Слова отравленной пустоты

«Так почему тогда… От Отца исходит угроза?»

***

Каждый стежок — стон. Новая дырочка от проходящей сквозь плоть иглы — боль. Каждый крестик алой нити — пристальный взгляд внимательных синих глаз. Сейчас все произошедшее казалось чем-то идиотским. Это как дурацкая шутка, которая вышла из-под контроля, став уже совсем не смешной. Но у таких, как они, ненормальных, она вызывает больную усмешку, перерастающую в жуткий смех. Для них не страх и опасность, а адреналин и свой личный, извращенный кайф. Даже сейчас, когда все утихло, они находили это в каждом мгновении — чувство некоторого волнения и опаски опьяняло, не давая трезво мыслить, сбивая, доводя до легкой дрожи в кончиках пальцев, но в тоже время заставляя уголки губ изгибаться в улыбке. Пусть, что сейчас всё и правда довольно спокойно.

«Всё» Но что «всё»?

Сейчас, когда Гарднер уже оправилась от всех переживаний, она вспоминала все произошедшее довольно чётко. Эти два дня, в принципе, сложно так просто забыть. Кошмар, страх, череда ошибок и нечто, еще не покрытое тонкой серебристой паутинкой и толстым слоем золотистой пыли старости. «Бежать, не оборачиваясь, забывая все, что было, или может разыграть сценку из двух неумелых актеров и удивлений, мол: ах, что произошло? Как такое может быть? Водитель мертв? Наши лица знакомы? Ужас!

Но времени думать нет.

