Звезды на дне колодца

Мой дорогой мальчик! Начну с того, что ни об одной минуте, потраченной на тебя, я не жалею. Да, у нас с тобой не все и не всегда шло гладко, ты боялся меня до заикания, а я пытался тебя убить… Впрочем, и ты меня, но к чему ворошить прошлое? Мы отлично провели эти три года. В них уместилась целая жизнь, и за эту жизнь мой приемный сын стремительно повзрослел, из храброго, но глупого юноши стал умным, сильным, целеустремленным и беспощадным к врагам мужчиной. Что еще нужно для гордости заботливому отцу? Я знаю, что ты думаешь обо мне, и ты, безусловно, прав. Я монстр, порожденный причудливой ошибкой природы. Миллионы и миллиарды лет развития сложнейшего механизма, определяющего нас как личностей, как людей, не могли пройти без единого сбоя. Оправдывает ли это меня? Разумеется, нет. И я не испытываю потребности быть оправданным. Этот сбой сделал меня сильнее и умнее любого из вас, и, к твоей чести, ты всегда это помнил. Я тоже на память не жалуюсь. Возможно, благодаря имплантату. А может, благодаря особому устройству моего мозга, позволяющего мне помнить каждую из прочитанных книг, все места, в которых бывал, всех людей, с которыми вел беседы. Выстраивать параллели и связи, видеть и бесстрастно оценить все, что в твоем сознании искажается, преломляясь через призму эмоций и чувств, с природой и силой которых ты совладать не можешь. Я знаю это. Также я знаю то, что всего за три года ты научился меня понимать. Понимать куда лучше, чем Тереза, со всеми ее учебниками и теориями. И я ни на минуту об этом не забывал. Да, мальчик мой, я монстр. Но я не идиот. То новое в твоем разуме, что дало тебе понимание моих мотивов и мыслей, что позволило тебе установить со мной столь тесный и обоюдно приятный контакт, исключает для нашей истории какой-либо счастливый финал. Мы оба знаем, что как только укрепится твой трон и ты отпустишь наконец мою руку, ты убьешь меня. Как единственного, кто способен одним щелчком пальцев разрушить все, что ты создавал с такими усилиями. Как того, кто напоминает тебе о том, о чем ты помнить не хочешь, кто рождает тревожные мысли в твоей находчивой голове. Я оттягивал этот момент. Я мог бы тянуть и дальше, быть нужным, незаменимым еще лет пять или десять. Мне действительно нравилась эта игра. Но сейчас, пока я удовлетворен и спокоен, а твои дела идут великолепно, я желаю сыграть в другую, не менее увлекательную. Посмотрим, как быстро она мне надоест. Я отпускаю тебя, потому что ты видишь путь и уже не боишься идти по нему без меня. Ты сам выбираешь цели и принимаешь решения. Мне приятна мысль, что каждый твой шаг, каждый успех и каждая знаменательная победа – это в том числе и моя заслуга, мое наследие. И можешь не верить, но я желаю тебе добра. Я сверился с формальным определением, чтобы убедиться в верности использованного понятия. Я знаю, что ты будешь меня искать. Это бесполезно. Я сам тебя найду, если потребуется, или наши дороги снова сведет судьба. Будь благоразумен и осмотрителен. Помни об отражении звезд на дне глубоких колодцев. С наилучшими пожеланиями, Твой Дж.С. P.S. Тереза в полном порядке. Она передает привет. P.P.S. Acta est fabula. Дочитав, Эндрю аккуратно сложил письмо. Сунул в плотный конверт с обтрепавшимися уголками. Потянулся к ящику дубового письменного стола. Двери личного кабинета распахнулись, воздух, потревоженный сквозняком, шевельнулся сам, шевельнул разбросанные бумаги. – Ждал? – Спрашиваешь. – Эндрю кинул письмо на стол. – Сколько мы не виделись? Пару недель? – Почти три месяца. – Надо же, как время летит. А ты… – Я не понял. Так и будешь сидеть? – Не надейся. Сквозь щель между шторами струился оранжевый свет. Лег наискось лучом, мазнул по щеке, обжег ее, будто коротким, ничего не значащим поцелуем. Широкая улыбка. Дружеские объятия. Резкий запах долгой дороги. Октавия доставила сюда военная транспортная колонна. Винтокрылы из-за пыльных бурь не летают. Опасно. – Чем занят? – спросил Октавий, сбрасывая с плеча широкую лямку кожаного мешка. – Да вот, – Эндрю кивнул на стол. – Его письмо перечитывал. – В который раз? – В сотый. А может, в тысячный. Я не веду подсчет. – Когда банкет? – Через два часа. – Хорошо. Время есть. У меня для тебя подарок. Я тут понял. – Октавий прошел к столу, водрузил, будто так и надо, мешок поверх книг, документов и потрепанного конверта. – Это ведь первый раз, когда я присутствую на твоем дне рождения. И я даже не знаю, сколько тебе сейчас лет. – Уже тридцать. Удивительно. Когда-то я был уверен, что не доживу и до двадцати. Что ты принес? – подался вперед. – Голову