Слова отравленной пустоты

Театр. А может просто… Игра. В любом случае… Трагедия.

***

— Клёво, — сарказм или констатация факта, но Зак улыбнулся, а затем выругался. Непонятный и сложный человек, но в то же время простой, как… — Ну и что нам теперь делать? — Не знаю, Зак, я… Не предполагала такого. Она перевела взгляд на Фостера. Сидит в развалку на диване с кружкой чая. Он ждет от неё решения, которое она не может ему дать. Выходит, что она была бесполезна? От неё… Одни проблемы? Нет… Она обязательно придумает, что им делать. Она оправдает его ожидания, будет полезной и тогда он, Айзек Фостер, убьёт её, прекращая весь этот вечный тёмный кошмар, в котором она не живет, а лишь существует, напрасно дыша. — Снова валить? — Айзек страдальчески вздохнул — ему начинало надоедать, но это было единственным выходом. Бежать. Как можно дальше, долго, скрытно, не попадаясь чужакам на глаза и постоянно прячась ото всех. Потому что их разыскивают. Они — преступники, грязные убийцы, достойные лишь кары. Рэй не ответила, да он и сам все понял. Вот только… Как им «валить»? На железнодорожных вокзалах — камеры. В общественном транспорте — камеры. Даже на улице — камеры. Как бы ты не старался, ты не сможешь спрятаться. Но ведь выход наверняка есть? Способ сократить число свидетелей до минимума и, снова миновав часы пути, оказаться в совершенно новом месте, со страхом ожидая нового выпуска новостей. — Такси? — Чё? — Мы могли бы добраться на такси или, может быть, автостопом до ближайшего населенного пункта. Хорошо бы, если бы это была деревня или нечто подобное. Там не так много людей и видеокамер, но с другой стороны… В городе ведь проще затеряться? Нет, пожалуй всё-таки нет разницы, сейчас главное «сбить полицию со следа», да? Зак открыл рот, Зак закрыл рот, не зная, что в итоге ответить и надо ли. Хотя, Рэй и раньше замечала, что чего-то он просто не понимает, но это его дело. Девочка поднялась с того же дивана и направилась в прихожую, как бы то ни было неправильно или, может быть, противно, она стала рыться в вещах уже умершей. Возможно, здесь хоть что-то есть. В сумке фантики от конфет, пачка сигарет, визитница с кучей почти ненужных карт, еще один комплект ключей, какие-то бумаги, мелочи, косметика, кошелек… Из всего этого Рэй заинтересовало только последнее — сейчас денег может и было достаточно, но они кончались. Разочарование, но в кошельке было немного, впрочем, хоть что-то. Гарднер начала бродить по квартире. Ничего, совсем… Хотя подходящую зарядку для телефона она нашла, большинство и правда были идентичны. Но на этом находки закончились. Даже в шкафу не было ничего подходящего, среди скудного количества книг ничего, что наталкивало бы на идеи. И всё же девочка взяла одну, случайную, в твердом переплете, алом, с золотистыми буквами и протянула его Заку: — Почитай пока, раз ничего не делаешь. — Нафига? — Чтобы было хоть какое-то развитие. Тебе не помешает, полагаю? — но Фостер отбросил книгу в другой конец дивана, даже не попытавшись открыть. Разозлил такой комментарий Гарднер или что-то другое? Хм, ну и пусть, не хочет, так как хочет. Это только его дело. — Хотя вы, похоже, не сойдетесь. Ты бы даже не смог прочесть… Брошенные бездумно слова попали точно в цель? Раздраженное «пф», досадный взгляд, отведенный в сторону и воспоминания, медленно сплетающиеся в одно целое. Не раз на вокзалах он просто пробегал глазами по билетам или вывескам, не читая, а просто смотря, без цели, в магазинах не смотрел на ценники или упаковки, в любой из немногих забегаловок оставлял выбор на Рэйчел, глаза которой стали медленно округляться от осознания. — Я… Не это хотела сказать… Как так вышло? Этому ведь всех учат родители, а затем и учителя, но ходил ли такой как он в школу да и… Была ли у него семья? Почему весь он покрыт старыми шрамами и что же он поставил своей целью? Выживание? Или что-то ещё… Только сейчас столь очевидные вопросы приходили в эту светловолосую голову. Ей всегда было всё равно, но ведь она совсем ничего о нем не знает. Ничего о человеке, которому доверяет свою жизнь.

