Звезды на дне колодца

«Судьба распоряжается лишь половиной всех наших дел, другую же половину она предоставляет самим людям». Это выглядело как компромисс. Как баланс, к которому Эндрю тянулся теперь, пытаясь вверить хотя бы часть вины, ответственности и последствий за собственные решения каким-нибудь высшим, терпеливым и молчаливым, силам. Но все-таки половина по-прежнему оставалась при нем. Через два дня после возвращения с одной из исторических побед в кармане он, сказав несколько слов охране тюрьмы и Васко, снова сидел в допросной. Явился сюда не сам – его вызвали, сообщили, что заключенный спрашивает о встрече. – Я даже не представлял, – вдохновенно делился Эндрю, – как мне не хватало этого. Не стычек с рейдерами, не спаррингов и не драк… Настоящих боев. Звуков, запахов, движения, ощущений. Еще два года назад я был уверен, что до смерти устал от войны, но стоило мне снова ее коснуться… Как же это круто – быть там, где твое место. И делать то, что у тебя хорошо получается. Хотя меня ранили, трижды. Один раз серьезно, пробили бронежилет. Воздух куда-то попал… не туда. – Пневмоторакс это называется. – Да, точно. Я чуть не задохнулся, но мне вовремя помогли. А ты в сражениях участвовал? Ранения были? – Участвовал. Были. Весьма неприятно. Я ведь не умею… как ты. И болевой порог у меня точно ниже. У всех же оно по-разному. Прозвучало грустно и виновато, будто он оправдаться за что-то хотел. – Ваши сражались достойно. Войска Альянса потеряли убитыми полсотни солдат. Одному ногу по колено оторвало, я уже распорядился насчет протеза. Легион потерял три десятка бойцов. Ваших погибло почти триста пятьдесят. Из двух тысяч. Половину убили свои. Остальные сдались. Кто-то сам, еще до начала боя. Кто-то – под прицелами наших стволов. Если честно, я не знаю пока, что делать с таким количеством пленных. Сандерс предлагал отдать половину ему. Шутил, наверное. А может, и не шутил. Не переживай, я отказал. Я хочу сохранить им жизнь. И свободы дать сколько получится. Рене, зажевав губу, смотрел несколько секунд в пустоту, после чего кивнул неуверенно. – Я встретил майора Эванс, – сообщил Эндрю. – А ведь думал, что подохла давно. Это она организовала захват АЭС и заложников. Была рада узнать, что ты жив и что мы с тобой подружились. Ее ранили, она предпочла умереть, хотя я предлагал ей помощь. Для нее все закончилось. А для тебя? Мне передали, ты хотел меня видеть. Рене снова кивнул. Спертый воздух допросной всколыхнулся от тяжелого вздоха. – Короче, я тут много думал. И у меня два варианта. Или ты высокомерный, охреневший от власти мудак, спевшийся с каким-то… больным садистом. Мудак, которому мы проиграли войну. И все было впустую. Все жертвы, все усилия, планы, надежды… Все псу под хвост. Если так, какой мне смысл оставаться живым? – Или?.. – приподнял брови Эндрю. – Или… мы где-то ошиблись. Неверно оценили ситуацию. И тебя. И тогда… один хрен. Все, за что гибли, сражались… все усилия, жертвы… и то, что я сделал с тобой… Все зря. Только спровоцировало тебя. Как и… зачем мне с этим жить, я тоже не знаю. – Подумать только. И чего же ты, такой совестливый, вообще заделался палачом? Рене на пару мгновений прикрыл красноватые веки: – Дознавателем. – А есть разница? – В целом есть. В моем случае… пожалуй, нет. Просто слово лучше звучит, мы же не в Древнем Риме. – А ваши тебя как называли? – В лицо или за глаза? – Рене усмехнулся, показав посветлевшие за время заключения зубы, и сразу же помрачнел. Устремил нечеткий взгляд за невидимый горизонт. – Я уже говорил. Обстоятельства. И, наверное, что-то у меня в голове. Я умею верить в цель и отгораживаться от всего прочего. Примерно как ты от боли. Эндрю поразмыслил, уложил локти на приятно прохладный стол и, склонившись, доверительно произнес: – Ничего не было зря. Если бы не вы, я не создал бы Альянс. Не было бы причин запускать заводы и фабрики, собирать, объединять людей. Я не стал бы восстанавливать производства, чтобы обеспечить всех, вылечить, прокормить… Если бы не вы, Нью-Вегас по-прежнему лежал бы в руинах, мелкие сообщества грызлись бы между собой. И легионеры. Уничтожая заодно каждого, кто под руку подвернется. Ну а ты… Ты сделал то, что не удавалось еще никому. – Познакомил тебя с ПТСР? Эндрю не сдержал смех: – Черт… Да, и это. Исключительное дерьмо. Но я о другом. Ты же охренеть какой решимости мне придал. Злости. Сил. И огня. Того, которого мне так не хватало. Благодаря всему этому, я к осени закончу войну. Кстати, помнишь, ты говорил, что я натворю херни и потом пожалею? Не ты один так думал. Меня многие пытались образумить, остановить… Но сейчас, оглядываясь назад, я абсолютно ни о чем не жалею. – Я тоже, – глянул в упор Рене. – Давай повторим? – Минуту назад ты другое сказал. – Передумал. – Разозлился? Бывает. Ну, слушай, – Эндрю вернулся к серьезному тону. – Вот ты злишься, а сам?.. Сам на моем месте что сделал бы? После такого охуенного марафона. – На твоем месте? Да ничего. Какое «после»? Я сдох бы на хрен, если бы за меня так взялись. – Правда? Ух ты. Я прямо польщен. Ну а если выжил бы? Просто представь: у тебя в руках власть, сильнейшая армия, АРХИМЕД, и ты глотки грызть готов за своих. За мечты, надежды и будущее… ради которых ты столько всего уже потерял. Совсем ведь нетрудно представить? Спорю, тебе даже напрягаться не надо. – Эндрю, пожалуйста, хватит. Прекрати это, я устал. – Неужели? Постой-ка, вот эти слова… Я должен сейчас к ним прислушаться? И с чего бы мне это делать? – С того, что… у меня был приказ. А ты просто ловишь кайф. Не видишь отличий? – А еще у тебя было то, что очень тебе дорого, да? И все то дерьмо, которое ты ради этого сделал. Пусть даже с камнем в глотке. Ведь самое дорогое всегда требует жертв. И вот представь: у тебя это пытаются отобрать. Буквально вырывают из тебя, с кровью, мясом, воплями и слезами. Шестнадцать ебаных дней подряд. Что ты сделал бы потом, а? Взгляд Рене скользнул по столу, спрыгнул с него, застыл. Опять стал рассеянным, пустым, на две тысячи ярдов. – Не знаю, – прозвучало глухо. – Фантазия не работает. Но я точно грохнул бы палача. – О. А не дознавателя? – Да без разницы. Я грохнул бы его – вот и все. Его смерть не была бы легкой, но я не стал бы устраивать какой-то… сраный спектакль длиной в восемь месяцев. Я тебе уже говорил: мы слишком разные. – А еще ты говорил, что уперт, как и я. Что ради цели готов на все и черта с два отступишь. – Да? – широкие брови шевельнулись. – Когда это я… А, точно. Надо же, помнишь. – А я все помню, – заверил Эндрю. – Не беспокойся на этот счет. И мы с тобой не разные. Ты до сих пор не понял? У нас же общего до хрена. Иногда… – он проследил за движением секундной стрелки, – мне даже чуть-чуть обидно. Что знакомство у нас получилось… ну, так себе. Щека Рене дернулась, взгляд привычно размазался и потух. «Миранда» – вот что было выцарапано с другой стороны стола. Криво, но старательно и упорно – должно быть, с любовью. Или с искренней ненавистью, под напором которой сдался даже прочный металлический сплав. Под напором ненависти что угодно сдается – металлы, люди, целые города, вот только она, как раскаленная сталь, жжет больно, но со временем остывает. – Ты меня ненавидишь? – поинтересовался Эндрю. – Я? – выпрямился Рене. – Тебя? Черт. Ну и вопрос. О таком я даже не думал. Ты просто меня достал. Все достало, но твоя глумливая рожа – особенно. Я не понимаю. Тебе не нужна моя жизнь, не нужна моя смерть. Моя боль тебя тоже не интересует. Так чего ты вцепился в меня? Ты выжал из меня все, что я мог тебе дать. Чего ты еще хочешь? Раскаяния? Извинений? Нет, – мотнул головой. – Ты их все равно не примешь. И их не будет. Потому что я не сделал, черт возьми, ничего, что ты сам не сделал бы на моем месте. Эндрю отлепил предплечье от потеплевшей стали. – Да, – согласился. – Вот оно. И это одна из причин, почему ты жив до сих пор. – А какие еще? Мое обаяние и остроумие? – Отчасти, – Эндрю с улыбкой откинулся на жесткую спинку. – Ну, согласись, нельзя было просто тебя пристрелить. После всего, что между нами было… У меня рука не поднялась бы. Рене мрачно хмыкнул: – А как же другие варианты? Я ведь и сам тебе предлагал. – В голову так и лезли. Особенно поначалу. Но я все равно не смог бы, – Эндрю дотронулся до виска. – Довольно сложно сдирать с человека кожу, когда блюешь при виде скальпелей и ножей. Ты сам позаботился о своем будущем, и все это… охренительно иронично. В итоге я очень доволен. Жаль, что ты – нет. Но думаю, хватит с нас. Пора ставить точку. Поднялся и расстегнул удерживающие ремни – скорее дань традиции, чем мера предосторожности. Обнажил выпуклый шрам на широком запястье. Он выглядел уверенной, перспективной попыткой. – Вали к чертовой матери. Рене с места не сдвинулся, лишь выкатил свои выцветшие глаза: – Что ты… Куда? Ты же говорил, что я могу выбрать. Я выбрал, и… – Я понял. Но это не даст уже ничего. Ни мне, ни тебе. – Нащупав ключ-карту в кармане, Эндрю направился к выходу. – В двенадцати милях на юго-запад есть городок Бонни-Спрингс. Рядом – лагерь беженцев. Мимо не пройдешь точно. А по пути целая куча столбов. Фонарные, ЛЭП, от билбордов и от крестов… Если не передумаешь. Веревку не выдам, сам сообразишь что-нибудь. – Сукин сын, – Рене выдохнул в стол, отчего помутнела исцарапанная поверхность. – Что ты делаешь? Это розыгрыш такой, да? – Это милосердие, – отчеканил Эндрю. – То, которое ты заслужил. Уебывай на хер отсюда. И вышел. Через минуту июньский воздух опалил грудь. Обжег ноздри запахом раскаленного асфальта, стоячим жаром облепил лицо, взмылил шею, заставил вспотеть подмышки. Эндрю, тихо выругавшись, вылез из пиджака, кинул его одному из охранников, расправил плечи. Обвел взглядом чистые, живые, людные улицы. Представил себя на месте Рене, выходящим на волю после почти восьмимесячного заточения. Что он увидит? О чем подумает? Каким будет Вегас в его глазах? Городом, стонущим под гнетом диктатора-мудака, или же столицей нового процветающего государства? Это было важно. Важно, потому что тысячам таких же Рене мистер Нолан планировал подарить свободу под сине-золотыми знаменами зарождающейся империи. Вот только временем на долгие беседы с каждым не располагал.

