Звезды на дне колодца

На деликатный стук никто не отозвался. Эндрю подождал, рассматривая табличку с именем врача и вдыхая до боли знакомый запах больницы. Вроде такой же, как и везде, но здесь он отчего-то казался особым, родным и сжимал горло пронзительной ностальгией. Отмахнувшись от ее неуместной назойливости, Эндрю постучал опять. И в этот раз не стал дожидаться ответа, решительно надавил на дверную ручку. – Если ничего срочного, посидите в холле еще десять минут, – сквозь стонущий скрип петель донеслось из-за плотной ширмы. – Я вас вызову, когда освобожусь. – Хорошо, – сказал Эндрю. – Прошу прощения за беспокойство. Щелкнул запирающий механизм. «Доктор Анита Бланко», – было выгравировано на латунной пластине. Эндрю едва представил, как смотрелась бы его фамилия здесь, – и дверь распахнулась. – Господи. – Лицо Аниты по цвету сливалось с халатом. – Ты? Правда ты? Но… зачем? На этот вопрос он ответа не заготовил. Ему не пришлось ждать в холле десять минут. Вместо этого он полчаса просидел в маленьком полупустом баре, заняв двухместный столик возле окна. Лиман изменился за два года – центральную улицу отремонтировали, покрасили забор ратуши, возле школы соорудили пристройку, похожую на теплицу. Но бар оставался прежним – темным, уютным, кисло пахнущим разливным пивом. И музыка здесь играла та же, что и два года назад. «Старый для скота загон и прерия кругом, Солнце, пахнет скошенной травой, Я нашёл в скитаньях счастье, но, покинув дом родной, Я всё думаю – вернуться бы домой». Собирая губами воздушную пивную пену, Эндрю завидовал этому мужику. Потому что у него был настоящий дом. Он знал, куда ему возвращаться. Хлопнула дверь, зазвучали шаги. – Пришлось вызвать доктора Гарсия, – Анита уселась напротив. – Согласился закончить прием за меня. Мне показалось, или возле входа и правда стоит охрана? – Не показалось, – Эндрю глотнул пива и шмыгнул носом от противной щекотки. – Будешь что-нибудь? Я угощаю. Я даже крышки с собой прихватил. – Здесь динарии и ауреи теперь тоже в ходу. Стоят очень дорого. Ты на один аурей можешь полбара скупить. А на все свои накопления – хоть половину города. Правда, учти: тебе никто не продаст. Она не улыбалась. Смотрела серьезно и настороженно. Ее волосы отросли, она собрала их в пучок, и только две широкие пряди обрамляли лицо. Слегка утомленное, но все такое же красивое, как и прежде. – Я хотел тебя повидать. Извиниться за то, как себя вел. И вообще… Убедиться, что все хорошо. Мне доложили, что твой путь зимой прошел гладко, но я все равно… – Я не видела тебя почти год. – Девять месяцев, если быть точным. – Эндрю вернулся к пиву. Оно не было похоже на то, что обычно попадалось в бутылках. Более темное, крепкое и пахучее, с резким дрожжевым послевкусием. На то, чтобы к нему привыкнуть, понадобилось много глотков. – Я буду это же, – сказала Анита, и Эндрю махнул рукой, подзывая бармена. Совсем юный, почти мальчишка – его тут не было два года назад. Услужливый, вежливый, в глазах – ни капельки узнавания. Новости разносятся быстро, но Эндрю, предвкушая, какой резонанс произведет его визит, велел посадить винтокрыл в миле от города. До Лимана добрался пешком и успел засветиться перед знакомыми ополченцами на КПП. Упросил их помолчать пару часов, прежде чем бежать с докладом к новому мэру. – Ну… как видишь, у меня все отлично, – натянуто улыбнулась Анита, пока позади нее пивной кран изливался пенной струей в чистую стеклянную кружку. – А у тебя? Новости из Вегаса приносят разве что беженцы. Их слова часто… противоречивы. – У меня тоже все хорошо. Война с Калифорнией почти закончилась. Остатки повстанцев вот-вот капитулируют. Я сбавил обороты. Еще зимой. Я знаю, что начал жестко, но сейчас все совсем по-другому, и мы… – Я не хочу это слушать, – перебила Анита и благодарно кивнула пареньку, поставившему перед ней кружку с пышной белой шапкой. – То, что ты там натворил… останется на твоей совести. До конца твоих дней. – Сдула пену. Ее комочек упал на стол. – Месяца три назад сюда пришел один из тех, кто выжил после твоего луча. Ты когда-нибудь видел, что бывает, когда кожа стекает с лица? У него щеки, подбородок и шея сплавились с грудью. Слились в одну жуткую рубцовую массу. Он даже головой шевелить не мог. Я его в Каспер отправила, здесь у нас нет таких хирургов и оборудования. Она сделала беззвучный глоток. Забавно поморщилась – то ли от газов, то ли от крепости. Эндрю развел руками: он вел войну. Всеми средствами, какие у него были. Око за око, удар за удар. – В тебя тоже кто-то пальнул лучом смерти с орбиты? – Типа того. По ощущениям было очень похоже. – Но ты жив, – бросила Анита, делая глоток за глотком, словно без алкогольной поддержки эта беседа казалась невыносимой. – А тысячи людей – нет. И я не знаю, что у тебя там случилось, Тереза сказала только… Тереза, – вдруг замерла. – Она тоже здесь? Прилетела с тобой? С ней все хорошо? – Она ищет себе замену. Как только найдет, вернется сюда. Я не мог отпустить ее раньше. Да и она сама не оставила бы меня. Тебе, должно быть, сильно ее не хватает? Вместо ответа Анита снова взялась за кружку. Эндрю последовал ее примеру – уже шло мягче, не крутило желудок, не било в нос. Песня в музыкальном автомате сменилась чем-то спокойным, инструментальным. Два года назад Анита предложила бы потанцевать, а Эндрю отшутился бы, отказался. Она сделала бы вид, что огорчена, а вечером, в их маленьком доме, она снова попыталась бы его научить. И закончили бы они, как всегда, в постели – взмокшие, уставшие и счастливые. – Тереза сказала тогда, что тебе очень нужна ее помощь. Я спрашивала у нее, что произошло, но эти ее дурацкие правила… Я хотела прийти к тебе, но она сказала, что ты не будешь рад меня видеть, и я… Я долго была обижена на тебя. За твое молчание, твое недоверие. И за то, что ты не будешь мне рад. Да, мы расстались, но ведь… я все равно могла побыть рядом. Как когда тебя подстрелили, а я сидела в том бункере, лечила, разговаривала, ухаживала за тобой. Я просто не понимаю, почему ты… – Потому что ты опять осталась бы. Из жалости. А мне и так было хреново. Эндрю с раздражением отхлебнул еще пива. Почувствовал, как градусы наконец дали в голову. Еще немного – и наступит долгожданное расслабленное опьянение, тогда можно будет легко, свободно поговорить. – Ты тогда почти на месяц исчез. Я чуть с ума не сошла. И Тереза, и Чейз. Он поверить не мог, что это произошло в его городе. Винил себя, на своих так кричал… Я не спала ночами, все думала, где ты и что с тобой. А потом ты вернулся… и отказался со мной говорить. Как будто я совсем чужой человек. Как будто я недостойна узнать, что случилось. – Я ни с кем об этом не говорил. Даже с Октавием. Только с Терезой, когда совсем припекло. Мне не нужна была жалость или злость… Не нужны были чужие эмоции. Я своими давился, переварить не мог. Прости, – он отодвинул кружку. – Я эгоист. Я пытался думать о том, что для меня будет лучше. Быть может, я ошибался, но мне очень жаль. Жаль, что это так сильно тебя задело. Надеюсь, прошло достаточно времени и твоя обида остыла. – Остыла, – ответила Анита таким тоном, что Эндрю понял: остыла не только она. Не только обида, но что-то еще, что когда-то их связывало прочно и, как казалось тогда, нерушимо. – Ладно, слушай, я объясню. – Уже не надо, – бросила Анита. – Это не для тебя. Опять для меня. Чтобы не оставалось такого чувства, будто что-то до конца не доделано. Он уложился в полминуты и в несколько емких фраз, выбирая слова так тщательно, как крупицы золота из навоза. Подумав, добавил к ним еще кое-что, уверяя: заглянув в ад на пару недель, он больше испугался, чем физически пострадал, поэтому нечего так смотреть с застывшим лицом и скопившейся в уголке рта пивной пеной. Он начал пить первым, но Анита быстро его догнала. И обогнала – прикончила свою порцию раньше, чем он сам добрался до дна. Знаком попросила бармена повторить – им обоим. – В общем, – расправившись с остатками парой глотков, заканчивал Эндрю, – Тереза сказала, что