я встретил его снова спустя где-то год. Когда вернулся из Рино и был снова здесь, в Нью-Вегасе. Уже без ошейника. И я это ничтожество его корешу сдал. Корешу, которого он обокрал. Буквально за шиворот отволок, потому что… Так надо было. От этого жизнь моя зависела, и пусть тот кореш был тем еще уродом и мудаком… Но я хотел жить. Потому что все хотят. Даже легионеры. Под отрешенным, потухшим взглядом вальяжно развалился на стуле, пристроил локоть на холодном столе: – В общем, спустя еще пару лет… Когда Ланий устроил тут бойню, а я понял, что не служить мне уже в Легионе, мы встретились снова. Я в Вайоминг тогда пытался уйти. К «Последователям». Мы с этим дебилом опять столкнулись в Биттер-Спрингс, он там со взводом был. В НКР служить пошел, представляешь? Мстительный оказался дебил. Рассказал своим дружкам, кто я такой. Ну а я… Нет, я, конечно, немало могу, но против толпы вооруженных солдат – сам понимаешь. Короче, – Эндрю опять потянулся к кружке, – они распяли меня. По-настоящему. На самодельном кресте. Даже подпорку для ног не забыли… хотя это я им сам подсказал. Я чудом тогда выжил. И до Вайоминга все же дошел. Нашел там работу, с девушкой, – улыбнулся, – такой замечательной познакомился… У меня могла быть другая жизнь. Но не будет уже. Никогда. Он посмотрел на часы. История про дебила уложилась в скромные две минуты, но она еще требовала завершения. – Короче, – поперхнувшись кофе, Эндрю откашлялся в кулак. – Минувшей зимой мы с ним, не поверишь, встретились снова. Ты представь, он ко мне поперся служить. А может, заставили его, я не знаю. Но, короче, этот… дебил, находясь в моей армии, распускал про меня слухи. Типа помнит меня, типа я легионер. И типа вранье все это про миссию. Это каким же надо быть… конченым, блядь, дебилом? А знаешь, что самое смешное? Я ведь и не злился на него вообще. Я ржал до икоты, когда его увидел. Аж слезы текли, клянусь. Он сидел, по уши обосравшийся, и смотрел на меня, а я ржал и не мог остановиться. – И чем все закончилось? Наконец-то. Голос, вопрос, чуть оживший взгляд. Хоть какой-то, мать его, интерес – Эндрю едва не вздохнул с облегчением, но удержался. – Чем? Я его пристрелил. Не злился, но пристрелил. Потому что… Да сколько ж, блядь, можно. Есть истории, которым нужно заканчиваться. Вот так, – кивнул. – Теперь ты действительно кое-что обо мне знаешь. И ответ на свой вопрос получил. Ну, на тот, про Вайоминг и миссионеров. А, кстати, сказать, кем я в Вайоминге был? Помимо того, что командовал ополчением Нью-Лимана, я еще лагерем для беженцев руководил. Комендантом там был. С одним моим другом, светлая ему память. Видишь? Кое-что общее у нас с тобой есть. Рене снова уставился в стол. Пальцы больше не выстукивали монотонный ритм – лежали мертвые, неподвижные, и Эндрю на миг что-то мимолетное ощутил. Что-то на «С» – то ли сожаление, то ли сочувствие. Оно промелькнуло и тут же погасло. Он отпил еще кофе – осталось немного на самом дне. – Я на тебя не злюсь, – напомнил. – Я тебе предлагаю выбор. Работай на меня. – Нет. – Ты не спросил кем. Рене шевельнулся, нахмурился, оторвался от созерцания хаотично исцарапанной столешницы. – Сказать по правде, – сообщил Эндрю, – мне не особо-то нужен палач. Даже твоей этой… охеренной квалификации. Мои люди не пытают военнопленных. Ну, в основном. Случаются исключения, врать не буду. – Но ты говорил… – Блефовал. – И я должен тебе поверить? – Мне все равно, – покончив с кофе, Эндрю поставил кружку на стол. – Сколько тебе лет? – А какой сейчас месяц? – Май. – В июне будет тридцать четыре. Седьмого. – Как отмечать собираешься? Все-таки добился усмешки – сдержанной, невеселой. – А как ты отмечаешь? Музыка, салюты, богатый стол, куча людей на улицах?.. – Мой день рождения был двадцать первого октября. Рене уставился в угол комнаты, лоб собрался задумчивыми складками. – Да? Черт. А почему не сказал? Я бы поздравил. Эндрю выкашлял колючий, щекочущий глотку смех. Сунулся в кружку – на дне плескался лишь мутный осадок, таким горло не смочишь. – Ладно, допустим. Тридцать четыре тебе. Полжизни еще впереди, и я повторю свое предложение. Работай на меня. Часы отсчитали восемь секунд, прежде чем прозвучало тихое: – Кем? – Кем пожелаешь. Сопротивление проиграло войну. Гальярдо мертв. Мои войска продолжают захват Калифорнии. У тебя ничего не осталось, тебе больше нечего терять. Только последнее – твою жизнь. А у меня сейчас четыре тысячи беженцев в лагерях. И будет больше, каждый день новые прибывают. Им нужна еда, и кто-то должен стоять на раздаче. Им нужно кому-то жаловаться на меня. Многие из них думают, что мистер Нолан лишил их дома. Они не понимают, что мистер Нолан строит для них новый дом. Еще шесть секунд. – Ты сказал «выбор». Что со вторым вариантом? – Я убью тебя. Как ты и просил. Быстро, относительно безболезненно. Хоть прямо сейчас. – Ты даже ствол с собой не принес. – Полагаешь, он мне для этого нужен? Сколько раз ты уже пытался свести счеты с жизнью? Пять? Шесть? – Пять. – И до сих пор живой. Как по мне, это кое-что значит. Что ответишь? Восемь. Десять. Двенадцать секунд. – Я должен ответить сейчас? – Нет, – Эндрю с улыбкой покачал головой. – У тебя сколько хочешь времени на размышления. Будешь готов дать ответ – сообщи охране. Они со мной свяжутся. Встал, поправил одежду, взял кружку с чуть запачканного стола и, не прощаясь, покинул комнату для допросов.