***

Остаток месяца протекал в хлопотах и волнениях. Проблемы, требующие скорейших решений, наползали со всех сторон. Температура воздуха не опускалась ниже ста пяти по Фаренгейту, будто безжалостная жара, задержавшись весной на месяц, решила сполна отыграться. Дантон, внимательно изучив сводки с полей, успокоился и снова погрузился в насущное: стабилизировать экономику, всех накормить, распределить. По заводам и фермам, больницам, приютам, школам. Выявить нелояльных, организовать надзор. Назначить управляющих на местах, проконтролировать денежный оборот, руководствуясь инструкциями, полученными от Уэсли и доработанными Сандерсом. За Городом Убежища приглядеть. «Если город нельзя захватить, – писал Макиавелли, – его надо разрушить». Эндрю не постеснялся процитировать эту мысль в переговорах с незнакомыми лидерами. И на разные лады повторить, уверяя: вновь объединившийся Легион не сдержат ни турели, ни охранные роботы. И Городу совершенно нечего предъявить в ответ на разрушительный луч, что повинуется воле последнего сына Марса. Эндрю окончательно утвердился в мысли, что Гальярдо был прав. Альянс давно уже не равноправный союз. Он им никогда и не был. Лживо называть союзниками тех, кто слушает твои приказы и выполняет их беспрекословно. Это диктатура – с осмотрительной оглядкой на армию и народ. И ее единственный путь ведет в направлении чего-то более мощного, цельного и могущественного. Именно поэтому Октавий там, за сотни миль, приводит к новой присяге тысячи воинов, облаченных в туники. Именно поэтому Сандерс устраняет одного за другим каждого, кто способен помешать этому историческому слиянию. Именно поэтому Аризона бурлит. Из Нью-Мексико и Колорадо подтянулась армия недовольных. Стычки из-за путей снабжения, попытки не допустить отток рабов, сырья, продовольствия – все это грозило обернуться очередной войной. Эндрю с беспокойством смотрел, как передвигаются красные зоны на карте. Вот не подконтрольные Альянсу войска подошли к самому Финиксу. Разделились, направились на север и запад. Встретив серьезное сопротивление, обогнули Флагстафф. С комфортом обосновались на восточном берегу Колорадо, добрались до Большого Каньона. А дальше – Юта, племена Грэма и Токервиль… Слишком организованно. Не похоже на хаотичное, неосмысленное движение. И не кучкуются плотно – разбивают лагеря тут и там. Верят в мощь божественного луча, но не верят в сына Марса, засранцы. – Я опасаюсь вмешиваться, – по рации говорил Октавий, приглушаемый статическим шумом. – На побережье мы можем дать им отпор. Но дальше в Аризоне и Юте… – Я не могу найти Грэма, – жаловался Эндрю. – Разведчики почему-то молчат. Тот городок, где мы были, пуст. В Токервиле с нами говорить не желают. Сандерс сейчас на востоке. В последний раз оттуда выходил на связь. Поставки хоть и с перебоями, но идут. Он что-то делает. Но этого недостаточно. – У меня здесь, кроме продовольствия, все хорошо. Пленных пока удерживаем, они принялись за работу. Остальных тесним к океанскому побережью. Но восток… Внутри опять разрастался ком. В этот раз не связанный с душевными травмами, но напряженный и раздраженный. Эндрю требовалось решение – правильное, взвешенное, аккуратное. Он не мог вести вторую войну. Он одну еще не закончил, куда тут следующую начинать? – Я не знаю, что об этом думает Грэм, – говорил в микрофон. – Я без понятия, кто сейчас командует оставшимися легионерами. Сандерс тоже не знает, они весьма успешно скрываются от него. И со мной на контакт не идут. – Взять кого-нибудь живым и допросить как следует? – Ты шутишь? Это же Легион. – Я не шучу, – прохладно возразил Октавий. – Нет ничего невозможного. – Я знаю, но… нет. Пока нет. Еще через два дня с Дамбы Гувера сообщили: из Аризоны явился разведчик-связной. Один из шести, которых мистер Нолан отправлял в Юту на поиски бывшего Мальпаисского легата. Пришел без какой-либо информации, едва удерживаясь на ногах. Сначала добрался до лагеря союзных сил на восточном берегу Колорадо, с их поддержкой был доставлен туда, где ему смогли оказать нормальную медицинскую помощь. Вскрыть, прочистить и залечить инфицированные ожоги на месте ушей, выправить переломы, обработать куцые обрубки пальцев, кое-как сшить лохмотья разорванных губ и удалить изо рта спекшуюся, тронутую некрозом головешку – все, что осталось от языка. Когда Эндрю прибыл на дамбу и, полыхая яростью, вломился в медпункт, ему показали рубцы от глубоких порезов. На груди у связного они складывались в надпись «falsus Caesar». На спине – «предателям – смерть», и Эндрю готов был руку дать на отсечение, что это не почерк Джошуа Грэма. – Это уже серьезное заявление, – поделился он беспокойством с центурионом Луцием, у которого были все шансы оказаться на первых позициях в списке «предателей». И тот согласился. Между тем в Калифорнии все действительно шло хорошо. Четко по плану – в кои-то веки Эндрю не ждал подвоха. Его армия благополучно оттеснила повстанческие силы подальше от закрытых границ. Количество пленных день ото дня увеличивалось, их стали распределять по покинутым фермам и мелким продовольственным фабрикам, где они работали под присмотром бдительных надзирателей. Сеяли, собирали, готовили из запасов еду, большая часть которой шла на прокорм многотысячной армии, уверенно подминающей под себя штат. Для интернированных военнопленных выделялись целые городки, и оттуда докладывали, что к концу лета у сдавшихся есть все шансы вернуться к самообеспечению. Хотя бы частичному. Эти новости натолкнули Эндрю на новую мысль. Он озвучил ее во время сеанса связи с Сандерсом, которая осуществлялась, как и почти год назад, через вежливого связного с хорошей дикцией. – Пиши, – велел Эндрю, разгоняя удушливый жар рассыпающимся журналом по теории ораторского искусства. – Нам подчиняется Финикс, так? Наши войска удерживают Флагстафф. Насколько я знаю, с нами и Тоналея. Больше оружейных заводов и фабрик на территории Аризоны нет. Все пути из Нью-Мексико и Колорадо мы отслеживаем. Так откуда эти мерзавцы берут патроны, запчасти и стволы? В начале весны они размахивали мачете и иногда постреливали. Сейчас у них штурмовые винтовки и ПП. Стволы скорострельные, нужен солидный боезапас. Где они берут его, ты не думал? Через полчаса пришел лаконичный ответ: «Размышляю над этим давно. Никаких вариантов, кроме Юты, не вижу». – Это бред, – продиктовал Эндрю. – Такого просто не может быть. Подумай еще. И… – на секунду умолк. – Нужно по-тихому взять кого-то живым. Званием повыше. Выяснить, какого дьявола там творится, но без лишнего шума. Публичность и эскалация ни к чему. Ты способен лично вести допрос? Нормальный допрос, я имею в виду. Еще полчаса. И ответ: «Я бы с радостью, но уже пробовал. В тот раз ничего не вышло. На это нужно много времени и терпения. С первым сейчас проблемы. Насчет второго гарантий тоже не дам. Могу увлечься. Ты же знаешь, как это происходит». – Проклятье, – застонал Эндрю. – Гребаный ты маньяк. – Это записывать, сэр? – деликатно осведомилась рация. – Записывай, – процедил