они перегрузили меня. Дали больше, чем я смог унести, с учетом всего минувшего года. Ну, то ранение и все прочее, что измотало меня. Тереза сказала, что эта штука, ПТСР, была у меня тяжелой. Я за полгода все остатки лекарств у нее извел. Поначалу спать, есть нормально не мог, дергался от любой ерунды, и еще были такие… видения наяву. Повторялись все время. Будто сквозь эту реальность проступала другая. Та. Я в них путался. И такая паника накатывала… будто я умираю. Тереза называла эту херню флэшбеками и говорила, что она пройдет, а я был уверен, что спятил вконец. Короче, – вздохнул, – я не стал делать тебя частью этого. Тебе это не было нужно. – И ты решил за меня. Ты, чертов говнюк, за меня решил, что мне нужно. Я тебе что, – Анита зло сощурилась, – рабыня какая-то? – Вот только это не начинай. – Какое ты право имел… Умолкла: бармен поставил полные кружки на стол. Жадно схватила свою, глотнула воздушной пены: – Я же врач, в конце концов. А ты… просто мудак. Тупой эгоистичный мудак. Эндрю, превозмогая легкое головокружение, принялся за свежую пинту: – Да. Но это уберегло и тебя, и меня от кучи весьма неприятных переживаний. – Бросил взгляд в окно, на спину Кейси, курящего на веранде. – Мне не нужен был врач. Мне оказали помощь после освобождения, большего не потребовалось. И это все. Я хотел увидеть тебя и все объяснить. Ты вправе злиться, но я надеюсь, что ты поймешь, потому что… – Я тебя ненавижу, – тихо выдала Анита под приятный мелодичный мотив. – Я поверить уже не могу, что едва не вышла за тебя замуж. За такого тупого эгоистичного мудака. И хорошо, что не вышла, ведь… Если бы мы были вместе, я заставила бы тебя сказать, как управлять этой штукой. Той, которая стреляет лучом. И сама спалила бы этих мерзавцев. И ненавидела бы себя до конца своих дней. Поэтому… – глотнула еще, сдержала газы, наморщив нос. – Лучше я буду ненавидеть тебя. Ты же не против? И тогда Эндрю вспомнил, за что так сильно ее любил. Они проболтали еще целый час, перекусили вяленым мясом и крекерами, уговорили по три пинты пива. В середине третьей Эндрю, отлучившись на пару минут в туалет, был уверен: вернется – а Аниты след простыл. Но она все так же сидела за столиком, уже чуть нетрезвая и готовая слушать про Калифорнию и объединение войск, про ремонт дорог, мотоциклы и курьерские службы. Про Дантона, задолбанного высоким постом. Про Терезу и Сандерса, который, к счастью для всех, с наслаждением хлебнул крови в бою и теперь был занят Аризоной по самое горло. Про сражение за Гекко и Город Убежища, про лагеря для беженцев и военнопленных, про чудовищную этим летом жару… Она слушала, пока не открылась дверь и Джой не сообщил, что ко входу в бар притащилась целая вооруженная делегация во главе с местным мэром. К этому моменту Эндрю еще достаточно четко соображал, но тело уже сдавало, язык ворочался неуверенно. – Я сама, – сказала Анита. – Сиди здесь. Он не знал, о чем она говорила с ними. Из-за окон звук доносился едва-едва, но сердце даже не успело схватить тревогой, как делегация скрылась. – У нас, – вернувшись, сообщила Анита, – есть минут десять, чтобы убраться. Я сказала им, что это неофициальный визит. Что ты ко мне прилетел. Но ведь это не так? У тебя здесь еще дела? – Не здесь. Но, кажется, Каспер ждет до завтрашнего утра. Сегодня я уже вряд ли… Икнул и потерял мысль. Он не видел, обрадовался ли мальчишка-бармен, обнаружив целый аурей на заляпанном пивом столике. Когда вышел из бара, на Лиман уже опустился закат. Свежий, живой, по сравнению с изнуряющими закатами Вегаса. Западный ветер гнал вдоль подметенной дороги легкий песок, зажглись фонари у подножья и в основании шпиля ратуши, вспыхнули оранжевым окна. Эндрю, задрав голову, подумал на миг, что сейчас увидит силуэт Винса Бланко на втором этаже, за легкими бордовыми шторами, а потом будет ужин в кругу семьи, последние новости, беззлобные споры и крепкий виски в большом кабинете, пахнущем деревом, куревом и старыми книгами… «Не будет». Эндрю укусил себя за губу – сжал зубы до резкой боли. Расторможенный алкоголем рассудок выжимал из себя печаль, что так долго копилась под ворохом насущных проблем, а теперь просачивалась изнутри, будто едкий пот сквозь раскрывшиеся поры. Дом Уэсли на повороте улицы стоял пустой. Темный, мертвый, с заросшим крыльцом и пыльным столиком на веранде. Сквозь давным-давно не мытое стекло смотрела из прошлого в настоящее кое-как раскрашенная глиняная вазочка – кривой уродец, один из первых, и Уэсли гордился им. Эндрю вцепился в губу с такой силой, что от боли похолодела спина. Подождал, пока ветер подсушит увлажнившиеся глаза. – Разбейтесь на пары, – добравшись до знакомого крыльца, приказал охране. – Двое спят, двое дежурят здесь. Ночью сменитесь. Позаботьтесь о Дейзи, ее нужно накормить и разместить на ночлег. Он переступил порог, скользнув кожей плеча по шершавому косяку, тщательно вытер подошвы о новый прорезиненный коврик. Втянул запах жилища – одновременно знакомый и парадоксально чужой. Даже зажмурившись, можно легко найти путь на кухню, в гостиную, в спальню… – Энди, что с тобой? – спросила Анита, едва в прихожей зажегся свет. – Что у тебя с лицом? – Ничего. Давай еще выпьем. Помнишь, нам в Бриджере подарили бутылку какого-то редкого вина? Она еще… – Там, куда ты ее поставил. И штопор найдешь в столе. Он мог бы остановиться в отеле и полночи отбиваться от нежеланных гостей. Мог бы сесть в винтокрыл и через час быть в столице. Успел бы вздремнуть по пути, а потом, смущая местную знать пивным перегаром, до утра вел бы непростые переговоры. Переговоры, на которые Октавий еле-еле его отпустил: аргументы Эндрю про цивилизованный штат и способность обходиться словами звучали наивно и нисколько не убеждали. Эндрю мог бы сбежать из Лимана, но вместо этого вернулся домой. – Ты видела бы Дантона сейчас, – когда вино было разлито по кружкам, он опять улыбался. – Такого важного и серьезного. За языком по-прежнему не особо следит, но, когда надо, способен говорить нормально. И даже красиво. Он сильно изменился. – Ты тоже. Анита в свете двух оранжевых ночников забралась с ногами в кресло. Эндрю устроился на диване и пытался понять, все ли здесь так же, как два года назад. Нет ли чужих вещей: рубашек, курток, мужских ботинок, портсигара какого-нибудь дурацкого… Надо бы в ванную заглянуть, посчитать количество зубных щеток в стаканчике. А здесь, в гостиной, все так же, как и всегда. На первый взгляд, во всем доме только коврик у двери поменялся. – Ты стал какой-то… другой. – Анита попробовала вино. – Спокойный, собранный и… даже говоришь по-другому. Другими словами. – Я учусь. – Эндрю тоже глотнул и приятно удивился освежающей кисло-сладкой терпкости. – Много читаю. Журналы, учебник риторики, просто разные книги… Мне это нужно. Не только же тело тренировать. Я, кстати, заберу отсюда несколько книг. Ты не возражаешь? Она не возражала. Здесь осталось много его вещей – одежда, книги, инструменты, оружие и разные безделушки. Анита не выбросила ничего, будто ждала, когда он вернется за ними. Или просто – вернется. – А как дела у Октавия? – У Октавия? Хорошо. – Вино легло поверх пива и мягким шумом в ушах побуждало к приемлемой откровенности. – Он прекрасно со всем справляется. Иногда мы спорим. Как и всегда. По-настоящему давно не ругались. Последний раз сцепились, кажется, в декабре. Я был… дураком. Мне тогда показалось, что глушить все это дерьмо морфином – отличная мысль. Лучшая из возможных. Хотя я ведь отказывался, когда… Неважно, – покачал головой. – Я велел Нисе достать мне его. Наш, из Джейкобстауна, он совсем как мед-икс, только дозы другие. Я был уверен, что Ниса точно не скажет никому. А она сказала. Прямо Октавию. Сумела связаться с ним, и через три дня он уже орал на меня. Ну, не совсем орал. Так, голос повысил. Облизнул сладкие губы, проглотил зевок: Анита увидит, погонит спать, и минуты драгоценного разговора будут безвозвратно утеряны. – Это была очень плохая мысль. Очень. Как ты вообще к ней пришел? Это ведь