Спонтанное решение схватить самое важное — черную сумку, в которой были нити, связывающие девочку с прошлым, за которое она так отчаянно цепляется, и коса, которая выдала их с потрохами — о ней здесь все-таки наслышаны. Ну, а потом бежать, бежать, что есть сил, быстро, думая только о себе, прокручивая в голове эгоистичные мысли «я спасусь» и все же в душе переживая за напарника. Будь то хрупкая блондинка или крепкий выносливый идиот. Конечно же, полицейские поняли кто они, даже слишком быстро, словно ждали. Неужели таксист успел отослать смс, позвонить, когда они остановились заправить машину? А, впрочем, поздно об этом думать. Они уже опоздали.» — Ай, черт, твою мать! Какого хера так больно?! — Прости. Но… Так надо. — Надо было не медлить и сразу грохнуть того придур… — но он не договорил, снова крепко сжимая челюсти и испуская рваный вздох, как только игла замрет в воздухе, давая короткую передышку. «— Он везет нас не туда… Девочка говорила это тихим, будто притворно-сонным и в то же время сиплым из-за болезни голосом, говорила, прижимаясь к Фостеру близко, даже не смотря на количество места на заднем сидении, где они были вместе, он все равно ощутит тепло ее тела и холод слабых рук. — Он понял? — вопрос, но из тех, что не требуют ответа. Их называют риторическими, но Зак понятия не имеет, что это значит. Просто поймет, что когда она говорит так, чуть тише, с нажимом и почти незаметно хмуря брови — это значит, что ответ не нужен, значит, что она задает вопрос скорее себе и лишь по нелепой случайности или, возможно, ради фальшивого участия в разговоре произносит это вслух. Он и не рискнет говорить — он не хочет, чтобы лишние люди слышали лишние слова, это может стать проблемой. Да и нефиг каким-то придуркам уши греть. Но большим пальцем проведенная по горлу девочки черта, а затем кивок в сторону водителя — немое, но ясное предложение. «Убить его?». И такое же беззвучное «нет» ему в ответ. — Я могу ошибаться.» — Осталось еще немножко, потерпи, — такой же, как и тогда, тихий шепот, разве что сейчас он уже почти без хрипотцы, да и голос не сиплый, а даже красивый, ровный, успокаивающий, но… Это, блядь, не помогает, когда твое плечо раздирает обжигающая боль. Словно оно горит. И не было бы так паршиво, если бы оно «горело» в переносном смысле, но обширные ожоги, которые он долго прятал, сейчас были обнажены и видны в свете этой идиотской вездесущей голубой луны. Это… — Черт, тебе легко говорить! Блин, как же это больно, какого хера?! — Зак в очередной раз сжал кулаки, из-за чего бинты на руках слегка натянулись, сковывая движения и причиняя почти неощутимую сейчас боль. Рэйчел вздохнула, смотря на эти ожоги из-под длинных ресниц, на эту рану… …Это казалось для обоих непривычным откровением, которого никто не желал. «Громкий, оглушающий звук, заставляющий шире раскрыть глаза от шока, обернуться и застыть на мгновение. Даже если слышишь этот глухой хлопок впервые, то все равно безошибочно определишь. Это выстрел.» — А-а, Рэйчел, су… — и снова прошедшая сквозь его кожу игла и равнодушное выражение лица. -… Ка. «Страшно, почти как тогда, когда в спину Мэйсона вонзилось лезвие уже печально известной в этом городе косы. Как и тогда вид крови… Пугал. И пусть, что она видела подобное десятки раз. Само это мгновение застыло в памяти, словно потертая черно-белая фотография. Вот только кровь все равно оставалась алой.» — Как тебе вообще не противно?! Ебанутая… — он хотел продолжить, но на секунду дрогнувшая рука Рэй заставила его замолчать. Ей и правда не было противно. Возможно из-за того, что было страшно. «А что бы было, если бы это и правда был конец?» *** «Почему принимать решения оказалось так сложно? Почему сейчас пропала уверенность в собственных силах? Почему на бледных руках опять чужая кровь? Синева этого неба и серость тяжелых туч, что подобно кораблям гордо плыли по небу, сейчас угнетали. Зеленый свет от яркой вывески падал на лицо девочки заставляя смотреть на себя, щурясь из-за режущей яркости, но не только из-за того, что светил в глаза, а скорее из-за того, что снова нужно принимать решение — зайти в аптеку, подвергаясь риску, или так и остаться стоять вот так, в нерешительности, среди проходящих людей. Страшно. Она одна, а куклы сами не принимают решений. Они просто красивые, застывшие во времени фигурки, не более. Но сейчас она не может себе такого позволить — просто плыть по течению. Не может состроить милое личико и немножко потерпеть, ожидая, когда проблемы сами решатся, а боль пройдет. Нужно действовать решительно. Вот только… Где взять эту «решительность» и «смелость»? Нигде. Резко развернувшись, заставляя светлые, тусклые волосы взметнуться по ветру, в очередной раз растрепаться, делая вид девочки чуть неряшливым, но от этого еще более очаровательным. Трусишка.» Сейчас она уснула, но лицо не было умиротворенным — нахмуренные брови, напряженные губы и крепко зажмуренные глаза. Так и не подумаешь, что спит, но Фостер привык. Удивительно… Сейчас вместе сидят на полу, какого-то полуразвалившегося дома, она ведь так не хочет убивать, но найти что-то приличное — нереально. Сидит, облокотившись на стену и… На него. А он не против, знает же, что она почти не спала эти два дня, видит, что устала, хотя она и не рассказала всего, что было. Но случись такое недели полторы назад, уснула бы она рядышком с ним, то он бы грубо оттаскал бы ее за волосы, накричал бы, спрашивая, какого хера она к нему лезет, послал бы ее на три небезызвестных буквы. А сейчас он просто чуть прикрыл глаза, глядя на нее. И правда тухлячка, каких убивать противно. Это как пить сок, в котором плавает плесень — хочется блевать. Хах, а ведь она чем-то и правда на плесень похожа — глаза светло-голубые в обрамлении светлых ресниц, как голубой плесневелый островок со светлой каймой. Вот только такой сок выливают в унитаз. Но… «Слить в унитаз», прикончить эту девочку, не будет так просто ни на мгновение. Слишком противно, чтобы касаться. Слишком важна, чтобы просто избавиться. «Вот же ж проблемная дура…» А она лишь сожмет посветлевшие от напряжения холодные пальцы на кофте, боясь очередного кошмара, нахмурится, дернет головой и поведет плечом. Не жаль ее, она не вызывает сострадания в душе, не ведающей о таком чувстве. Поэтому он просто так, без задней мысли, да и без мысли вообще, обнимет ее крепче за хрупкое плечо, уже без синяков — они прошли, как и ее грусть, и отчаяние, оставляя в ней только всепоглощающую пустоту, в которой она давно утонула, погружаясь на дно этого черного липкого океана, такого холодного, обжигающего редкими касаниями и изредка чем-то кроме безразличия.