Эндрю. – И добавь: нам нужна информация, а не заготовка для рубленого бифштекса. Через двадцать минут получил неожиданно длинный ответ. – Во-первых, мой мальчик, я не маньяк, – безэмоционально зачитывал неизвестный. – Во-вторых, напрасно ты сказал про бифштекс, теперь я чувствую, что по-настоящему голоден. В-третьих, на текущий момент ситуация такова, что мое присутствие требуется одновременно в разных концах весьма обширного штата. Ввиду того, что наши союзнические войска по причинам, о которых ты прекрасно осведомлен, остались без своих командиров, мне пришлось временно взять их обязанности на себя. Я неплохо справляюсь, однако не скрою, что некоторое напряжение все же дает о себе знать. Не хотелось бы по неосторожности терять ценный материал. Если не желаешь лишней огласки, поговори об этом со своим любезным другом Октавием. У него, как мне известно, тоже немало опыта. – Отлично, – произнес Эндрю. – Охуенно просто. – Это записывать? – Нет. В последних числах июня Эндрю снова посетил Калифорнию. Остановился на день в пригороде Ланкастера, обнесенном забором и заграждениями из колючей проволоки. С интересом понаблюдал, как нехотя, через силу, под присмотром вооруженной охраны возрождается жизнь в полумиле от кратера с кривыми оплавленными краями. Связался с Хабом, потребовал как можно скорей силами сдавшихся повстанцев восстановить и запустить бумажную и обувную фабрики, потому что армия, школы, полиция и врачи нуждаются не только в еде и защите. Дантон подкинул идею о печатных станках. А еще об учебниках для детей, журналах и каком-нибудь подобии региональной газеты, чтобы не только через радио самые важные новости сообщать. Эндрю встретился с Октавием в двадцати милях от Шейди Сэндс. С ним же вернулся в Нью-Вегас, по дорогам которого, неизменно собирая толпы восхищенных зевак, каталось уже полдюжины мотоциклов – их отписали курьерской службе. Сообщение между городами набирало темп, и насколько ладно, спокойно все протекало в Вегасе и на западе, настолько же тревожно выглядел весь восток. Грозному божеству, благословение которого с достоинством принял мистер Эндрю Джонатан Нолан, было мало пролитой крови. Его не насытили жертвы почти завершившейся, всех утомившей войны. Оно только вошло во вкус, требовало больше и больше. – Просто ответь на вопрос, – Эндрю терпеливо выговаривал в рацию во время полноценного сеанса связи. – Насколько все плохо? – От одного до десяти… Я сказал бы, на шесть. Или шесть с половиной, – охотно делился Сандерс. – Где ты сейчас? – В Буллхэд-Сити. Совсем рядом. Слышишь, какая чистая связь? Через пару часов выдвигаюсь на север, хочу лично проверить одну догадку. – Не приближайся к Юте. Даже близко не подходи. – Не беспокойся. Я отправил туда людей, без известий от них ничего не планирую делать. Кстати, по твоей просьбе сегодня с утра в десяти милях к югу подстрелили кого-то из офицеров. И он пока жив. Тебя все еще интересует? Эндрю перевел взгляд на неслышно и недвижимо сидящего рядом Октавия. Тот четко кивнул. – Пусть в Буллхэд-Сити доставят. И внимательно следят, чтоб не сдох. Октавий прибудет вечером. Сколько их там вообще? Тех, кто не подчиняется ни нам, ни Грэму? – Всего? Тысяч десять, я бы сказал. Возможно, больше, по Нью-Мексико у меня пока недостаточно данных. Они все еще разобщены, однако неотвратимо объединяются ради тебя. Против тебя. И это заставляет меня слегка беспокоиться. В тот день обед на двоих доставили в коктейль-бар. Расположившись под высокими потолками на удобном диване за до блеска начищенным столом, Эндрю щурился от солнца, бьющего сквозь панорамные окна. Смотрел, как на лице Октавия шевелится в такт движениям челюстей чуть разгладившийся рубец. Ковырял разноцветное ассорти из листьев, овощей, сухарей и кусочков остывшего мяса. Слушал тихую музыку – блюзовые баллады, льющиеся из радиоприемника на стойке рядом с декоративными кассовыми аппаратами. Коктейль-бар был приятным местом. Тут все – от дорогой мебели до украшений на стенах – выглядело удивительно свежим и нетронутым, готовым к приему богатых гостей. Разве что ветхие, выцветшие добела ковры не давали забыть о том, что две сотни лет эти залы стояли пустыми и надежно законсервированными. – Я возьму винтокрыл, – произнес оголодавший на фронте Октавий, радостно прикончив салат. – Долечу до Буллхэд-Сити и сразу отправлю его обратно. – То есть? – не понял Эндрю. – Я же с тобой полечу. – Никуда ты не полетишь. Отодвинул пустую тарелку, он принялся за бифштекс, пока Эндрю неуверенно расправлялся со своим салатом. – Почему это? – На зубах скрипнул плотный невкусный лист. – Не прикидывайся глупцом. Будешь настаивать – я вернусь в Калифорнию. И разбирайся сам со всем этим. – Вот как? – Эндрю с вилкой начал охоту на последний лист. – То есть самому можно, а с тобой – нет? Я не стеклянный, блядь. Не рассыплюсь. Лист увернулся. Металлические зубцы гадко скрипнули по дну тарелки. – Я знаю. Но я все сказал. Если ты меня не послушаешь, я умываю руки. Доковыряв салат, Эндрю подтащил поближе горячее, повертел в пальцах столовый нож, разрезал аппетитную корочку – и тарелку, взыграв розовато-золотистыми бликами, наполнил ароматный прозрачный сок. У бифштекса, неумолимо напоминающего о разговоре с Сандерсом, был великолепный вкус. Острый, насыщенный, с яркими пряными нотками. Должно быть, этот обед ни в какое сравнение не идет с тем, что приходится есть беженцам из Калифорнии и солдатам обеих армий. – Жаль. – Эндрю покатал послевкусие на языке. – Тогда я тебе пару советов дам. – Каких еще советов? Нет, – Октавий тряхнул головой. – Иди к черту. – Зря, – не одобрил Эндрю. – Надо менять подход. Иначе ты просто убьешь его. – Обойдусь без твоих советов. В его тарелке вызывающе краснели кругляши тушеной моркови. В тарелке Эндрю этой гадости не было. – Я еще в Лимане одну книжку читал. Про шпионов и какую-то холодную войну. Там говорилось о препарате, который заставляет человека выдавать тайны. Ско… Скополамин. Его сывороткой правды называли. – Эндрю отрезал еще кусок, сунул в рот, слизнул с губы жирную вкусную каплю. – Я как-то спросил о нем у Рене. Он ответил, что это миф. В смысле, такой препарат существует, но не работает. Просто делает человека как будто пьяным. Некоторые пьяные любят болтать. Или отшибает мозги и человек несет всякий бред. В общем, этот метод, к сожалению, неэффективен. А вот про эффективные я мог бы тебе рассказать… но ты, кажется, совсем не настроен слушать. – Не настроен, – Октавий опустил приборы. – Ты портишь мне аппетит. – Да перестань. Я даже себе аппетит не порчу, – подтверждая свои слова, Эндрю отправил в рот еще одну сочную полоску мяса. – Ты все же послушал бы. – Если мне понадобится чья-то бесценная консультация, я пойду в тюрьму и… – Его там больше нет. Эндрю, отложив нож, в очередной раз смахнул пот со лба, вытер пальцами промокшие брови. Как же, черт возьми, жарко. В Калифорнии говорят, что над океаном в это время нередко собираются штормы. Жаль, до Вегаса они долетят нескоро. Шторм – это хорошо. Он, если придет, принесет с собой не только пыльные бури и радиацию. Он также нагонит грозовых туч. Неистовый ветер разметает жару, и тогда небо обрушится проливными дождями на иссушенные земли Мохаве. И все будет к лучшему. – Что значит «нет»? – наконец сформулировал вопрос Октавий. – Ты его.