прямой путь… – А так всегда, – покаялся Эндрю. – Когда что-то сильно не ладится, мой разум сразу несет к морфину. Мой мозг считает, что морфин – решение всех проблем. Эта херня… она… О черт, – спохватился. – Ты ведь до сих пор не знаешь. Короче… – сделал большой глоток. – Я наркоман. С шестнадцати лет. Сонливость с лица Аниты будто ветром смахнуло, и следующие минуты были заняты подробным рассказом – сбивчивым, нетрезвым, непоследовательным, полным истертых, присыпанных временем воспоминаний. К его завершению Эндрю с испуганным трепетом понял, что, кажется, теперь и правда верит в судьбу, потому что никак иначе, ничем иным не объяснить весь тот путь, который извилистыми тропами, едва заметными среди колючей травы, привел его из лагеря рейдеров в эту точку пространства и времени. – В общем, – подводил Эндрю итог, – с морфином не задалось. Октавий больше недели жил в «Лаки», вскакивал ночами на любой звук и… объяснял мне, как идиоту, что я дома и все в порядке. Он охеренный друг. Я каждый день боюсь, что его грохнут. А он за меня боится. И сюда не хотел отпускать. Сказал, я опять влезаю в какую-то авантюру… – Ты и влезаешь. – Анита потянулась к бутылке, разлила по кружкам остатки вина. – Подобные дела так не делаются. Ты не можешь просто взять и прилететь туда. Нужно было отправить кого-то, чтобы договориться. И список вопросов заранее обсудить, чтобы наши власти были готовы… – Я не хочу, чтобы они были готовы. А ваш мэр и так их наверняка предупредил. – Ты здесь не гость, – она озабоченно хмурилась. – Ты даже не представитель. Ты глава другого государства… Господи, это так странно звучит. И это уже не просто визит, это политика и… – вздохнула. – Вино. Уже говорить не могу. Если здесь кто-то желает тебе навредить… ты рискуешь. – И что они мне сделают? – Он сунулся в кружку. Вдохнул резкие винные пары. – В плен возьмут? Будут пытать? – глупо хихикнул. – Пусть попробуют удивить. Мысли в поплывшей от градусов голове вертелись, как ярмарочные карусели. – Не говори ерунды. Тебя тут не тронет никто. Но… так ведь нельзя. Есть правила… – Да насрать мне на правила, – расслабленный пьяный голос вдруг обрел твердость, в нем звякнула сталь. – Я не знаю, что за мудак… Не знаю, кто это делает, но он вооружает моих врагов. А они и без того способны превратить пару штатов в руины. Я не хочу, чтобы это… Чтобы в руинах лежал мой штат. Я не позволю. Я слишком дорого заплатил. Уэсли, Намир, Лиам, Сильвия, Аддерли… Я заплатил тобой. Нашим будущим. И свою душу… кажется… за эту херню отдал. Марсу. И Сандерсу. Им обоим, пусть сами делят. И если какой-то… мудак… – Застыл, разглядывая узор на ковре, разыскивая верные формулировки в сплетениях линий и завитушек. – Черт. О чем я только что говорил? – О том, что тебе надо в душ. И спать ложиться. Иди, – Анита неуверенно спустилась с кресла, цепляясь за подлокотник. – Пока моешься, я тебе тут постелю. В ванной Эндрю долго и пристально вглядывался в стаканчик с двумя зубными щетками. Нехорошие, ядовитые мысли лениво ворочались в голове, пока до него не дошло: это его, черт подери, зубная щетка. Иссохшая, с потрепанной щетиной – чисто изжеванный рейдерский ирокез. Третий год нетронутая стоит. «Ты можешь просто остаться здесь», – шепнул внутренний голос. Эндрю, задрав онемевшее от алкоголя лицо к освежающим струям, возразил: нет, не может. Потому что заплатил слишком дорого. Вспахал и удобрил землю, посеял семена. Время собирать урожай и сеять снова. И так год за годом, до гробовой доски, а перед тем, как покинуть этот сложный и неуютный мир, ему надлежит убедиться, что все сделано правильно. И что будет кому передать все то, что создано, возведено на самом прочном, нерушимом фундаменте. – Ты когда-нибудь думала о том, какими могли бы быть наши дети? Анита, закончив взбивать подушку, резко распрямилась и посмотрела так, что Эндрю понял: думала, и не раз. – Я тоже думал, – сознался. – Они были бы умные, как ты. И красивые, как… ты. И с моим ужасным характером. Напоследок промокнув волосы, пристроил влажное полотенце на спинке дивана. – А еще они были бы сильные, – дополнила Анита. – Как их отец. Такие же храбрые. И решительные. Самые лучшие на свете дети. – Жаль, что они никогда не родятся, да? Зубная паста во рту, смешавшись с винным послевкусием, противно горчила. Щетка сохла в своем стаканчике под маленьким зеркалом на стене, а во взгляде Аниты проявилось нечто такое, что желание услышать ответ утонуло в неловкости и иррациональном испуге. – Я пойду, – сказала Анита. – И ты тоже ложись. Доброй ночи, Энди. Уходя, она погасила ближайший из ночников.

***

Эндрю давно усвоил, что хочешь не хочешь, а придется платить. За все. За любым поступком тащится цепь последствий – складываются, нанизываются, как бусины на прочную нить. А иногда случается так, что расплачиваться приходится за бездействие. Оно тоже дает плоды, какими бы горькими и порчеными они ни были. – Кайл Александр Несбитт, – произнес Эндрю в гробовой тишине, скованной вечными стенами Дамбы Гувера. – Старший сын ныне покойного Харланда Несбитта. После смерти отца вместе с братом унаследовал всю компанию. Со всеми производствами, фабриками, шахтами, поездами… И с тремя гребаными оружейными заводами. По слухам, не чета нашим. Вот так обстоят дела. В горле скреблась обида. За весь этот нелегкий год он, мистер Эндрю Джонатан Нолан, взвинтив ставки почти до небес, не совершил ни одной ошибки. Ни единого крупного промаха. Он наконец научился планировать наперед. Думать, анализировать, прикидывать перспективы, действовать осмотрительно, а не рубить с плеча. Но все-таки оно снова его настигло. Прошлое, от которого еще ни разу не удавалось скрыться. – Это не личное, – Эндрю ответил на немой вопрос Дантона. – Вернее, отчасти, конечно, да. Но не только. Еще медь, уголь и этот… – вздохнул. – Асбест. На территории Вайоминга хватает месторождений, но многие из них загрязнены, сырье оттуда радиоактивно. Это было проблемой еще когда я там жил. Угольные шахты Монтаны уже кому-то принадлежат. А бассейны Аризоны чисты и полны ресурсов. И нам они все же нужнее, но этот самодовольный говнюк умудрился договориться там. Еще год назад, на обратном пути, когда уходил отсюда с пеплом своего брата в банке. – А… – протянул Сандерс. – Как же, помню ту историю. Она, кажется, огорчила тебя. Вместо «иди к черту» Эндрю согласился: да, огорчила. Всего того, что случилось, мальчишка не заслужил. Но его братьев и отца она огорчила куда сильнее, последнего и вовсе острый инфаркт хватил – так уверенно и стремительно, что спасти не успели. – Они уже железную дорогу прокладывают. Вдоль восточной границы Юты, – от себя дополнил Сандерс. – Сейчас поставки идут по намеченной линии стройки, а дальше – в обход всех известных нам путей, через Большой Каньон. Я отметил на карте маршрут. Надо сказать, он хорошо охраняется. Чего-то подобного я, впрочем, и ожидал. – Когда ты узнал? – спросил Октавий. – Как давно? – Четыре дня назад. До этого не был уверен, руководствовался догадками и принципом исключения. Прежде чем с вами делиться, нужно было выяснить наверняка. – Я выяснил раньше. – И замечательно, – похвалил Сандерс. – Расскажешь, как именно? – Воздержусь. – Чего-то стесняешься? – Довольно, – оборвал Эндрю под мрачными взглядами центурионов Сильвана и Луция. – Не начинайте опять. Смотрите, что мы имеем. У Несбитта есть доступ к ресурсам и бесплатной рабочей силе в обмен на патроны и стволы. А ведь этот гондон год назад типа сочувствовал тут рабам. Лицемерный ублюдок. Теперь, благодаря ему, у вражеских легионов есть оружие для войны с нами. А у нас – набирающий силу противник. С мощной поддержкой из штата, с которым я сделать ничего не могу. Не могу, – надавил, едва Сандерс выразительно повел бровью. – Нельзя. Абсолютно исключено. – Кажется, я уже не раз что-то подобное от тебя слышал. В конечном счете для тебя все решается мотивацией и каким-нибудь… хорошим толчком. – Прошу прощения, – с жесткой вежливостью вмешался центурион Сильван, – но