***

— Кто ты, дитя? — Меня зовут Рэйчел. Рэйчел Гарднер. Жуткий взгляд белесых слепых глаз, на удивление живой, словно этот человек и правда смотрит, вот только не на кожу или одежду, а на хранящие, то, что зовется душой, кости и холодный разум, который сейчас судорожно метался от одного вопроса к другому, стараясь найти хоть один ответ. Увы, почти безуспешно. — И зачем же ты обратилась ко мне? Что тревожит тебя? — хриплый голос тонул в тишине, которая здесь была громкой, усеянной сотнями молитв, прочтенных в этих стенах, даже ее — они тихие, пустые в некоторой степени, блеклые, почти ни о чем не просящие. Но сейчас именно ради одной лишь просьбы она была здесь. — Помогите. Священник удивленно вскинул брови, но затем нахмурился, прикрывая глаза. Вроде как напрягся, словно уже готов сопереживать, словно всего его пронзило сочувствие, но… Пальцы, сжимающие алую книжку, были расслабленны, в тяжелом вздохе сквозила лишь старческая усталость, а лицо чуть отвернуто, словно он сморит вообще куда-то в другую сторону. Лицемер, сразу же ясно, что ему просто плевать на неё и на её проблемы. — Вы же знаете Зака? Ему нужна помощь, — «я не справлюсь сама». — И что же такого произошло, что вынудило тебя просить моей помощи? — Я не могу сказать… — Почему?

«Потому что я не доверяю вам. Простите…»

Почему-то он улыбнулся на это упорное молчание, словно ему весело. Да почему же он такой странный? А может… Странное всё вокруг? Этот приторно-сладкий запах и церковь, тонущая в фиолетовых тонах с редкими желтоватыми бликами от огромных витражных окон. Бликов… Но ведь сейчас на улице темно? «Может свечи…» — запоздалая мысль словно настоящая свеча разогнала туман в светловолосой голове.

«Дым»

 «— Лучше не стой тут, а если так охота — не дыши.» — слова Зака. Он сказал это, когда они в прошлый раз были здесь, как же… Она забыла об этом. Жаль, что вспомнила только сейчас, тогда, когда стало поздно… Тогда, когда темные глаза прикрыли светлые ресницы, а бледные веки сомкнулись.

***

Глубокий вздох и темнота в быстро распахнутых глазах. Кошмар… Всего лишь кошмар, вот только почему именно тот момент? Не те привычные сцены, наполненные кровью, болью, слезами, которые оставляли тонкие, быстро леденеющие дорожки на лице тех, кто был дорог, но сейчас покоился в земле. Боже… Лучше бы тогда она и правда переборола страх ошибки и вошла бы в аптеку, ведь переступить темный порог той церкви — было еще большей ошибкой. Почти фатальной. Тогда она впала в некий транс, хотелось спать, пропало осознание чего-либо, мысли стали тягучими, похожими на полурасплавленный пластилин, темно-фиолетовый, горячий, как огонь. И лишь резкая боль помогла очнуться от того кошмара наяву — она упала. Но сейчас… Хорошо, что сейчас это было лишь воспоминание, которое на удивление точно проецировалось перед глазами. Девочка шмыгнула носом — было холодно. Леденели фаланги пальцев, но нос казался сухим и горячим, глаза болели, все еще царапали горло иллюзорные иглы, слабее, чем раньше, но все еще делая больно. Может это и к лучшему. Боль отрезвляет, ведь так? Зак спал рядом, чуть скатившись по старой стене и почти лежа на грязном полу. Почему-то в это холодное утро она впервые испытала к нему нечто новое.