… – Отпустил. Живым. Одиннадцать дней назад. Ты скажешь, что я совсем спятил… – Не скажу. – Температура воздуха упала градусов на пятьдесят. – Я даже не скажу, что удивлен. Потому что я не удивлен. Где он сейчас? Только не говори, что не знаешь. – Да знаю, конечно. А тебе зачем? Не трогай его, – велел Эндрю, не дожидаясь ответа. – Обещай. В его смерти уже нет смысла, а его жизнь еще может принести пользу. – Какую пользу? Эндрю, где он? Ты вообще понимаешь… Проклятье, – Октавий бросил вилку и нож, откинулся на спинку дивана, жмурясь, отворачиваясь от солнца. – Ладно. Не трону. Где? Ты же знаешь, что я и сам могу выяснить за полчаса. – В том лагере, возле Бонни-Спрингс. – И что он там делает? – Работает. Я же вышвырнул его на улицу без всего. При госпитале помогает. Он знает, как устроены люди, мог бы со временем стать настоящим врачом. – До первого пациента, который не будет быстро и четко отвечать на вопросы. Эндрю живо представил – и поперхнулся от хохота. Закашлялся, уронил пару крошек на стол. Потянулся к стакану. – Что ему известно? О тебе, о наших делах. Он знает про АРХИМЕД. Что еще ты ему говорил? – Ну… – Эндрю прокашлялся и помрачнел. – Если честно… До хрена всего. Но я много врал. И про АРХИМЕД, и про имплантат, и про то, что мы делаем с военнопленными… Ладно, – состроил гримасу, – это я упустил. Не предупредил его, о чем болтать не следует. – И ты думаешь, он послушался бы? – Почему нет? Он ведь далеко не тупой. И делать что-то просто назло… Зачем? Октавий вытянулся, посмотрел, как на дебила: – Потому что вы с ним враги. Ты держал его в тюрьме, а сам в это время сжигал его товарищей АРХИМЕДом. Ты заставил его сдать Гальярдо. Он во всем тебе проиграл. Ты не думал, что он может попытаться тебя прикончить? Ты вообще головой своей… – Он считает, – перебил Эндрю, – что виноват сам. Винит себя за все – за Гальярдо, за всех погибших. За то, что довел меня. И я едва не сказал ему, что не так уж он виноват. Несколько раз чуть не ляпнул, но… мне очень нравилось смотреть на его убитую рожу. – Он виноват, – дернулся Октавий. – Это не самый простой вопрос. Но по-любому его подход… – Не работает. Что очевидно. В тишине Эндрю, прикрываясь ладонью от солнца, без прежнего энтузиазма подковырнул бифштекс. Отделил несколько длинных, плоских мясных волокон, попытался аккуратно, как тоненькую лапшу, насадить их на зубцы вилки. Не получилось. – Работает, – сдавшись, вздохнул. – Я же не мог просто взять и… похерить Альянс. Не мог. Даже если и очень хотел. Какой-то… непробиваемый блок в башке. Но если бы спросили о чем-то другом… Например, об именах командиров или поставках оружия… Да я выложил бы, на хрен, все. – Это вряд ли. – О, еще как. Я знаю, о чем ты думаешь. Думаешь: «Нас ведь с детства учили терпеть, не замечать боль, держаться под пытками…» Да, – Эндрю кивнул. – Учили. И опыт у меня был. Я считал, что готов ко всему. Выяснилось, что нет. – Я не думаю… – А ты просто поверь. Поначалу было еще… терпимо. Но потом стало хуже. Намного. Он давил все сильней и сильней, даже когда я думал, что уже достиг всех пределов. Ты не представляешь, – усмехнулся в тарелку, – как они расширились для меня. Я узнал очень много нового. И о себе тоже. Но при этом он меня не убил. И ни одной тяжелой травмы. У него есть чему поучиться, и если я говорю, что он крут… – …это звучит так, будто ты бредишь. Мне неприятно все это слушать. Блюзовые баллады в радиоприемнике сменились бойким кантри, сбив с размеренного, сдержанного настроя. – А мне, – пальцы Эндрю сдавили вилку, – потребовалось полгода гребаной терапии, чтобы начать говорить об этом. Не только с Терезой. Поэтому потерпи. Ты назовешь меня слабаком, но… с каждым днем оставалось все меньше вещей, на которые я не согласился бы. – Я не назову тебя слабаком. Что ты вообще несешь? Ты говорил, у него было много неудач до тебя. – Это не совсем так. Я спрашивал. Там все упиралось во время и нехватку препаратов. То их не было, то Гальярдо его подгонял… А один раз он отказался, наплевав на приказ. Говорил, там рекрута взяли, совсем пацана. Тоже записал это в неудачи. Знаешь… – уставился на кривое, размазанное отражение в вилке, – если без эмоций подумать… Он в целом вроде нормальный мужик. – Чего о тебе не скажешь, – припечатал Октавий. – Ты сам себя слышишь? Понимаешь, кого оправдываешь? – Да, – зачерствевший голос царапнул гортань. – И это мое личное дело. – Черта с два, – огрызнулся Октавий. – Не только твое. Ты думаешь, всем вокруг легко далось это твое… Я забыл, как называется. Когда ты тут или крушил все подряд, или просто сидел и пялился… непонятно куда. В какие-то другие пространства. Ты всех… Ты меня по-настоящему напугал. Сначала твое ранение, потом все это. Страх совсем не то чувство, которое я рад испытывать. У меня от него желудок опять болел. – Я тебе говорил, что эта херня пройдет, только времени нужно немного. – Полгода, Эндрю. – Три месяца. К весне я уже пришел в норму. Хватит преувеличивать. – Я не преувеличиваю. Я хочу живьем его расчленить. Потом собрать, обколоть стимуляторами – и повторить. И так пока не надоест. А надоест мне нескоро. – Очень грубо. Я же говорю: надо менять подход. А ты, кстати, помнишь, как мы с тобой познакомились? – Эндрю! Он ждал удара кулаком по столу, но вместо этого – лишь сжатые в линию губы и обиженное, растерянное лицо. – Помнишь, – кивнул с улыбкой. – Славно. Короче, тронешь его – я буду очень и очень зол. Не лезь сюда. Займись тем, что более важно. Сандерс говорит, что на пробы и ошибки у нас времени нет. Он не в шутку обеспокоен, и ты сам понимаешь, что это значит. Поэтому я хочу полететь с тобой. Со мной все будет хорошо. Я могу гаранти… – Во-первых, не можешь. Во-вторых, со мной не все будет хорошо. Ты останешься здесь или… Так, слушай, – Октавий взялся за вилку, агрессивно нацелил ее на кучку овощей. – Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Я тебя очень уважаю. И не только. Но характер у тебя непростой. И иногда ты ведешь себя как полный кретин. Я считаю своим долгом указывать тебе на это. И на твои ошибки. Потому что никого важнее тебя в моей жизни нет. – Продолжай в том же духе – и я опять тебя поцелую. – Прямо сейчас, – Октавий поймал вилкой солнечный луч, – ты ведешь себя как кретин. Ты останешься здесь. Как только что-то появится – я сразу тебе сообщу. Если угодно, буду выходить на связь каждый день, но тебя там не будет. Ни за что. Понял? – То есть ты все-таки считаешь меня слабаком. – Еще слово – и я начну считать тебя дураком. Мы договоримся. Я этого ублюдка не трону, раз уж он для тебя так… важен. А ты взамен сделаешь, как я говорю. Давай, – указал на тарелку Эндрю. – Доедим, и я тебя выслушаю. Черт с тобой, выкладывай что хотел.