что лидеры Вайоминга обо всем этом говорят? Кто там главный, насколько велик вес его слова? Что тут ответить? Эндрю устало махнул рукой. С промышленной империи Несбиттов полштата кормится. Учебные заведения, предприятия, транспортные пути, десятки тысяч рабочих мест повсюду – от грязных шахт до презентабельных офисов. В ссоре с таким источником благ власти Вайоминга заинтересованы не больше, чем в конфликте с Альянсом и его лидерами. – Они между двух огней. Я самого главного не видел, с кем-то из представителей говорил. Дал понять, что подобная ситуация недопустима и… Короче, я еще два винтокрыла у них купил. Обошлись нам в пятьсот пятьдесят ауреев, послезавтра прибудут. Тогда, – кивнул Дантону, – и расплатишься. Один можешь сразу забрать себе. А еще я им сообщил, что, с учетом текущего курса, мы можем перекупить всю их долбаную наемническую армию. – Конечно, – фыркнул Дантон. – У нас же целый монетный двор. И две золотые шахты работают. Денег не хватит – еще наштампуем. А то, что наша собственная экономика рухнет в задницу… – Успокойся. Я блефовал. Но они не знают об этом. Проблема в том, что Несбитту наплевать. Часть «Ханов» с ним, готовы биться за просто так. За идею. Они давно созданием собственной армии грезят, для них это важнее всего. В общем, они там разбираются между собой. Я пока не выдвигал официального ультиматума. Знаете, что я там услышал? – позволил себе улыбку. – Что «Последователи Апокалипсиса» прокляты небесами. Цезарей рожают одного за другим… А, и да – спохватился. – Они догадались, что мой луч стреляет не чаще одного раза в сутки. Я все сказал. Теперь хочу выслушать вас. Чейз, приятель, ты совсем молчалив сегодня. Тебе слово, ты ведь тоже «великий хан». К полудню голова гудела, как растревоженный мушиный рой. Крепкий кофе не спас. К стоячей, провонявшей чужими запахами духоте добавился высокий, монотонный стук за стеной – будто гвозди вбивают в череп. Там что-то чинили. На дамбе каждый день что-то чинят, ей веками еще стоять. Она пережила не одну войну, не одну страну и целую толпу самых разных правителей. Она переживет Эндрю Нолана и все, что он завещает другим. А у тех, кто будет вставлять ему палки в колеса, шансы пережить хотя бы текущий год могут вдруг оказаться совсем незначительными. Потому что все решается мотивацией. И толчком. Первым совещание, прихватив удрученного Чейза, оставил Дантон – сослался на кучу неотложных дел. После центурион Сильван с достоинством покинул душную коробку солидного офиса. Часы показывали половину первого, когда за овальным, почти что пустым столом остались лишь Эндрю, Октавий и Сандерс, который демонстративно поглядывал на часы и всем своим видом давал понять, что планирует задержаться. – Джошуа Грэм, – произнес, едва за центурионом Луцием закрылась входная дверь. – Объединенные, до зубов вооруженные племена Юты. И шесть тысяч легионеров во главе с легатом Флавием. Представляете, как удивился и возрадовался Нью-Ханаан? – Чт… Что? – поперхнулся Эндрю теплой водой. – Блудное дитя вернулось домой. В черт знает какой уже раз, – известил Сандерс. – Это его способ уйти от назревающего конфликта, о котором он был прекрасно осведомлен. И этот способ может породить новый конфликт. Что ты думаешь о Юте, мальчик мой? – Они… – Эндрю прочистил горло. – Весной они нам пайками здорово помогли. Но потом… Мне в Вайоминге никто не сказал об этом. – Через Юту, – вспомнил Октавий, – проходят важные торговые пути. Там есть медные рудники. Но на текущий момент этот штат выпадает из круга наших интересов. – Из круга твоих интересов постоянно что-нибудь выпадает, – обронил Сандерс. – Всем известно, что Нью-Ханаан – столица возрождающегося мормонизма. Любовь к Богу, ближнему и прочая чепуха. В сороковых годах девятнадцатого века мормоны впервые создали собственное официальное ополчение. Назвали его Легион Наву. Власти тогдашней могучей страны позволили им это сделать, но толку от этого Легиона не было. Он даже защитить своих не сумел. Его распустили. А лет через десять в Юте разразилась настоящая война. Если верить старым книгам, тогдашних властей дезинформировали, сообщив, что мормоны отказываются признавать власть действующего правительства… – И к чему этот урок истории? – не выдержал Эндрю. – Дослушай. Мормоны никогда не были пацифистами, но за оружие брались лишь перед лицом угрозы. Погромы в Миссури и Иллинойсе, стычки с индейцами, так называемая война за Юту и готовность отстаивать свое до конца… – Хочешь сказать, что они из-за Грэма могут опять взяться за оружие? – Не из-за Грэма. Из-за тебя. Насколько я знаю, идеи мормонизма получили широкое распространение в твоем дорогом Вайоминге. Вот тебе еще один занимательный исторический факт. В тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году в местечке под названием Маунтин-Мидоуз эти святые люди выкинули белый флаг. Убедили неприятеля покинуть обороняемую зону, атаковали и убили свыше сотни мужчин, женщин и детей. Не солдат правительства, а обычных караванщиков-переселенцев. Потому что видели в них угрозу. Пусть не сейчас, но в будущем. – И что ты… – И что я хочу сказать? Напряги мозг. Отслеживай параллели. Легион Наву был слабой, нежизнеспособной структурой, но Легион Грэма – это другой разговор. Что бы ты ни собрался делать, будь осмотрителен. История его религии – как и любой другой – написана не только чернилами. Не забывай об этом. – Грэм больше не желает ни с кем воевать. Я знаю. Я виделся с ним. – А то я не в курсе. Ты тоже не желал, – парировал Сандерс. – Но отслеживай же, черт подери, параллели. Тысячи дохлых калифорнийцев – это всего-навсего твой ответ. На угрозу, которую ты усмотрел в намерениях Сопротивления. У тебя уже была мотивация, тебе нужен был лишь толчок. Получив его, ты сделал то, на что иначе никогда не решился бы. Но в той ситуации ты ничем уже не рисковал. Эта – иная. И любой толчок с любой стороны может повлечь последствия, по сравнению с которыми Калифорнийская война покажется детскими играми. – В этой ситуации, – заметил Эндрю, – есть один охеренный плюс. Южная Юта теперь свободна, мы можем надавить на долбаный Токервиль и заглянуть на его склады. Они давно меня интригуют. – Да, – одобрил Сандерс. – Молодец. Из вас двоих ты умнее. Мыслишь слегка хаотично, но гибко и широко. И я уверен, ты осознаешь, что, помимо очевидных проблем, военный конфликт с Вайомингом причинит тебе и немало душевной боли. – Ого. Как-как ты сказал? Ты что-то знаешь о душевной боли? Ты же психопат. – Но не идиот. Я вижу связи и знаю, как это у вас работает. Смотреть потом, как ты наказываешь себя и принимаешь тупые решения на эмоциях… Увольте. Ты, – перевел взгляд на Октавия, – хладнокровен и прагматичен. У тебя трезвый взгляд. Обсуждайте все вопросы вдвоем. – А ты? – подобрался Октавий. – Как и прежде. Буду собирать по кускам Легион. Ты же подумай, как в ближайшие пару месяцев вывести легионеров из Калифорнии. Они нам понадобятся на востоке. – Еще как минимум года два мы не выведем из Калифорнии большую часть наших войск. – Значит, выведи меньшую. Но самую сильную. Мне объяснить вам двоим, чем Легион отличается от калифорнийского сброда? Нет? Чудно. Я рад, что вы не совсем еще оторваны от корней. Работайте, – с этими словами Сандерс поднялся. – И, Эндрю, мой дорогой, никаких личных переговоров с восточными легионами. Если узнаю, что ты всерьез вознамерился подобным образом свести счеты с жизнью, я сделаю все, чтобы этому помешать. Понадобится – привяжу тебя к стулу. Пытать не буду. А впрочем… – задумался. – Не могу обещать. Лицо Октавия при этом ни капли не выглядело виноватым. Едва Сандерс, обворожительно улыбнувшись и прихватив пару карт, исчез, он почти философски произнес: – Так мы никогда от него не избавимся. – И на хрена? – негромко, но доходчиво возмутился Эндрю. – На хрена ты ему сказал? Мы же и так все решили. – Я перестраховался, – хладнокровно и прагматично ответил Октавий. – Он способен удержать тебя от опрометчивых поступков. Силой. И он при этом не рискует ничем.