Которому доверяет свою смерть.

Она тихо подошла всё к тому же бежевому дивану, на котором он сидел, присела рядом, немного неловко сцепив тонкие пальцы, не решаясь взглянуть на него, возможно потому, что теперь уже видела его кем-то другим? Все тот же человек сейчас вдруг словно приобрел иные краски, пока неизвестные, яркие или тусклые, но составляющие всего его. Это те оттенки, которых она в нем не знает. — Зак? — Иди к черту. Ожидаемо… Вот уж и правда — от Рэйчел Гарднер одни проблемы и неприятности. Даже сейчас она не сделала ничего полезного. Просто как и всегда задела чьи-то чувства, не имея своих личных. Это ведь не в её интересах. Он должен захотеть убить её, а не просто возненавидеть. . . . Она эгоистична. Да, даже сейчас эти мысли пропитаны только самолюбием. Думает о себе, о том, что портит всё себе самой, но не допускает мысли о том, что не только она испытывает боль. Не только она всегда была бельмом на глазу, кем-то странным и никому не нужным. Желала умереть, сбежать, не думая о том, что кому-то может быть от этого больно. Самовлюбленная. Но ведь он такой же. Конечно, ему досадно от того, что он не такой, как все, что вся его жизнь ужасна для окружающих, что страшно одно его существование. И что он не понимает даже элементарных вещей, что туп и уродлив в мире, где превозносят ум и красоту. Он — белая ворона. Он чем-то похож на эту Рэй, а она на него. Даже этот эгоизм. Он убивает ради себя. Ради своего личного удовлетворения, ради своей ненависти ко всем и вымещения своей злобы. Он ненавидит мир лишь из-за того, что сам обделен, не имея возможности даже любить что-то искренне и чисто просто потому, что его самого никто не полюбил, никто не сказал ничего хорошего. Просто использовал его, как поганый инструмент, которого даже не жаль.

 «— Ты чист, ведь лишен любых личных мотивов.»

 «— Я рад, что ты рядом, хоть я тебе и не нравлюсь…»

И всё идиотская ложь!

Она вздохнула, чуть поежившись, словно от холода, украдкой взглянув на человека, сидящего рядом. И правда… Разные, но лишь на первый взгляд. Внутри до одури похожи. Почти одинаковы. Так… К чему тогда все маски? Может стоит снять их, пусть, что те вросли в её кожу? Неуверенно от непривычности, несмело, но искренне, она протянула к нему руку, взяв за перебинтованные пальцы и сказав своим хриплым от болезни голосом: «… Прости…». Тихо, но крича, от неясной вечной боли, теперь ставшей только сильнее, но она сказала эти слова. Не просто, чтобы отстали или не потому, что приказали, а сама. Потому что захотела. — А? — Фостер кинул на неё короткий взгляд, пропитанный непониманием, а затем просто, но уже без обиды, немного шутливо проговорил: — Да пошла ты! И он не увидит, как уголки кукольных бледных губ чуть приподнимутся в неумелом подобии улыбки или, может быть, лёгкой доброй усмешки. Вздыхая, ты начинаешь осознавать, что этот вздох сделан не зря — он теперь не злится. Она смогла сделать что-то хорошее. Одно лишь слово, мелочь, но… Ведь оно «правильное», правильно сказано — от пустующей, но всё же существующей души. Необычно… Но течение времени не остановишь и этот короткий миг просто застынет в стремительно угасающем воспоминании, оставляя лишь маленький след, где-то глубоко внутри, там, где все снова заледенело, покрываясь непробиваемой коркой равнодушия и скуки. Да и на нем это тоже не оставит отпечатка — просто забудет, как и все иные мелочи, снова спрячет легкую полуулыбку за ненавистью и злобой. Такова их натура и никто не хочет сейчас её лишатся. Менять себя… Это было лишь мгновение. Не более. Ведь это и так их предел — маски, как кислород. Лишение смертельно. Пока что. Пока они не поняли, что маска — просто кусок пластика или какого-то другого материала, который так просто сломать, сжечь, выкинуть и забыть. Пока не поняли…