«Жалость»

Он ведь сбежал от всего, что у него было, от всего, что он кое-как сумел приобрести после череды потерь, а теперь из-за ее глупого каприза он, словно карандашную полоску, стер эту нить — путь назад. Она виновна даже в этом.  «— Ты эгоистка, Рэйчел Гарднер. Грозный голос возвышался, шел откуда-то сверху, но был знаком. Все и правда… Как в тумане. Сиреневом, сладком, тумане. Почему он говорит это, этот странный человек и что он ещё скажет, кроме пустых обвинений» Но теперь было ясно, что он тогда оказался прав. Она эгоистка. Только из-за нее они сейчас здесь, лишь потому, что она так решила. Потому что она дура, которая ничего не видит дальше своего носа. Да, ей больно душевно, да, физически, но она совсем забыла, что больно не только ей. Он ведь тоже человек. Грубый, неотесанный, но живой, имеющий чувства. А она… А она забыла об этом, воспринимая его лишь как инструмент по достижению её не менее эгоистичной цели — смерти. «Нет сил быть рядом».

Стыд.

Он обжигал, заставляя одернуть свою руку от него, спящего, отстраниться, оставляя рядом не тепло чужого тела, а лишь свой привычный холод. Хотелось уйти, но уже так привычно, что почти невыносимо, всегда теплая рука в бинтах обхватила хрупкое запястье с четко проглядывающими сквозь кожу венами. Сонный зевок, с трудом разомкнутые веки, и это его «ты куда?». От этого сильнее сжимались челюсти и в глазах начинало неприятно щипать. «Нет! Почему… Почему опять?» Стало горячо бледным щекам, а нос зачесался, заставляя шмыгать им. Даже губы неприятно искривились в непонятном выражении. Больно. Больно, когда по коже проходит дрожь, пронзая всю пустоту, все черные вязкие океаны этих глаз, заставляя те сиять соленой влагой. «Почему он такой?!» Нет… Обернуться не выходит — он ведь поймет, что она расплакалась. Как мелкая дура. А он — странный. Совсем непонятный, такой сложный. Сначала враг, но так быстро он стал другом. Он стал тем, кто раскрыл глаза на многие простые вещи и заставил закрыть на иные. Он стал новым «смыслом», полностью избавив её жизнь от этого слова. В нем нет ни «смысла», ни логики. Живет, радуясь, так, как самому угодно. Заставляя ее жить так же. Это непривычно. Может поэтому и больно, ведь столько сразу всего взвалилось на плечи. «Черт!» — она одернула руку от него, вставая на свои короткие ноги, нетвердым шагом идя к выходу, на воздух, скорее! Дышать так сложно и лицо чешется, мерзнет на ветру этой поганой осени. «Терпеть не могу» — промелькнуло быстро в голове, «не смогу без…» — Ненавижу… — она никогда не осознавала стыда, никогда не понимала своего личного эгоизма. А теперь плачет на крыльце пустого, почти рухнувшего, пыльного дома. «Это неприятно. Но если бы у меня был выбор — идти тогда домой после школы или пойти к Мэйсону и пережить всё это вновь…»

«А ведь и правда…» «Что бы я выбрала?»

Кривая улыбка расцвела на покрасневшем от грубой ткани и слез лице, ну конечно, дурёха, так просто не выбрать, ведь сложно жить вот так, плывя против течения, но плыть по нему — еще хуже. Да, наверно все-таки пошла бы той темной дорогой. Да. Она готова пережить всё это вновь. Даже если уже потеряла ту себя. «Здравствуйте. Я Рэйчел Гарднер, мне пятнадцать лет, я учусь в девятом классе школы города N, не имею домашних животных, люблю шить…» — бред. Так глупо сейчас звучит, но ведь тогда, каких-то две недели назад, когда еще ничего не произошло, она так и сказала бы. Но сейчас… Нет. Ни за что. «Привет. Я Рэй. Я не хочу жить.»