***

Per aspera ad astra. Фраза емкая, точная, многогранная. Идеальная. Она не менее идеально вписалась в золотой круг, в центре которого Эндрю распорядился отчеканить только одну звезду с четырьмя острыми, четкими лучами. Потому что Альянс – един. Потому что ни армия, ни религия, какой бы чуждой она ни была, больше не оторваны от того, что стало основой чего-то невероятного. На реверсе аурея нового образца выступали очертания города и шпиль башни – путеводного маяка, а над ними облака собирались в серьезный, спокойный лик. Древнее божество наблюдало за земной суетой и, кажется, было вполне довольно. – А не слишком ли все это… римское? – сомневался Дантон, вертя крупную золотую монету в руках. Хотя, конечно же, не полностью золотую – с примесью меди и серебра для твердости, жесткости, долговечности. Но все равно стоимость этих монет пусть и на время, но способна превратить Альянс в богатейшую военно-политическую организацию из известных. – Так надо, – ответил Эндрю. – Динарии тоже постепенно заменим. Тогда используем всем понятные символы и язык. Он сам не зафиксировал, не уловил, когда привык ко всему этому. Привык продираться через тернии, чтобы коснуться звезд. Привык к символам. К языку, на котором раньше не говорил. К вопросам, подобные которым никогда еще не решал. К проблемам, из которых находил выходы немыслимыми раньше путями. К дилеммам и ставкам, выше которых только бесконечная гладь небес. Он принял и признал весь Альянс формой своего искупления, ведь именно таким был первоначальный план. Помочь людям. Спасти больше жизней, чем было отнято, и когда счет пошел на десятки, на сотни тысяч, его смысл растворился, исчез. Но даже для сильного, мудрого, рассудительного правителя абстрактные цифры ничто, по сравнению с весом и значимостью личных потерь и привязанностей. Ведь нет ничего более человечного на земле. – Он ведь сожрет меня, – сказал Эндрю в тот день, когда погода наконец-то переменилась. Небо на Буллхэд-Сити затянуло пеленой облаков. Асфальтные дороги и стены ангаров больше не плавились, черепичные крыши посерели, а выбеленные стены домов, напротив, стали ярче, будто вспыхнули фонарями. Жаль только, облегчения эти перемены не принесли. На смену резкому летнему зною явилась предгрозовая статичная духота – как в коробе офисов Дамбы Гувера, только хуже. Будто кислород выкачали из воздуха – сколько легкие ни напрягай, никак не возможно им, пустым и тяжелым, всласть надышаться. – Мне кажется, он уже, – добавил Эндрю, любуясь изящным изгибом реки Колорадо. – Уже сожрал часть меня и сейчас там, – кивнул в никуда, – переваривает. Но я свыкся с ним. Я почти не помню родного отца. Я был разочарован в Винсе. А этот не дает о себе забыть и не разочаровывает никогда. Ты был прав. – Он сжал пальцами недавно отремонтированные перила смотровой площадки. – Здесь действительно здорово. Очень уютно. Мне нравится тот старинный отель. Когда-нибудь станет моей временной резиденцией. Нашей, – улыбнувшись, исправился. – И ты был прав еще кое в чем. Я привязался к нему. Сам не понимаю, как это произошло. Вопреки всем доводам разума. В глубине души я не хочу его потерять. Но не беспокойся, он не узнает об этом. А если узнает… ему будет все равно. Внизу, отражая серое небо, тускло серебрилась мелкая, иссушенная солнцем река. Сузилась и просела, обнажив беззубые десны излизанных волнами берегов. Здесь, на изгибе, ее можно вброд перейти. Хоть одному, хоть с войсками – как Юлий Цезарь когда-то пересек Рубикон. – Не будет, – возразил Октавий, устроившись на скамье, за уличным деревянным столом, свежевыкрашенным в гадкий болотный цвет, все еще пахнущим едкой химией. – Он обрадуется. И использует это против тебя. – Верно. Но как Альянс мое будущее и мое наследие, так его будущее и наследие – это я. Когда-то давно он обмолвился, что для него имеет значение. Он не причинит мне вреда. Не позволит мне сдохнуть. И не отпустит меня. Но если что-то пойдет не так, он меня сожрет. Сам. Никому больше не позволит. – И что ты планируешь делать? – Планирую не допустить. Не допустить, чтобы что-то пошло не так. Он доволен. Он гордится мною. – Эндрю обернулся. – И я ни хрена не уверен, что это для меня комплимент. Что я сделал неправильно? – Ничего. Я тоже доволен. Я не знаю, чего я ждал от тебя два года назад, но чем бы оно ни было… Все вышло намного лучше, чем я мог бы себе представить. Моим суждениям ты доверяешь? Эндрю помедлил. Осторожно кивнул: – Рене думает, что он во всем виноват. Мы и в этом похожи. Но он никто. Всего лишь винтик, чья роль ничтожна. Это не он, а вы со мной сделали. Все вместе. И каждый из вас. Ты, Сандерс, Дантон, Чейз… Даже Анита и Тереза, по-своему. Каждый, кто чего-то ждал и требовал от меня. Кто чего-то хотел. Видеть меня… здесь, – глянул под ноги. – На этом гребаном месте. – Я не… – растерялся Октавий. – Я не могу разобрать. Ты сердишься? Обвиняешь? – Я благодарю, – ответил Эндрю. – Но знаешь… Иногда перед сном, когда я закрываю глаза, я представляю себе совершенно другую жизнь. Ту, в которой места для меня все равно не нашлось бы. Пусть так, – снова устремил взгляд на излучину. – Мечты не должны быть реальны. Это уничтожает мечту. Превращает ее в банальную цель, в список задач и планов. – Ты мечтаешь о другой жизни? С Анитой? – Иногда. Но реальность… Она здесь. Сейчас. Она сложная, полная проблем и вещей… которых лучше бы не было. Но она удивительная. И я рад, что она у меня есть. – Я тоже рад. Рад видеть тебя на этом… гребаном месте. Ave, Caesar, – Октавий кивнул с полуулыбкой. Эндрю отмахнулся: – Иди ты. И, задрав голову, проследил взглядом за стайкой каких-то птиц. Она промчалась с запада на восток и затерялась в неравномерной серости облаков. Неподвижный воздух был безвкусным, густым. В нем тонули звуки и мысли, он убаюкивал, окутывал и нагонял зевоту. Буллхэд-Сити, горящий белыми домиками-фонарями, застыл под свинцовым грузом небес. Над западным горизонтом проступили контуры грозных туч, но пока не удавалось понять, в каком направлении они движутся. В Калифорнии, должно быть, уже вовсю льют дожди и бушуют ветра, полные пыли, пепла и радиации. – Макиавелли писал, что самое главное для правителя – сохранять репутацию. А мне кажется – человечность, – высказал Эндрю в хмурую духоту. – Так говорит мой мозг. Но сердце эти слова не чувствует. Наверное, ему другие слова нужны. Я их найду. А сейчас пошли, покажешь мне станцию управления турелями. Я таких никогда не видел. Несколько суток спустя лидер Альянса мистер Эндрю Джонатан Нолан принял самое человечное, продиктованное сердцем решение. Марс, услышав его, улыбнулся на облаках.