***

Рэйчел открыла глаза от очередного из своих кошмаров. Они были всегда, просто… Только сейчас они стали всем. Болью, нарушающей сон, и воспоминаниями, образами тех, кто был дорог и как бы это не пугало, оно все так же неотвратимо влечет в свои стремительно чернеющие и истлевающие тёплые объятья гаснущих воспоминаний. Зак спал в комнате. Спальня… Как часто ее семейные скандалы проходили там, как часто были слышны крики? Да и каков сейчас был страх услышать ненароком вновь чей-то пронзительный вой, сквозь стены? Плачь, от которого пробивает холодом и идут мурашки, быстрее бьётся сердце и становиться громким дыхание. Жуткий. Привычный… По ощущениям снова поднялась температура, а в горле словно была преграда из целлофана — сложно вздохнуть или что-то сказать, все похоже лишь на слабые и жалкие попытки. Как если бы тебе на голову надели пакет, связав на столь важной шее и ты бы, пытаясь вздохнуть, встречал бы шуршащую преграду, нарастающий страх и осознание — кислорода почти нет. Это мучительная смерть, но даже так она готова умереть. Как угодно, лишь бы… — Зак? — голос и правда ослаб и осип, теперь став совсем неслышным, словно шепот, не способным разбудить человека. Но мягкое и все такое же несмелое касание, лёгкое пошатывание плеча и сильно впившиеся в ткань темной кофты пальцы заставили парня подняться, потирая голову и глаза, пробуждаясь. — Мы почти проспали… — Черт. Теперь их лица знают, держат в памяти, забывая имена, да и кто эти люди. И все же они должны бежать. Увы, общественный транспорт больше не подходит, да и раньше он был непозволительной роскошью, чего они не понимали, но что-то вроде такси вполне себе подходило — ночь, день или раннее утро, не важно, водитель отвезет тебя, не задавая вопросов. Но даже сейчас, когда такое, казалось бы, вполне хорошее решение, было найдено, Рэй ощущала тревогу. Вечную, почти постоянную. За окном уже готовился восстать рассвет и Гарднер переживала — она предполагала, что они поедут ночью. Такое время становилось печально привычным, а бессонные ночи даже родными, в каком-то смысле… Ведь вся ее жизнь, по сути, кошмар, да и… Персонажи те же. Чуть мотнув головой, отгоняя наваждение и возвращая привычный ход мыслей — отвратно логичный, такой, что она не казалась живым человеком. А Айзек, человек с красивым именем и уродливой жизнью, вздохнул, запрокидывая голову к потолку, откидывая отросшую челку с лица. — Блин… Уже валить? Голос даже более хриплый, чем обычно, черные волосы еще сильнее растрепаны, а в глазах еще пелена сна, но даже так они были «живыми». Живыми… Хах, да уж, ей далеко до той, кто будет кричать и молить о пощаде так, как он хочет. Ей нужно переступить через пропасть, чтобы он убил её, иметь крылья, подобные ангельским, способные все изменить, но… У нее их нет. Она — не ангел. — Да. Здесь есть телефон, я позвоню, — почему-то сейчас смотреть на него было неловко, как если бы она сделала что-то постыдное на его глазах. Да, так и было — она, всего лишь на мгновение, но поддалась порыву, совсем несмелому, для нее же кажущимся чем-то за гранью естественного, но… Она — Рэйчел Гарднер. Ей все равно. Даже если она перестала быть фарфоровой в чужих глазах. Как ледышка. Зак поднялся, потягиваясь, и выгибая спину. Хотелось бросить всю эту хрень и спать дальше. Только вот нельзя. Черт. Не девчонка, а заноза в заднице.