Сандерса? – Нет. Все еще нет. Извини. Послушай, почти два года прошло. Может… – Не хватит, – перебил Эндрю. – Пусть дальше ищут. Он физически не сможет долго сидеть в тени. Из мешка показалась плоская, вытянутая коробка: темные и светлые клетки, полированное дерево, серебристый металл. – Что это? Эндрю провел пальцами по тонкой блестящей грани, встряхнул: внутри бодро стукнуло, перекатилось. Поддел ногтем толстый крючок. Уставился на сверкающие свежим лаком фигуры: – Шахматы? Ни хрена себе. Спасибо. А почему… Почему они такие новые? – Потому что сделаны для тебя. Доска из вяза, замок и… все эти штуки из серебра. Фигуры из кости. Из чьей – даже не спрашивай. Ты говорил, что умеешь играть. – Я говорил, что учился играть. Это не значит, что я умею. – Ничего, – сказал Октавий. – Я правила записал. Поучимся вместе. Я слышал, что шахматы развивают тактическое мышление. Эндрю осторожно, словно боясь сломать, пристроил роскошную, специально для него изготовленную коробку-доску на свободном краю стола. Пока Октавий, скинув мешок на пол, шуршал документами, поднимая то один, то второй, с многозначительным «хм» изучая отчеты из Юты, Нью-Мексико и Невады, Эндрю подошел к занавешенному окну. Приоткрыл шторы. За ними – и за плавящимися в оранжевом свете стеклами – раскинулся, играя закатными отблесками на черепичных крышах, Флагстафф. Развеваются на осеннем ветру сине-золотые флаги у резиденции, мощеные улицы заполнены сиянием фонарей. Над городом небо чистое, темно-синее, но северо-запад укутан грязно-серой, угрожающей пеленой. Проклятые пыльные бури, с начала осени от них нет покоя, будто боги сошли с небес и набросили плотный саван на замученную войнами землю. Они слишком торопятся. Эта земля жива. И она будет жить дальше – год за годом и век за веком. Под знаменами новой империи, рожденной из пепла войны. – Что в Холбруке? – спросил Октавий. – У меня с ними давно связи нет. – Все нормально, – ответил Эндрю. – Наши держат сороковую. Восточный Легион в Кимс-Каньон отступил. С августа тишина. А что у тебя по Вайомингу? – Несбитт со мной связывался. Как всегда. Утверждал, что условия ультиматума выполняет и терять два оставшихся завода не хочет. «Ханы» задирают наших возле границ. Но в целом с сентября серьезных столкновений не было. – Грэм?.. – Еще жив. На людях показывается все реже. Его воины сейчас вдоль всей восточной границы Юты стоят. Сдерживают наших на западе Колорадо. Стычки бывают, но редко. На северо-западе тихо, «Братство» по-прежнему утверждает, что соблюдает нейтралитет. Мне тут передали на днях: Финикс и Токервиль жалуются на дерьмовое обслуживание мотоциклетных корпусов. Я перенаправил их жалобы в Вегас, пусть сами там разбираются. Эндрю подумал и сказал: – Хорошо. Через два с половиной года после начала очередная война увязла в рутине, дала передышку, время и пищу для размышлений. Эндрю, размышляя, стоял у окна, позволяя «номеру два» в тишине закончить беглое изучение последних отчетов. Внизу потихоньку собирался банкет, и теплилась в сердце надежда, что он пройдет радостно и легко, а не как два года назад, когда праздник превратился в закольцованный спор о политике и ресурсах. Эндрю хотел провести этот день как подобает правителю новорожденной империи: весело, под музыку, с друзьями и соратниками. Не в пути, не в камере пыток и не в больничной койке. Он знал, что среди гостей не будет Дантона – он занят, разрываясь между семьей и задачами консула. Ниса в хлопотах о младенце, которого Эндрю все еще не повидал. Док обещал явиться, если кто-нибудь отважится провести винтокрыл по краешку пыльной бури. Позавчера прибыл Васко, подтянулись руководители городов. – Ну, неплохо, – прозвучал за спиной голос Октавия. – Я даже почти доволен. Хотелось бы закончить текущую кампанию к декабрю. И на этом о делах – все. Я пойду приведу себя в порядок с дороги. Не скучай здесь, я скоро к тебе вернусь. Эндрю не скучал. Он, наполненный умиротворяющим предвкушением, стоял и смотрел в окно – на жухлые, ободранные неугомонным ветром кроны невысоких деревьев. На пока еще бледный ломтик уходящей Луны. На яркие точки звезд, что одна за другой вспыхивали в вышине – и дрожали, перемигивались в мутном сиянии. А затем объемную глубину вспорол яркий штрих – такой быстрый, что Эндрю не успел загадать желание. Он вглядывался в синюю бездну и терпеливо ждал. И когда снова мелькнуло, пронеслось над пыльной мглою на севере, когда взгляд выхватил резкий росчерк на полотне небес, Эндрю тихо, чтобы только боги услышали, прошептал: – Я хочу мира. Начинался ежегодный октябрьский звездопад.