***

Последствия выбора, сделанного не им, настигли Эндрю за полчаса до вылета в Нью-Ханаан. Все было собрано – мысли, силы, вещи, советы и доводы. Все было разложено, распланировано наперед. В силу вступили новые условия, расклады и договоренности. Теперь его ждали и были готовы многое обсудить. Он ошибался, считая политику скучной. Она не скучна. Но чертовски нервозатратна, извилиста и утомительна. Ранним утром неожиданно поднялся ветер. Небо над Вегасом посветлело – свинцовая пелена облаков истончилась, сквозь нее на востоке проступил мутный диск. Запад был черен – будто жирным пеплом присыпан. На посадочной площадке военной базы места себе не находил молодой пилот – ему предстояло управлять летающим бочонком с пропеллерами от Вегаса до каньона Зайон, а дальше уже Дейзи займет свое место и доставит мистера Нолана по назначению. – Сэр, разрешите! – со стороны штаба быстрыми шагами приближался связист. – Срочное сообщение! Тревожные вести с восточного побережья. Просили вам передать, если вы еще здесь. Легата Октавия уже известили, но он сейчас… – Что случилось? – насторожился Эндрю. – Несколько вражеских центурий пытаются пересечь Колорадо вброд. В двадцати милях к северу от Буллхэд-Сити, прошли через ущелье возле… – Сколько их? – По нашим данным, от трех до пяти сотен солдат. – Много, – выдохнул Эндрю. – Так точно, сэр. Их намерения неизвестны. Из штаба связались с лагерем «Санрайз» и охраной золотых шахт. Ниптонская база выслала подмогу, а легат Октавий сейчас в Шейди Сэндс, он сказал, что прибудет как только сможет, приказал мобилизовать всех и известить мистера Сандерса, но с мистером Сандерсом связаться пока не вышло, он… – Стоп, – перебил Эндрю. – Ты говоришь слишком много и слишком быстро. – Простите, сэр. – Я понял. В мое отсутствие действовать в соответствии с приказами легата. И непременно найдите Сандерса. Я вернусь не раньше завтрашнего утра. И еще… – Эндрю краем глаза заметил, как Дейзи успокаивает ученика, что-то с улыбкой говорит ему и гладит ладонью металлический бок своей летающей бочки. – Если они согласятся на диалог… Передайте: все, что желают сказать, пусть говорят мне в лицо. Лично. Я готов выслушать и ответить. Он действительно был готов. К вещам, о которых раньше не мог и мыслить. К долгим, сложным переговорам вдали от армии и друзей. К жертвам и компромиссам, к политике и конфликтам. К тому, что придется повысить голос – иначе его не слышали. В незнакомом городе, лицом к лицу с чужими людьми. С равными ему. Отмеченными, как и он, печатью денег, войны и власти. – Я держу ситуацию под контролем, – заявил Кайл Несбитт в полдень того же дня. – Да ни хрена ты не держишь, блядь, – провозгласил Эндрю на весь здоровенный зал, увешанный выцветшими картинами в нелепых позолоченных рамках. – В их глазах ты гребаный плутократ. Плутократ с охапкой стволов, от которых может быть польза. Они презирают тебя. Я это знаю, потому что чувствую то же самое. Я чувствую, как они. И думаю, как они. И я горжусь этим, что бы вы тут ни говорили. – Варварство и дикарство, – фыркнул Несбитт, совсем не изменившийся за год – все такой же смазливый, надменный и вызывающий зуд в сжатом добела кулаке. – Нет. Всего лишь система доктрин. Всесторонняя, рабочая и эффективная, если уметь ею пользоваться. Ты – не умеешь. Для них ты никто. Жалкий червь, роющий норы в их землях, жрущий асбест и уголь, срущий пушками и патронами… – Мистер Нолан! – раздалось с другого конца стола. – Прошу вас, обойдемся без оскорблений. Узкоглазый пожилой хрен, невысокий и худощавый, имя которого Эндрю не выговорить, ни запомнить не мог. В этот раз действительно самый главный, прибывший из далекого мирного Каспера. Но в душе – ни испуга, ни трепета. Только злость пополам с сосущей тревогой. – Не самая изысканная метафора, – Эндрю сбавил тон. – Согласен. Зато самая точная. Он обвел взглядом всех. Пять человек – «Ханы», мистер Вайоминг, Несбитт. Двое молчаливых представителей Нью-Ханаана – лучшего места для переговоров никто придумать не смог. Только Джошуа Грэма нет. Единственного, кого Эндрю действительно был бы рад видеть и кто знает толк в метких метафорах. – Послушайте, – он вздохнул. – На моих территориях проживает порядка ста двадцати тысяч человек. И это лишь те, кто участвовал в переписи населения в Неваде весной. А есть еще Калифорния, там перепись пока не проводилась. В моих лагерях для беженцев сейчас девять тысяч. Было больше, их распределяют по городам. Это мирные жители, семьи с детьми, и они не хотят опять воевать. Я тоже. Я… – О, – протянула женщина-«хан». – Мы наслышаны о вашем нежелании воевать. Волна из Калифорнии аж до нас докатилась. До сих пор бурлит по всему Вайомингу. – Я этого действительно не хотел. Мой ответ на агрессию с их стороны был… резким. Но эффективным. Я не раздул войну, я положил ей конец. А этот… мистер Несбитт, – Эндрю перевел взгляд, – сейчас провоцирует новую. – Вздор, – вскинулся Несбитт. – Мне плевать на вашу войну. Я просто веду дела. Бизнес. Тебе знакомо такое слово? – А тебе знакомо такое слово, как… «извини»? Извини, что твой брат погиб. Я сожалею. Это моя вина, я не уследил, махнул рукой, не знал, что с ним делать. Было проще спихнуть его на кого-нибудь и забыть. Виноват я, но ты ставишь под удар людей, которые ко всему этому непричастны. В висках шевельнулось робкое дежавю – и, раздавленное усилием воли, сдохло. – Брата моего, – понизил голос Несбитт, – сюда не приплетай. Я просто веду дела. Заключил удачное соглашение с дикарями из Аризоны. Повезло, – развел руками без мозолей и набитых костяшек. – Можно сказать, дар судьбы. Я бизнесмен. Я делаю то, что считаю удобным и выгодным. Не только для себя, – посмотрел туда, где сидел самый главный хрен из Вайоминга. К неудовольствию Эндрю, хрен едва заметно кивнул. – Я знаю про Легион, – продолжил Несбитт. – И знаю, что мои поставки простая формальность. Они ведь и без моих пушек способны надрать тебе зад. – Может быть, да, – ответил Эндрю. – А может, и нет. Я не хочу это выяснять, рискуя тысячами жизней. – Как в Калифорнии? – прищурился Несбитт. – Если слухи не врут, тебя там задели лично и ты обиделся. Что там было насчет тысяч жизней? Эндрю поколебался. Огляделся в поисках того, кому передать половину ответственности за все, что уже сделано и что только предстоит совершить. Не нашел ни одного подходящего кандидата. – Сейчас, – доверительно произнес, – ты меня задеваешь. Лично. А я ведь могу обидеться. – Мистер Нолан, – опять главный хрен. – При всем уважении. Давайте попробуем без угроз. Мистер Несбитт, мне нужно переговорить с вами с глазу на глаз. Мистер Нолан, если не возражаете, с вами тоже. Чуть позже. Сделаем перерыв, снова соберемся в семь вечера. Кайл Несбитт здорово раздражал. Не только потому, что прикидывался идиотом. Не из-за своего наивного «я просто веду дела». Он неуловимо напоминал кого-то: то ли Устина в годы его славной юности, то ли кого-то еще – не менее докучливого и, пожалуй, опасного. Напоминал тоном, снисходительным взглядом, наглой циничностью, прищуром глаз… Высокомерный щенок, ни черта не понимающий ни в войне, ни в политике. Не знающий, каково это – рвать вперед на пределе сил, истекать кровью, задыхаться от боли, биться за жизнь и прощаться с ней раз за разом, чтобы на грани опять ухватиться за скользкий, вертлявый, сомнительный шанс. – Мистер Несбитт неглуп и неплохо подкован для своего возраста. У него есть хватка, а опыт еще придет. У каждого свой путь, мистер Нолан, – вздохнул главный хрен, оказавшись с Эндрю наедине. – Ваш я внимательно изучил. Данных немного, они обрывочны, но если все, что говорят, правда… – Правда, – швырнул Эндрю, чувствуя, как в животе с трудом переваривается без аппетита поглощенный обед. – Все правда, – повторил. – От и до. Мой путь – это… Слышали про диалектику Гегеля? Взять разные системы, отсечь противоречия, выделить суть. И слить в нечто новое и единое. Вроде меня. Вроде Альянса. Синтез практичного гуманизма и непререкаемых военных доктрин. Pax Romana, каким я его представляю. Хрен мотнул головой: – Невозможно. Взаимоисключающие основы. – А я попробую. Я пробую уже третий год. И у меня получается. Я диктатор, которого любит народ. Мои руки по локоть в крови, но я спас больше жизней, чем отнял. Мои войны направлены на становление мира. – Pax per bellum. – Именно так. И я вижу его. Я вижу этот мир впереди. Я новый Цезарь, который учится на ошибках предшественников. И на своих ошибках. Я уже до хрена заплатил за цели, в которые верю. И если какой-то щенок будет мешать мне… еще и с вашего молчаливого одобрения… Повисла трехсекундная пауза. – Пожалуйста, договаривайте, мистер Нолан, – глаза-щелки будто совсем