***

Отпускать дорогих людей – непростая задача. На нее уходит немало сил, и не только душевных. Эндрю морщился от тяжести в руках и ногах, пытался глотками воды растворить ком в груди, расслабить сжимающуюся, напряженную глотку. Стоял со стаканом возле недавно вымытого окна, и то скользил взглядом по оставшимся после тряпок разводам, то сквозь них наблюдал за мирной уличной суетой. Население Ниптона приближалось к семи сотням, границы города перенесли, принялись за строительство новых хижин и общежития. – Скажи, когда будешь готова, – он проследил за Чейзом, который в майке и штанах, без брони, вышел из церкви и направился к посту охраны. – Твой путь до Лимана займет часов пять. В винтокрыле шесть посадочных мест, если захочешь взять еще кого-нибудь. – Ты, – сказала Тереза, – можешь слетать со мной. Повидаешь Аниту и остальных, сходишь к отцу на могилу. Ком из груди перебрался повыше – к горлу. – Я подумаю, – вздохнул Эндрю, зная, что вряд ли с ней полетит. – Хорошо, что у тебя есть винтокрыл. Ты всегда можешь меня найти, если что-то случится. Я сейчас в затруднении, – она пошуршала бумагами у Эндрю за спиной. – Моя специализация довольно редка. В больницах и лагерях хватает хирургов и терапевтов, даже кардиологи есть. Но с психиатрами большая проблема. Это меня огорчает. – Ты извини, если я грубо скажу, но… – В хаос разводов на вымытых стеклах вклинилась клякса птичьего помета. – Это ведь не входит в список профессий первой необходимости. Позвоночником ощутил взгляд. Сам посмотрел вниз: в Ниптоне по-прежнему производили гробы, часть вынесли из мастерских, поставили сушиться на солнце. Не самое вдохновляющее зрелище, но местные свыклись давно. – Не думала услышать это от тебя. Я сейчас работаю с Коттонвуд-Коув. Ты знаешь, сколько там детей с похожими на твои симптомами? – Детей? – поставил стакан на подоконник, обернулся. – Господи. А почему? – Они с родителями сюда шли через зоны боевых действий. Многие были ранены, многие потеряли семьи. Многие до этого успели побывать в рабстве, стать жертвами разбоя, насилия. Причины разные, но последствия таковы. А добавь к этому, что твои рекрутеры забирают напуганных мальчиков прямо из приютов и лагерей… Это сложно, – Тереза облокотилась на стол. – Сложно работать с детьми. Со взрослыми мне привычней, но все же… Кроме меня, им некому сейчас помочь. – Когда Анита говорила так же, ты ругала ее. – И я корю себя за эту слабость. Кроме того, Анита – терапевт. В терапевтах нехватки нет. Я связалась с лагерями для беженцев. В городах Калифорнии наверняка были практикующие специалисты. И если кто-то из них остался в живых и добрался сюда… Мне в любом случае надо в Вайоминг, – решительно распрямилась. – За лекарствами. Те, что у меня были, давно закончились. – На севере у нас теперь есть медицинский центр. Размером примерно с пол-Вегаса. Можно отправить туда запрос. Но тебе все-таки нужно домой. Здесь для тебя небезопасно. Когда ты его видела в последний раз? – Джека? – Тереза повертела в руках карандаш. – Чуть больше недели назад. Эндрю застыл у окна: – Он был здесь? Я думал, что он в Аризоне. – Я тоже так думала. Но он приходил. Интересовался, собиралась ли я попрощаться с ним. Сказал, что будет рад, если я передумаю. Ты можешь догадаться, как это прозвучало. Эндрю неторопливо прошелся по кабинету, добрался до кресла. Уложил локти на его спинку, оперся, уставился в продавленное сиденье. Не планировал сообщать Терезе о том, что пару недель назад из-за нее едва не произошла катастрофа накануне крупномасштабного и крайне значимого сражения. Однако тот эпизод не забыл – то и дело прокручивал в голове и успел нафантазировать с десяток самых разных исходов, включая летальные для себя. – Ладно, – уронил. – Он знает, что ты мой друг. Что ты мне дорога и если он причинит тебе вред… будут последствия. Он ведь ничего не сделал тебе? Тереза качнула головой: – Все еще нет. Но он убил двести человек в «Сайлент Вэли». Были последствия? – Вообще-то, тогда я отдал приказ его пристрелить. – Он неплохо выглядит для того, кого пристрелили по твоему приказу. Энди, – заставила его оторвать взгляд от отпечатка чьей-то немаленькой задницы в растрескавшейся от времени коже, – я ни в чем не обвиняю тебя. Я сама столкнулась с тем… С явлением, которому мне нечего противопоставить. Прости, что не смогла тебе с ним помочь. – Да, – сказал Эндрю. – И ты меня. За это все. И за Сандерса тоже. Тебе нужно вернуться. – Как только найду, кому передать всех своих пациентов. – Не всех. Без меня. – Если найдется хороший специалист… – Нет. – Энди, тут, – указала на пухлую папку, нашпигованную бумажной начинкой, – нет ничего, что как-то скомпрометировало бы тебя. Многие вещи я по-прежнему держу в голове. – Там есть про ПТСР. Это дерьмовая штука. Она делает меня… – Человеком. Не богом. И я не могу представить себе никого, кто после подобного сохранил бы полностью здравый рассудок. Дело даже не в боли и травмах. Сколько раз ты по-настоящему спал за эти шестнадцать дней? – Я… не помню уже. Времени много прошло. – Все ты помнишь. Эндрю поджал губы: – Три раза. Больше мне не давали. Зато потом я больше суток проспал. – То есть ты спал раз в пять дней. При сильнейшей общей нагрузке. Даже с поддерживающими препаратами это критическая грань. Уверена, Рене не случайно установил для тебя такой режим. И это само по себе очень опасно. Такая депривация сна губительна для рассудка и тела, но ты не умер и не сошел с ума. Тебя просто… ранили. Тебе было плохо, но ты поправился. Ты же не стыдишься своих ранений? Рассказываешь о них врачам? Воспринимай это так же. Кресло привычно и уютно обняло тело, когда Эндрю устал стоять. Постер возле шкафчика для лекарств по-прежнему обещал взрыв мозга от «Сахарных бомб». Захотелось сладкого, да и вообще – пообедать бы, желудок ноет и ворчит недовольно. – А если сошел? Бред же иногда так реален. И сны. Особенно те, которые не похожи на сны. Иногда я смотрю вокруг, и все кажется очень странным. Ну, в смысле, не так, как зимой, а вообще. Я вспоминаю, кем был два года назад, пять лет или десять… И я не верю в то, кто я сейчас. Такое чувство, что это сон. Может, я до сих пор лежу под руинами в Боулдер-Сити. Может, сейчас семьдесят седьмой год. И это все – моя предсмертная галлюцинация. Такой… связный, подробный бред длиной в одиннадцать лет. – И что тебя может убедить в обратном? – Тереза даже лист какой-то к себе придвинула. Занесла над ним заточенный карандаш, улыбнулась мягкой улыбкой… И Эндрю вдруг понял, что она, черт возьми, красивая. Тереза красивая, а он – идиот. Она действительно привлекательна. Со своим острым, скуластым лицом, с тонкими бесцветными бровями, с проницательным взглядом больших выразительных глаз, прикрытых тяжелыми веками. Он улыбнулся в ответ: – Я знаю, что это не так. Мой мозг тогда просто не смог бы придумать… тебя. Или Сандерса. Или Октавия. Или даже Гальярдо с Рене. В нем не хватило бы знаний. Но после того, как я отдал приказ о наступлении на Калифорнию, все складывалось так хорошо… И мне снова не верится. Вдруг я спятил? От этой… нехватки сна. И вдруг я все еще там, а мой мозг создает для меня какую-то… другую реальность. Так ведь бывает? Тереза помедлила, прежде чем вздохнуть и кивнуть. – Бывает, – ответила. – Но ведь в этой реальности не все идет гладко. Тебе хватило бы знаний, чтобы создать иллюзию с тяжелым ПТСР? – Вряд ли. Но вдруг… Вдруг я сам его придумал? И… Ладно, – взъерошил волосы на макушке. – Все это чушь. Просто иногда думаю. Решил поделиться. – Кашлянул, подобрался. – Ты все мои записи забери в Лиман. Я найду тебя, если надо будет… Кстати, а это нормально, что мне до сих пор снятся кошмары? Просто сны, всякий абсурд, но связанный с этим, – глянул на папку, – дерьмом. Вот ты, например, как-то снилась. – Я? – Тереза тоже скосилась на стопку бумаг. – И что же это было? Эндрю пожал плечами. В лагере «Тайфун» пару недель назад ему снился очень странный сеанс. Тесная комната, гудящие лампы, стул с фиксаторами, пальцы в тисках. Крупные иглы со скошенным острием и широкими петлями на концах, входящие в плоть, будто в желе. И Тереза – воткнула ему под ноготь иглу, держала под ней горящую свечку и, пока уверенно нагревался металл, требовала подробно рассказывать о мыслях и ощущениях. – Ничего себе, – удивилась Тереза. – Но это нестрашно. Обычный ночной кошмар. – Мне было страшно, – буркнул Эндрю. – Я даже во сне опять все это почувствовал. Проснулся, когда закричал. Думал, что по-настоящему, но никто не прибежал. Странно, что я видел тебя. С секунду поколебавшись, Тереза положила на стол карандаш, так и не прикоснувшись грифелем к бумаге. – В снах, – сказала, – всегда есть логика. Часто очень простая. Помнишь, ты однажды тут заявил, что я давлю на тебя и силой вытаскиваю из тебя то, о чем ты говорить не можешь? – Черт… Да, помню. Прости, я глупость тогда сказал. – Не извиняйся. Мне следовало сразу тебе объяснить, для чего все это нужно. А твои сны – это шрамы. Как после ранений. Ты здоров, но шрамы остались. Будут кошмары, но это нормально, всем они снятся. И мне тоже. А эти пейзажи на стенах и потолках… Твой защитный механизм стал обычной привычкой. Она безвредна, пока не навязчива. Шрамы. Эндрю рассматривал свою руку. Едва заметные «браслеты», разглаженные следы там, где шкуру соскабливали полосками, бледные разводы и кляксы, оставшиеся от сверла. Кожа, не раз облизанная огнем, выглядела почти ровной – автодок «Марк X» постарался на славу, но волосы в местах ожогов больше не росли. – Я поговорил с Рене, – он поднял взгляд. – Как ты советовала. Откровенно и без издевок. То есть… как получилось. И я закончил с ним. Этот вопрос закрыт. Я надеюсь. – Правда? – Тереза напряглась на пару секунд, после чего расслабилась. – Дай угадаю. Ты его не убил. Позволил ему уйти? Ни обвинений, ни удивления. – Это так очевидно? Ты знала, что я его отпущу? – Предполагала, – отозвалась Тереза. – Было не то чтобы много вариантов. – И ты не считаешь меня кретином? Октавий считает. Думает, наверное, что я слишком добрый. – Но мы с тобой знаем, что это не доброта. И не прощение. Ты Рене не простил. – Конечно нет, – усмехнулся Эндрю. – Я похож на святого? Но мы в расчете. С ним эта история тоже останется навсегда. Это справедливость. И к слову о ней. Что я могу для тебя сделать? За всю твою помощь, за все неприятности, что я тебе доставил? Тереза задумчиво постучала карандашом по листку. С начала сеанса – или просто встречи, Эндрю не был уверен – она не сделала ни одной записи, ни разу не тронула клавиши терминала. Беседовала по-дружески, будто подводила итог. Наверное, это и правда конец – и ниточка, связывающая Вайомингом, с мирной жизнью и несостоявшимися мечтами, все тоньше и тоньше, вот-вот окончательно оборвется. – Да, – нарушила Тереза продолжительное молчание. – Сделай кое-что для меня. Постарайся быть не только решительным и мудрым, но и милосердным правителем. Люди сполна уже настрадались. И… пойдем пообедаем вместе. У тебя желудок бурчит. После этих слов Эндрю все-таки понял, что его терапия окончена.