***

Алые бледные лучи, холодный ветер, тишина и черная машина со старым хмурым водителем. Пейзаж, сменяющийся за окном. Они ехали уже полтора часа, заплатив немалую сумму, оставаясь одними из десятков безликих пассажиров. Молчаливые и спокойные. Если не считать хмурого взгляда Зака и его нервного постукивания пальцем и Рэйчел, вроде уснувшую, но в то же время постоянно распахивающую свои голубые глаза от очередного ужасного сна. — Ей, — хриплый и тихий, так, чтобы не услышал водитель, голос обратился к в очередной раз проснувшейся девочке. — Как ты? Рэй взглянула на него, ненадолго задержав взгляд, в котором отражалось легкое удивление, но, как и всегда, она в конце концов опустила вновь потухшие глаза и тихо проговорила усталым голосом: — Я… В порядке. Это просто плохой сон, — голос сорвался, совсем осипший и хриплый, он был слабо слышен, но понятен и холоден. Все еще как всегда. «А… Когда появилось это «всегда»?» Зак взглянул в окно, задумываясь об этом. Вообще-то, он редко о чем-то задумывался, но ведь и убегал с кем-то в неизвестность он тоже не часто? Так… Сколько он ее знает? Счет дней безвозвратно потерян: неделя? Или уже больше? А, черт, плевать. Хотя по ощущениям они уже давно знакомы. Так влияет частая смена обстановки и то, что она всегда где-то под рукой? Молчит, а ночью ворочается и не дает нормально спать. Не показывает страха. Может потому-то она уже стала привычной и понятной, как банка сока? «Э, блин, дурацкое сравнение. Вообще к чему эти мысли? Она просто есть, глупая и умная. И все.» — Зак, — тихо, очень, почти не различимо. — У нас проблема. *** Тепло, когда вот так сидишь, плотно прижавшись к кому-то большому, тепло, когда он обнимает тебя своей рукой за плечо и ты почти спишь. Только вот все это фальшь. Он напряжён, как пес, готовый в любую секунду сорваться с воображаемой цепи, разорвав горло всем, кто будет близко. А она не спит, напротив — внимательно смотрит в окно, так, чтобы водитель ничего не понял. Ему стоит думать, что они спят. Пока что. Рэйчел следила за всем вокруг, подмечая детали, запоминая дороги и переулки, по которым гуляла. И сейчас в сознании возникали картинки, точно повторяющие реальность. Они оказывались не там, где должны были. Она уже поняла, что водитель их узнал. Она заметила, что сейчас эта машина везла их куда-то, где она часто бывала. Если бы только на улице было светло, если бы она только вспомнила! Машина свернула и наконец цель водителя стала ясна, как противоположный этой ночи день.

Они останавливаются… …И напротив них… …Полицейский участок.

Гарднер сжала пальцы на кофте Фостера, жмуря глаза и как настоящему псу дала команду: — Давай. Лишь несколько секунд и… Айзек свернул водителю шею, Рэйчел распахнула дверь. Страшно, но даже страх притуплен. Вся эта жизнь — дурацкая игра. Так… К чему тогда страх? Даже если ты умрешь, даже если не переживешь очередную неудачу, этот сложный «уровень», то что тогда? Работники местного полицейского отделения стоящие на улице повернули головы к остановившейся машине, поначалу вглядываясь и жмуря глаза из-за света фар, бьющего им в глаза, а затем что-то говоря друг другу.

«Вот мы и вернулись…

К первому уровню.»