исчезли. – Я не угрожаю вам, – Эндрю сцепил замком влажные пальцы. – Я предупреждаю, что не стану терпеть. Я не хочу войны, но… я сын Марса. Не буквально, – он серьезно покачал головой. – Я ведь не сумасшедший. Это метафора. Моя личная. Я взращен и воспитан войной. Пусть я неважный политик, но, поверьте, воевать я умею. И войну я склонен рассматривать как самый эффективный и удобный для меня инструмент. Это здесь, – дотронулся пальцем до лба. – И мне никуда не деться от этого. – И что вы пытаетесь мне сказать? – Что на любую угрозу Альянсу я отвечу войной, – с прямолинейной честностью сообщил Эндрю. – Даже если не хочу этого. Просто так я устроен. Такова уж моя природа. А Несбитт сейчас представляет угрозу. Сделайте что-нибудь с ним. Хрен невесело усмехнулся, отчего черты его худого лица заострились: – Мистер Нолан, боюсь, все не так просто. Компания семьи Несбиттов обеспечивает… – Извините, что перебиваю, но… Если честно, мне наплевать. Вайоминг мне дорог. С ним столько… Столько хорошего связано. Но Альянс мне дороже. Не заставляйте меня выбирать, потому что мой выбор вам не понравится. – Вы все-таки угрожаете. – Разве? – задумался Эндрю. – А знаете, вы правы. Но я уверен, что вы, как лидер, меня понимаете. Он не был уверен. Он лгал. Единственный человек, способный его понять, не почтил своим присутствием это собрание. «По состоянию здоровья», – туманно объяснил главный хрен, лишний раз напоминая о том, что здесь, на земле, нет бессмертных богов. Есть лишь люди – сильные, стойкие, но все-таки уязвимые, подвластные болезням, травмам и неумолимому ходу времени. Еще на подлете к Нью-Ханаану Дейзи сообщила, что видит внизу нечто удивительное, чего здесь быть не должно. Огромное кроваво-красное пятно, расползшееся по золотистым пустошам Юты, на берегу чистого озера с голубыми, как небо, водами. Костры, сотни палаток и купола шатров – лагерь Легиона на тысячи человек. Эндрю подумывал приземлиться там на обратном пути, но пока еще не решил, насколько это уместно. И безопасно, в конце концов. Он застрял в Нью-Ханаане почти на три дня. Город не видел, лишь из окна любовался высокими крышами на фоне перистых облаков. Почти все время проводил то за столом переговоров в роскошной городской мэрии, то в комнате с двуспальной кроватью, в которой не мог заснуть. Ворочался, думал, проигрывал состоявшиеся, планировал будущие разговоры. Искал больше доводов, аргументов. И точек – куда давить. Держал АРХИМЕД последним козырем в рукаве и до спазмов в горле боялся, что кто-нибудь извлечет свой собственный козырь: вспомнит про Аниту. Про Аниту не вспомнил никто. И Эндрю в благодарность «забыл» про АРХИМЕД. «Забыл» почти на три дня, полных изнуряющих разговоров – о политике и войне, о бизнесе и ресурсах, о людях, заводах, деньгах. О милосердии Единого Бога и жестокости языческих идолов, о том, что в юном мире нет места древним, забытым цивилизацией божествам и символам, отпечатанным на новом аурее. Эндрю не был согласен. В середине третьего дня, когда солнце уже вовсю полыхало над крышами Нью-Ханаана, он устало вздохнул, отпил настоящего горького кофе из маленькой хрупкой чашки, вмещающей три глотка, и понял, что пора здесь заканчивать. – Я не знаю, на что вы рассчитываете, – сказал. – Вы два дня убеждали меня не вмешивать Вайоминг и Юту в мой конфликт с Аризоной. Но вы сами влезли туда. Чего теперь ждете? Моего смирения и бездействия? Вас интересуют ресурсы. Меня – мои люди. И… прямо скажу. Аризона принадлежит Легиону. Легион принадлежит мне. Вместе с еще двумя штатами и всеми долбаными ресурсами. Неужели этот расклад неясен? – Нам ясен. Вам осталось лишь убедить всех тех парней на восточном берегу Колорадо, – развела руками женщина-«хан». – Как только убедите, я уверена, мистер Несбитт с радостью заключит торговое соглашение с вами. А до той поры… – До той поры я видеть его не хочу. Ни его самого, ни его винтовок в руках у моих врагов. Прекращай, – он уставился на Несбитта. – Понял? Или богом клянусь, что все твои заводы я превращу в руины. Ты знаешь, что я на это способен. – Вот это, – поднял палец один из ньюханаанцев, – вообще-то очень важный вопрос. Мы здесь так много говорили про политику и дела… Но никто из присутствующих ни разу не произнес слова «мораль». Слов «человечность» и «милосердие». Мы знаем, что вы способны призвать огненный луч с небес. Но способны ли вы, мистер Нолан, на милосердие? «Мормоны никогда не были пацифистами», – между делом напомнил Сандерс, навеки угнездившийся в голове. Эндрю секунд пять помолчал, прежде чем скинуть часть бремени со своих плеч и уронить в тишину: – Конечно. Я способен на все. И то, что я сделаю, теперь и от вас зависит.

***

«Errando discimus», – говорили древние. «Ошибаясь, мы учимся». Эндрю убедился, что только глупцы не делают выводов из ошибок и повторяют их раз за разом. Он поклялся себе своих ошибок не повторять, но уже совершенные настигали его бесценными жизненными уроками. И это была одна из тех невыносимых вещей, с которыми приходилось стиснув зубы смиряться. – Мне очень жаль, – такими словами Октавий встретил его на плацу военной базы близ Ниптона. – Мы делаем все, что можем. Но можем мы сейчас не особо много. Это почти как с «Посейдоном», но… – Хуже, – констатировал Эндрю. – Да, – не стал спорить Октавий. – В чем-то хуже. Эндрю мог бы сказать, что сбылся его кошмар, но это еще одна ложь, весь год ему снились совсем другие кошмары. Такого поворота событий он не предугадал. – Что у тебя? – спросил Октавий. – Немного. – Эндрю огляделся: база непривычно безлюдная, тихая. – Надеюсь, что Несбитта они в каком-нибудь подвале запрут. Я выразился четко. Они меня поняли. Теперь остается лишь ждать. Грэма не видел, у него со здоровьем проблемы. Ему ведь, получается… до хрена лет. И… мне не нравится выражение твоего лица. Что стряслось? Ну, кроме… – он, сморщившись, кивнул на восток. – Я не знаю, как сказать тебе. – Прямо говори. Как есть. – Чейз Маккензи погиб. Эндрю, мне очень жаль. Темное низкое небо обратилось гранитной плитой и рухнуло. Ненадолго – на пару мгновений. В голове чередой понятий, печатным текстом, как в какой-нибудь книжке, одно за другим пронеслось: Чейз, «великий хан», славный парень, шериф. Вот он грустит, вот смеется, вот стоит, растерянный, с плетью в руках, вот с горящими глазами пялится на стриптиз, вот сердито интересуется, какого дьявола Сандерсу с рук все сходит… И погиб. Больше нет его. Как нет Уэса, Намира, Лиама Несбитта… – Как? – Они тем утром были в Коттонвуд-Коув. Чейз, несколько его людей и… – И кто? – И Тереза. Вот теперь стало по-настоящему нехорошо. Сердце ухнуло, в животе крутануло, в висках заныло. Напомнила о себе вечная спутница боли и стресса – выматывающая тошнота. – Она жива? – севшим голосом. – Данных об этом нет. Они держат оборону уже третий день. Переправляют женщин и детей на восточное побережье. – Наших детей, – сказал Эндрю. – Да. Наших детей. С той стороны еще пять или шесть центурий. Позавчера подтянулись. Стоят крепко. Буллхэд-Сити не справился. Вот, вспомнил Эндрю, чем долбаный Легион отличается от несчастного калифорнийского сброда. – Из Финикса наши еще не подошли. Сандерс… – Нашли его? – Он в Нью-Мексико. – Какого хрена он там? Вышли за ним винтокрыл. – Уже. Этим утром. – Надо было передать ему про Терезу… Нет, стоп, – Эндрю вздрогнул. – Не надо. Это же все равно что… из АРХИМЕДа ебнуть… – Куда… ебнуть? – неуверенно уточнил Октавий. – Да… прямо туда. Явится – скажу ему сам. Сколько в заложниках? Что там вообще происходит? – Точных данных об этом нет. Было больше четырехсот. Охрану сразу же перебили, установили кресты и колья, казнили мэра, учителей… Сожгли школу, и она не была пустой. По примерным подсчетам, погибших в районе сотни. Большинство так и лежат на улицах, их там вороны жрут. Наблюдатели докладывают, что пленникам не дают ни еды, ни воды. Тех, кто еще на ногах, отправляют на восток через реку. Чуть северней она сильно обмельчала. Взрослый по пояс в воде может ее перейти. – А ребенок? Октавий промолчал, и пламя в груди вспыхнуло, пронеслось по сосудам. – Чертовы дикари. Я их в порошок сотру. – Я с удовольствием помогу. Но… – лицо Октавия в предгрозовых сумерках стало еще мрачней. – Я не уверен, что они планируют остаться в живых. Это месть и акт устрашения. Решительный и продуманный. – Это, – сказал Эндрю, – объявление настоящей войны. Мне надо туда. К Коттонвуд-Коув. Ты со мной? – Разумеется. Я всегда с тобой. Только отдам еще кое-какие распоряжения. «Аве, Цезарь!» От тихой ярости едва челюсти не свело. И на этом топливе – вечном, неиссякаемом – Эндрю просуществовал еще сутки. В лагере, наспех разбитом прямо на широком шоссе