***

На втором этаже клиники работал кондиционер. Чудо кустарной техники – небольшая, явно самопальная пластиковая коробка. Жужжа лопастями встроенного вентилятора, прогоняла через себя стоячий воздух и духоту, выдувала восхитительную прохладу. Эндрю, раздетый по пояс, беззастенчиво наслаждался ею. Планировал расспросить, кто это придумал и кого наградить, когда док навис с инъектором над беззащитной спиной и спросил: – Ты же в курсе, что тебе давно нужна новая кожа? – Да? – Эндрю поелозил на каталке, пытаясь устроиться так, чтобы за время процедуры не свело судорогой все мышцы. – Я думал эту еще поносить. – Сейчас уколю, – предупредил док, и плечо пронзила тонкая, почти безболезненная иголка. В мышцы влился расслабляющий препарат. – Вот это что? – пальцы коснулись ребер слева от позвоночника. – От ожога? – Не знаю, – Эндрю не без удовольствия ощущал, как по телу, контрастируя с прохладным воздухом, растекается мягкое тепло. Как отпускает привычное напряжение. – Скорее всего. Мне отсюда не очень хорошо видно. – Прикосновение чувствуешь? А сейчас я что делаю? Эндрю молчал, пока не ощутил еще один укол – в том месте, где только что были пальцы. Сказал «оуч» и поморщился: – Ты в меня иглу там воткнул? – Да, – сознался док. – На треть ногтя. До этого ты не чувствовал. У тебя в этом месте нервные окончания повреждены. И, полагаю, не только в этом. Твой автодок разгладил рубцы, но нервы ничто уже не восстановит, если нечего восстанавливать. – Ну и ладно. Значит, в следующий раз не так больно будет. – В твоем графике уже запланирован следующий раз? Тогда заготовь комплект новой кожи заранее. – Док кинул что-то в мусорное ведро. – Прежде чем начнем, расскажи мне про препараты. Про все, что в тебя вливали. Частоту, дозировки, названия… – Ты смеешься? – Эндрю попытался приподнять голову. Не удалось. Тело размякло, как в теплой ванне. – Восемь месяцев прошло. Я не помню, да и… какая разница-то уже? – Ну а кто виноват, что ты только сейчас до меня добрался? Лучше бы раньше. – Раньше был занят, – ответил Эндрю вместо откровенного «я просто не мог». В поле зрения возникло лицо дока – он обошел каталку, уселся рядом на стул. Еще прошлой осенью, в заключении, бороду отпустил – так сбривать и не стал, оставил ее, теперь подстриженную, аккуратную. – Сердце, печень, почки, нервная система, – перечислил. – Тебе двадцать семь, и тебе с ними еще жить и жить. Если только у тебя и впрямь нет других планов. Поэтому давай, вспоминай. Лучше с запозданием, но перестраховаться. И если были серьезные травмы… – Не было. Я просто тебе не нравлюсь, – предположил Эндрю. – Ты хочешь послушать и позлорадствовать. – Да, – кивнул док. – Ты меня раскусил. И раз уж я тут с тобой вожусь, давай и ты доставь мне удовольствие. Рассказывай. Что, сколько, как часто. Если не помнишь название, просто действие опиши. «Все ты помнишь», – сказала Тереза и была, черт возьми, права. Эндрю принялся за раскопки в глубинах памяти. Что там осело? Стероиды, антибиотики, инъекции успокоительного. Какие-то релаксанты, какой-то аминазин. Бодрящая дрянь, не позволявшая ни в сон погрузиться, ни сознание потерять – часов пять действовала, пока Рене спал, а Эндрю исследовал иные миры в попытках не спятить от боли. Что-то для сердца – чтобы не встало. И стимуляторы. И морфин. – Я, конечно, не очень сведущ в таких делах, но если рассуждать логически… морфин-то зачем? – полюбопытствовал док, задавая машине программу. – Уотсон мне полдозы вколола. Боялась, что я до прихода Сандерса не дотяну. Потом мне полную дозу вкатил сам Рене. Ну, тот мужик, который все это делал. Ему показалось, что он перегнул. То есть… – Эндрю фыркнул в простыню. – Ни хрена ему не показалось. – Болевой шок? – оторвавшись от панели, насторожился док. – Ну… Нет. Не шок. Это было что-то другое. Он меня в чувство не мог привести. Ничто не помогало. Я в себя на пару секунд приходил и опять отключался. И так раз за разом. Тела не чувствовал, дышать… не хотел. И разум будто рвался в клочья и… разлетался. И зрение отрубилось, и слух… А ломки потом, кстати, не было. Или я просто ее не заметил. Ощутив, как совсем не приятно похолодела спина и от плеч до запястий прокатилась волна мурашек, Эндрю с досадой поморщился. – Плохо, – прокомментировал док. – У охранных механизмов твоей нервной системы, очевидно, тормоза отказали. – И что это значит? – Что ты мог умереть, разумеется. Надо проверить… – опять ткнул в панель. – И убедиться, что обошлось без последствий. Головные боли бывают? Проблемы с дыханием, тахикардия, ухудшение памяти, координации, речи… – Нет, – перебил Эндрю. – С памятью только вначале было. Куча пробелов. Тереза с ними разобралась. Я не лгу, – придержал дыхание, пока док осторожно ощупывал шею, сдавливая искусственные позвонки. – Я давно уже в полном порядке. Имплантат тоже цел. Под сильными пальцами что-то мягко, безболезненно щелкнуло. В районе шеи и плеч стало совсем расслабленно и хорошо, как будто док нажал какую-то волшебную кнопку. – Я им наврал, что он поддерживает во мне жизнь. Это меня хотя бы от электричества уберегло. Ну, от сильных разрядов. – Твой имплантат, – отметил док, – способен выдержать довольно сильный разряд. – Думаешь, все же стоило сказать им об этом? Док будто и впрямь задумался, прежде чем звучно вздохнуть: – Остришь? А тебе между тем просто фантастически повезло. С физической подготовкой, общим здоровьем, выносливостью. Наверное, генам… и Легиону надо спасибо сказать. А вот этот «следующий раз» из графика лучше вычеркни. Теперь вот что, – деловито вернулся на стул. – У нас долгая процедура. Можешь поспать, можешь… – Не уходи. С пациентами Рубен справится, а ты, пожалуйста, посиди здесь. Ты же больше не злишься на меня за тюрьму? – На тебя? Нет, – док качнул головой, а его искусственный коллега задвигал манипуляторами, повинуясь командам модуля диагностики. – А вот твой лучший друг мог бы и извиниться. Хотя бы за сломанные ребра. – Я скажу ему. Он, наверное, просто… забыл. Может, почитаешь мне? – Давай, – согласился док. – Твою медицинскую карту. Как раз до конца обследования хватит. – И неожиданно улыбнулся: – Я отойду, но вернусь через пять минут. Не переживай, твои телохранители рядом. Никого больше тут нет. В этот раз все пройдет гладко, я обещаю. Док не шутил – он действительно притащил медицинскую карту. Листал ее больше часа, останавливаясь на самых интересных местах: на лучевке после прогулки вдоль бывшего ядерного полигона, на простреленной селезенке, кустарной операции, ожогах роговицы от халапеньо и выпущенных кишках. С особым удовольствием смаковал свои записи годичной давности – про долгое, мучительное восстановление после пулеметной очереди и раздробленных позвонков. Когда машина закончила первое сканирование и вывела на экран результат, Эндрю пришлось выслушать все, что док думает по поводу двадцати шести новых сросшихся переломов. Тот не поленился результаты предыдущего обследования поднять, сравнил, что-то коротко сказал на своем языке, прежде чем продемонстрировать разницу Эндрю. – Тебе скоро понадобится и новый скелет. Не только два позвонка. Ребра, ключицы, лучевые, пальцы… Все в мозолях. Еще не перестроились в обычную костную ткань. – Мне нормально. Я их не чувствую. Там ведь все правильно срослось, да? – Да… – рассеянно протянул док, пока манипуляторы, впившись в кожу под затылком, удерживали шею от неловких движений. – Я помню, ты весной на радио говорил, что они заставляли тебя отказаться от всех позиций Альянса. Я и не знал, что это все настолько для тебя важно. Машина пискнула, загудела, сменив режим. – Теперь знаю, – продолжил док. – Понял. И поэтому… – Тереза в Лиман на винтокрыле полетит. Как только найдет себе здесь замену. Ты можешь улететь с ней. – Энди, я хотел… – Ты не одобряешь то, что я делаю. – Эндрю взмокшим животом прилип к простыне. – Вернее, то, как я это делаю. Ты считаешь мои методы слишком жесткими. Ты беспокоишься за людей. Ты устал. Ты можешь просто вернуться домой. – Я хотел с тобой поговорить… – Там Анита, – Эндрю не дал продолжить. – Я знаю, что ты влюблен в нее. У вас может все получиться. Лучше и… правильнее, чем получилось бы у нас с ней. Тебе стоит попробовать, она заслуживает чего-то хорошего. И ты заслуживаешь. – Мы все заслуживаем, – док нервно облизнул губы. – Поэтому умолкни и послушай меня, наконец. У нас до сих пор нет департамента здоровья. Что-то вроде шерифства Чейза, но про медицину. Единая система для всех, как в Вайоминге. Чтобы в поле зрения были клиники, лаборатории, медпункты и госпитали в лагерях. И этот новый город на севере. Я мог бы взять на себя организацию. И руководство, если ваше величество мне позволит. С улицы долетел шум. Сначала радостные повизгивания ребятни, затем – скрип колес по асфальту. Один из мотоциклов приехал. В старых книгах Эндрю читал, что мотоциклы при движении издают мощный рокот, но от собранных в Вегасе такого не слышал. Только монотонное, приятное уху жужжание электродвигателя, будто в нем поселился маленький касадор. – Идея отличная, – едва звуки стихли, сказал. – Но как же Вайоминг? Док снова вздохнул. Уставился в пол, сцепив пальцы замком: – Вайоминг не денется никуда. То, что здесь, сейчас намного важнее. И ты прав: твои методы мне не по нраву. Я не одобряю рабства, даже если речь идет о бандитах и рейдерах. Я до сих пор скорблю по Эмме и Сильвии и считаю их гибель именно твоей ошибкой. Я не забыл Уэса и Лиама, и в их смертях немало твоей вины. Я был возле мемориальной стены, там слишком много знакомых имен. Я уверен, что будет больше. И это не говоря о том, что происходило весь этот год в Калифорнии. Сколько людей там погибло, каким образом и почему. Мне не нравится, что твоя власть неограниченна. Это совсем не то, зачем мы сюда пришли. Ты явно перевыполнил план. – А есть хоть что-то, что тебе нравится? – хмуро осведомился Эндрю. – Да, – сказал док. – Убежища для тысяч людей. Развитие медицины, промышленности, сельского хозяйства. Работающие школы. И то, что впервые за бог знает сколько лет по этим улицам ездит транспорт. И то, что ты как лидер готов… на все. Готов жертвовать не только другими, но и собой, а не просто играешь в очередную войну. Эндрю, закусив губу, спрятал взгляд в углу комнаты, где колыхалась от движения воздуха пыльная паутина. – Мы вместе пришли сюда, – продолжил док. – И будет трусливо с моей стороны взять и сбежать из-за разногласий. Я здесь провел два года и для этих мест не вижу лучших альтернатив, чем то, что ты предлагаешь. Поэтому, если я хоть чем-то могу помочь и как-то сгладить последствия тех твоих действий, которые… разрушительны… – Создавай департамент, – буркнул Эндрю в повлажневшую от пота и дыхания простыню. – Свяжись с Дантоном, он выделит людей и средства. Чем я лично могу помочь? – Ничем. Просто не мешай. И постарайся не увеличивать количество раненых и увечных. Насколько это вообще возможно.

***

Октавий сдерживал обещание и выходил на связь каждый день. Трепался о погоде – от зноя, говорил, металлические стены военных ангаров плавятся и подошвы сапог на ходу, смачно чавкая, приклеиваются к асфальту. Рассказывал, что Буллхэд-Сити неформально надвое поделен. Половину занимают войска Альянса, вторую – Легион, который впервые со дня основания пошел на немыслимое: внес изменения в исторически правильные форменные цвета. Теперь римская Х на наплечниках нарисована выразительно-синим, чтобы в бою было проще отличить своих от врагов. Гражданские, не считая рабов, тоже есть, и немало. Человек пятьсот поддерживают в городе жизнь, а совместный военный штаб организован в диспетчерской местного аэропорта. Из нее открывается восхитительный вид на черепичные крыши и останки самолетов-гигантов, сплавившихся со взлетно-посадочной полосой. Эндрю никогда не был в Буллхэд-Сити, лишь однажды давным-давно оказался поблизости и в составе рекрутского контуберния сцепился с военным патрулем НКР. Мало что помнил о тех славных днях и сам город видел разве что издали, но Октавий пусть и суховато, но так соблазнительно говорил об уютных улочках, ухоженных домах, казармах, оставшихся от НКР, и обзорной площадке, выходящей на изгиб обмельчавший из-за жары Колорадо, что душа так и рвалась этот городок посетить. Своими глазами взглянуть на аллею многовековых вязов, старинный отель, чудом уцелевшую при Легионе церковь, сложенную из камня, и центральную улицу, убегающую вверх по холму. – Давай потом, – сказал Октавий. – Тут еще старая дамба стоит. Дамба Дэвиса называется. Не работает, но выглядит впечатляюще. – Насчет дамбы понял, – завистливо вздохнул Эндрю. – Ну а новости какие-то есть? – За два дня? Нет, извини. Мне докладывают о деятельности наших врагов на территориях вокруг Буллхэд-Сити. Эти вопросы я тоже взял на себя. – Тебя хватит на все? – забеспокоился Эндрю. – Хватит, – пообещал Октавий. – Я не один. Старшие офицеры здесь толковые. Их беспокоит, что с востока и юга к городу стягиваются чужие войска. Но не волнуйся. У нас достаточно сил, чтобы дать им отпор и выстоять. Эндрю не волновался. На начало лета численность его армии превысила семнадцать тысяч солдат. Десять тысяч – легионеры, которых по привычке называли союзниками. О союзниках Макиавелли ничего хорошего не писал. Он настаивал, что союзные силы, чья мощь превышает собственную, – инструмент не триумфа, но гибели. Утверждал, что завоевания и победы сильнейших союзных сил для правителя не имеют цены. Что они идут лишь во вред, и если правитель озабочен мощью страны и своей репутацией, ему придется союзников ослаблять при каждой удобной возможности. До Эндрю слишком поздно дошло, что Сандерс тоже читал эту книгу. – Новости… есть, – неуверенно и устало сообщил Октавий вечером третьего дня. – Но пока ничего важного. – Что он сказал? – Эндрю, мокрый после вечернего душа, развалился на стуле. Босые пятки колол мелкий мусор, скопившийся на ковре. – Имя, номер центурии и порядковый номер. А еще что я предатель, дегенерат и твоя грязная шлюха. И что меня заживо сожрут могильные черви. – Очаровательно, – оценил Эндрю. – А новости где? – Он заговорил. Это и есть новости. Как ты и советовал, я не спешу. Я пытался с ним говорить. Объяснить, что вообще происходит. Почему тысячи его братьев приняли нашу сторону. Только время зря потерял. И еще… – недолгое колебание. – Мне доложили, что наши враги знают о моем пребывании в Буллхэд-Сити. Они знают, кем я был раньше. Что я был близок к самому Цезарю. Это заставляет их еще сильнее ненавидеть меня. Возможно, они планируют нападение. Я тебе это говорю, чтобы ты потом не злился на меня за молчание. – Сколько наших солдат в городе? – напрягся Эндрю. – Всего около шестисот. И еще здесь турели стоят. Тебе не о чем волноваться. Эндрю поправил задравшееся полотенце, глотнул теплого пива из бутылки, откупоренной десять минут назад. – Слушай… – протянул. – Нам нельзя с ними воевать. Не сейчас. Мы не готовы. Большая часть наших войск – в Калифорнии, и если эти всерьез разозлятся на нас… – Они уже разозлились, – сказал Октавий. – Мы весь год отнимаем у них еду и рабов. Они считают предателями всех, кто перешел на нашу сторону. Я разделяю тревогу Сандерса. – А я не знаю, куда мне бить. Выясни у этого… Как его зовут, кстати? – Какая разница? – после заминки. – Выясню. После отбоя Эндрю, открыв вторую бутылку пива, долго сидел перед рацией и тупо смотрел на нее, пока сердце оплетали упругие ростки беспокойства. Напускной оптимизм Октавия, изнуряющая жара, Сандерс с какими-то новыми загадочными проектами, нехватка продовольствия, недовольные люди и минимум десять тысяч озлобленных и очень крутых солдат, у которых снова, черт подери, своя правда. Как всегда. Как на любой войне. Сутки спустя голос Октавия уже звучал по-другому. Тускло, натянуто, с непривычными паузами. И без оптимизма – новостей не было, пленник оказался несговорчив и чертовски уперт. Вдохновение черпал в искренней ненависти, а его знанию латинских ругательств позавидовал бы сам Цезарь. Тот, что Юлий. А может, и Эдвард Сэллоу. Если верить Октавию, великий вождь не всегда был вежлив и сдержан, на крепкое словцо не скупился и использовал не только мягкую для слуха латынь. Чтобы отвлечься и поднять себе настроение, Эндрю ночь провел не один. «Атомный ковбой» неплохо ориентировался в его запросах и вкусах, знал, чем ему угодить, но