между Серчлайтом и Коттонвуд-коув, под пасмурным небом и порывами ветра. Под робко, будто на пробу, моросящим дождем. То с биноклем, то со снайперской винтовкой в руках – палец ныл, зудел, подрагивал на крючке, разметка прыгала с цели на цель, с красного на красное. Уже не братья. Не связаны кровью. Все чужие, безликие. Все враги. – От ливня вода в Колорадо поднимется, – спрогнозировала женщина в офицерской броне, – Их отрежет от Аризоны, и тогда… – Тогда они всех оставшихся перебьют. И вступят с нами в последний бой. Нельзя тянуть время, – сказал Октавий. С запада ползла черная пелена. Приблизились, сгрудились, вспучились зловещие тучи. Четкая линия, ощерившаяся зубьями гор, затерялась в штормовой темноте. Из Калифорнии час назад доложили о торнадо близ Хаба. – Штурм, – бросил Сандерс, едва шасси его винтокрыла коснулись подмокшей земли. – Без вариантов. Немедленно. – Там дети. Там до хрена детей. Многие еще живы, и если… – Если ты хочешь спасти хотя бы десяток, действуй решительно. И прямо сейчас. – Со стороны Аризоны… – Центурии Финикса прибудут не раньше завтрашнего утра. Шторм придет первым. Ты пытался с ними поговорить? Эндрю пытался. Три раза – и ему не ответили. – Наши снайперы заняли позицию вон на той скале, – он указал рукой. – Я туда поднимался в обед. Оттуда отличный вид, весь поселок как на ладони. Но если они откроют огонь… – Пусть страхуют наших и добивают раненых. Что их спровоцировало? Ну? Есть ответ? Эндрю с Октавием переглянулись. – Две недели назад мы разгромили учебный лагерь милях в пятнадцати от Буллхэд-Сити. Было много погибших. Теперь они, – Октавий взглянул на восток, – забирают наших детей. Многие просто тонут на переправе. – Замечательно, – кивнул Сандерс. – Кто из вас двоих идиот? Октавий ответил: – Я. – Это случайность, – возразил Эндрю. – Тупое стечение обстоятельств. Все допускают промахи, – посмотрел на Сандерса. – Даже ты. – Только из-за моих промахов никто не умирает случайно. Да и хватит уже мне это припоминать. Ты долго держишь в себе обиды. Отпусти, станет легче. – Социально одобряемое поведение? – прищурился Эндрю. – Наподобие того. – Охеренный момент ты выбрал. Они Чейза убили, – в глотке дернулось, окаменело. – Я им этого не прощу. – Да? – среагировал Сандерс. – Надо же. Очень жаль. Есть кем его заменить? – Васко. Придется расширить зону действия его полномочий. А еще там Тереза. Пара мгновений натянутой тишины. – Она жива? – Я не знаю. Не видел ее. Большую часть пленников держат в запертом общежитии. Еще часть в больнице. Тереза, возможно, там. Их не кормят. И воды почти не дают. Четвертый день уже. Сандерс снова умолк. В сотне шагов, возле номинальной границы периметра, терпеливо ожидали войска, готовые к бою. – Выбора нет. Только штурм. – Но если с Терезой… – начал Эндрю. – Переживешь. Тебе ведь больше не нужна ее помощь? – Да пошел ты, – выдохнул Эндрю. – Держи себя в руках. Не груби. Значит, штурм, – Сандерс четко подвел итог. – Сами справитесь? Или мне вам помочь? Не отвечайте. Разберусь. Ты, – кивнул Октавию, – проводи меня к штабу. Через сорок минут Октавий отдал приказ о штурме. Эндрю в нем не участвовал. Не сегодня, не в этот раз. Вернулся на снайперскую позицию – под хлипкий навес, который вскоре снесет ураганом. Вцепился в винтовку, приник к прицелу. Палец с крючка убрал. Бессильно и парадоксально спокойно смотрел, как мирный поселок на побережье захлестывает волной. Столь же мощной и беспощадной, как ветра, идущие с запада. Синее, красное, золотое, сверкают звезды, блестят клинки. В воздухе, пронизанном ожиданием бури, вязнут автоматные переклички. Рядом гремят одиночные выстрелы, пробиваясь сквозь каучуковые пробки в ушах. Там, внизу, снова кровь. Кровь и песок – серый под грузным небом. Дальше – залив. Обленившаяся река. Расстелилась иссушенным жарой Рубиконом – символично, призывно. Мерещится смех богов в воплях сытого воронья, а где-то над Калифорнией уже резвятся молнии в грозовых тучах и крученые нити торнадо сшивают землю и небеса. – Знаешь, я понял, – сказал Эндрю спустя полтора часа. В маленькой разгромленной мэрии – бывшем лагерном штабе. С перевернутой мебелью и двумя еще теплыми телами в углу. Съехавшие наплечники, задранные туники, кровь вперемешку с мозговым веществом. И запах – резкий, густой. Так пахнет недавняя смерть, ни с чем не спутаешь. Так пахнет сегодня побережье реки, над которым кружат отяжелевшие жирные мухи. – Я понял, откуда эта проблема. У нас с тобой. Он стоял, упершись кулаками в единственный уцелевший стол. Смотрел на забрызганные рисунки, прибитые к стенам сначала гвоздями, а после – пулями. – Виноват ты, а не я. Ты просто не чувствуешь личных границ. И с самого начала не чувствовал. А мой дурной мозг запутался и решил… За окнами звучал голос Сандерса. Он отдавал приказы. Командовал на латыни, и его понимали все. – Вот сейчас, – ровно произнес Эндрю, пялясь на черное, криво нарисованное солнце с лучами-пиками. – Какого хрена ты делаешь? – Держу, – прозвучало из-за спины, согрело ухо, сползло по взмыленному виску. – Кто-то должен тебя держать. Хотя бы в эти минуты. А дальше ты и сам справишься. Часы на стене не шли. Очередью, оставившей цепочку следов, раскололо стекло, разбило одну из стрелок. Вторая судорожно подрагивала в невысказанном «тик-так». И что-то так же дергалось, не в силах сдвинуться с места, в спокойной и холодной, как надгробный памятник, голове. – Что ты решил? – спросил Октавий, продолжая держать. Всем собой – телом, голосом, дыханием на разогретой коже, прижимаясь бритой щекой к виску. Потому что иначе оно не сработает. Иначе не удержать. Только обратиться к чему-то внутри – чему-то личному, уязвимому, человечному. – Я решил… Эндрю перевел взгляд. На соседнем рисунке опять река. Над ней кружат птицы и висят устрашающе огромные звезды. В водах-штрихах нет их отражения. – Я решил, что проблема в тебе. Ты не чувствуешь этих границ. Ты не понимаешь… – Заткнись. Я все понимаю. И чувствую. «Тик…» – бесплодно дернулось в голове. – Я в порядке, отпусти меня, – сказал Эндрю. – Мне нужно наружу. Снаружи – песок и кровь. Зловонная бурая каша, скользящая под ногами. Липнущая к подошвам, забивающая швы, высыхающая на носках грязных сапог. Воздух пропитан смертью. Пронизан, будто радиоволнами, будто звуками музыки, струящимися из древнего приемника, который все работает и работает, несмотря ни на что. Проигрывает знакомые хиты – такие же древние и бессмертные, как небо над головой, как предгрозовое электричество, как гнев богов в черных тучах, накрывших запад. И в громовом рокоте. И в дрожи земли. – Соберите тела. Кто есть кто – разберетесь потом. Сейчас просто унесите их с улиц. Господи, ну и вонь… Мистер Нолан. Сандерс в окружении взвода солдат, вокруг кисти обмотана красная тряпка. – Я рад бы сказать, что все кончено, но на восточном берегу не менее двухсот наших пленных. И не менее шести сотен вражеских солдат. Вы меня слышите, мистер Нолан? Нечто, перебиваемое нервным жужжанием мух, просочилось в его равнодушный, спокойный голос. Прозвучало в унисон с электрическим треском, взорвавшим воздух, и ледяной вибрацией отозвалось в костях. Нечто столь же древнее и бессмертное, как бесконечная невидимая спираль. Круг за кругом, от начала и до конца времен. – Нужно решать, что мы предпримем. И свою личную заинтересованность я не стану скрывать. Меня беспокоят пленники на другой стороне реки. – Только один из них. – Один. Вы в курсе, что мне и одного достаточно. Сказать по правде, мистер Нолан, я весьма разозлен. Мне нужен от вас карт-бланш. Для эффективности. Я уверен, вы понимаете, что это начало полномасштабной войны. С восточными легионами. И с каждым, кто им помогает. Но это нужно решать срочно. Сейчас. – Выключите кто-нибудь музыку. Незатейливый глупый мотив. Из тех, что въедаются в мозг и крутятся, крутятся там часами, днями, неделями… – Выключите музыку. Переждав еще один вопль грозы, Эндрю вспомнил про Чейза. Про Уэсли с его белозубой улыбкой. Про Лиама Несбитта с его планами на долгую жизнь. Про Намира, который, сам того не ведая, распахнул перед новым Цезарем западные врата. Про Терезу, которая в Лиман не вернулась. Люди. Самый ценный ресурс. Смысл, воплощение каждой конечной цели. Он вспомнил, что весь путь человечества – это череда войн, и каждая из них становится прологом к новой истории. К новым путям, к очередному витку. И без этого вечного, повторяющегося движения мир, переживший ядерный армагеддон, обречен. Чтобы жить дальше, ему нужно гореть. Тем же огнем, что полыхает в сердце любимого сына Марса. – Мистер Нолан… – Эндрю, он прав, нам нужно… – прервалось громовым раскатом. Эндрю вдохнул и выдохнул: – Замолчите все. Я решил.