нет-нет да и закрадывалась в голову мысль: а что дальше? Отношения с Анитой стали частью платы за будущее и Альянс. Войны опасны, жизнь – коротка. Не хотелось бы завершить ее, не оставив наследника. И это, понимал Эндрю, уже не вопрос семейного счастья. И не вопрос личных желаний, среди которых по-прежнему нет желания обзаводиться семьей – недопустимой, критической уязвимостью. Тут нечто куда более важное и глобальное. Такое с проститутками не решить. Утром пятого дня, валяясь в мокрой от пота, пропахшей парфюмом, чужими волосами и сексом кровати, Эндрю спросонья попытался представить себя отцом. Мысли настолько гладко, естественно и стремительно соскользнули к образу Сандерса, что в горле сжалось, в затылок бодряще кольнуло ледяными иголками. «Нет, – поспешил успокоить внутренний голос. – Тереза говорила тебе. Ты никогда не станешь как он, у тебя нет его врожденных талантов». «А что, – беспокоился Эндрю, – если эти таланты все же можно приобрести?» Октавий не раз со сдержанной радостью отмечал, что Эндрю в последние месяцы стал похож на себя. Но ни разу с уверенностью не сказал: «Ты такой же, как прежде». Один ничтожный месяц в плену разодрал разум на части и пересобрал его заново. Вроде так же, но в то же время чуть-чуть иначе. Лишил легкости, возвел стену, провел черту. И пинком зашвырнул сознание куда-то вперед, подальше от грани, за которую уже не вернуться. Понимание необратимости и утраты чего-то важного шло рука об руку с легкой тоской. – Есть новости, – голос Октавия по рации Эндрю снова услышал еще до полудня. – Нам надо срочно поговорить. Лично. Высылай за мной винтокрыл. Встретимся в час на базе. Здесь я закончил. – В каком смысле «закончил»? – В прямом, – тоном Октавия можно было нарезать листовой металл. – И кое-что еще произошло. Тебе не понравится. «У меня для тебя две новости. Плохая и плохая, с какой начинать?» В старом фильме это был забавный момент. В реальности у Эндрю не возникло желания улыбнуться. Октавий прибыл на базу к часу, поздоровался с офицерами, кивнул Эндрю, проследовал за ним в штаб. Велел никому не входить в комнату для планирования и совещаний. Застыл возле карты, что-то внимательно разглядывая на ней. От него пахло мылом. Несло так, будто он целый кусок по телу растер и решил не смывать. Волосы забавно пушились, одежда и броня сияли чистотой, а лицо и взгляд выражали эмоций не больше, чем песчаный валун в пустыне. Ростки беспокойства, стянувшие сердце, выпустили шипы. – В общем, – спустя минуту напряженного молчания вздохнул Октавий. – Ты отдавал приказ не трогать на вражеских территориях учебные лагеря. – Было такое, – осторожно ответил Эндрю. – А что? Октавий молча ткнул пальцем в какую-то точку милях в пятнадцати от Буллхэд-Сити. Под его чуть отросшим ногтем проступала белая полоса. Мыло. Точно мыло – наверное, Октавий его яростно скреб, чтобы избавиться от въевшейся грязи. – Вот здесь, – сказал Октавий, – наши люди нарушили твой приказ. Этой ночью. Вышло случайно. – Подожди. Что значит «случайно»? Как понимать «нарушили»? – Нас все же атаковали. Вчера в обед. Я не сказал тебе ничего, потому что… – Придурок, – выплюнул Эндрю. – Согласен. Не хотел тебя волновать. Они напали решительно, но отступили под нашим огнем. Убили шесть рядовых и одного офицера. Я отдал приказ преследовать их. Они отступили к этому, – снова ткнул в карту своим чистейшим ногтем, – лагерю. Скрылись на его территории. А ты знаешь, что Легион никогда не сомневается в приказах. Эндрю тихо выругался и отошел к столу. Стакан с водой был почти пуст, на самом дне плескались остатки – теплые, с противным привкусом и почему-то с песком. – Какие потери? С обеих сторон. – С нашей семнадцать. С их… Когда я улетал, мертвых было почти пятьдесят. Треть – офицеры, инструкторы, взрослые бойцы. Взрослых в живых не оставили, но остальные… Многие еще живы. В Буллхэд-Сити есть два врача Альянса, они сразу выдвинулись туда. – Как так вышло? Как вообще… Дьявол! – На то, чтобы не швырнуть пустой стакан в стену, ушло немало усилий. – Почему? – Они приказали детям встать на защиту лагеря. Это было предсказуемо, но я… – Ты ни при чем. Нельзя предусмотреть все варианты. Пусть… Не знаю. Пусть наши врачи лечат раненых. Делают все, что могут. Я могу предоставить свой винтокрыл. Можно самых тяжелых сюда переправить, если… – Эндрю, послушай… – Надо связаться с ними… Хотя черт, там же наверняка связи нет. Но у наших есть портативные рации, так? Можно с Буллхэд-Сити связаться, а потом по цепочке… – Эндрю, я должен еще кое-что сказать. Послушай, – Октавий протянул свою воняющую мылом руку. В следующее мгновение раздался хлопок и стеклянный звон. Осколки брызнули в стороны, весело запрыгали по полу. Эндрю, отдернувшись, все-таки снес стакан, врезался в угол стола – бедром, какой-то чувствительной точкой, отчего едва не свело всю ногу. – Прекрасно, – сказал Октавий после нескольких секунд глаза в глаза. – Но я все же должен сказать. Оружие они получают с севера. – Юта? – севшим голосом спросил Эндрю и кашлянул, возвращая жизнь голосовым связкам. – Но это же… – Не Юта. Не Айдахо. И, конечно, не Орегон. Вайоминг. И опять установилась непробиваемая тишина. Эндрю осознал, что не дышит, когда сдавило виски. От резкого вдоха в пустой голове закружилось, кровь прилила к мозгу, стрельнула в уши. Похрустывая осколками, он медленно подошел к карте. Вот проторенные дороги, ведущие от Невады домой. Вот крупная белая область – Большой Каньон и извилистые маршруты, которыми мало кто ходит. На севере – бессмертный Нью-Ханаан, разоренный, уничтоженный и восставший из пепла, смешанного с просоленной, иссушенной землей. А рядом – Вайоминг. На винтокрыле до него часов пять. – Нет, – Эндрю тряхнул головой. – Чушь. Он соврал. – Я так не думаю. – Но это бред. Вайоминг большой, и там… Нет, стоп. Это ложь. – Он мог назвать любой другой штат. Но назвал именно этот. – А подробности? Кто, как, на хрена, почему… – Этого он не знал. – Не знал? – Эндрю уставился на вопросительный знак рядом с несговорчивым Токервилем. – Очередное вранье. – Не думаю, – повторил Октавий. – Но не исключаю. К сожалению, большего добиться не удалось. Кроме… вот этого. Эндрю обернулся на звук: Октавий разворачивал мятый лист, чем-то запятнанный. – Тут пять имен. И три места. Как ты хотел. На бумаге – угловатый, чуть небрежный почерк Октавия. Три центуриона, один консул, один самозваный легат. Двое последних выглядят перспективными целями для АРХИМЕДа. Или для Сандерса. Вот только расположение… – Мать твою. Опять учебные лагеря. Они знают, да? Знают, что я приказал не трогать детей? А что если… – поколебался. – Если все же попробовать как-то поговорить? Лично, лицом к лицу. Принести извинения за этот лагерь, дать понять, что мы не враги. И заодно прояснить… – Они ненавидят тебя. Они мокрого места от тебя не оставят. – Я готов рискнуть, если… – Я не готов рискнуть. – Отправить парламентеров, – Эндрю взглядом все возвращался к карте. – Мы ведь даже официально не ведем с ними войну. Можно условиться о переговорах в каком-нибудь месте, для всех удобном. – Как с Гальярдо? Отличная мысль. Помнишь, куда тебя привела вся эта риторика? – Per aspera ad astra. К великолепной победе. – Ты прав. Но это, – Октавий указал на листок, – не бывшие солдаты Республики. Знаешь, что они с тобой сделают? Эндрю знал. Очень ярко представил себя распятым на высокой скале восточного побережья, чтобы с территорий Альянса хорошо было видно. Или чучелом – кишки вытащат, соломы набьют, отправят обратно в Нью-Вегас. Может, сопроводительное послание вырежут на груди. Что-нибудь про предателей и фальшивых Цезарей. На латыни. С ошибками. – Тогда сам давай. И снова короткая, неуютная игра в гляделки. – Я не серьезно, – на всякий случай пояснил Эндрю. – Я скорее голым станцую на ступеньках «Лаки», чем позволю тебе к ним сунуться. И выходит… – досадливо выдохнул. – Мы с тобой, как два дурака, так трясемся за шкуры друг друга, что загоняем Альянс в тупик. – Во-первых, это далеко не тупик. Во-вторых, мы и есть Альянс. Наш союз. Ты и я. И не смей сейчас отпускать свои вульгарные шутки. Кроме пары вульгарных шуток, ничего на ум не пришло.