Слова отравленной пустоты

      Солнце обжигало края белых чашек и играло в ещё горячем паре, горьком, ставшим привычкой. Последние птицы пели на ветвях за окнами и проносились на большой скорости машины — белые, желтые, черные, одинаково редкие. 11 октября. Сияющий иней устилает засыпающую почву, а время ненадолго застывает в оголенных ветвях. Природа погружается в сон, холодный, временами неспокойный, блещущий снежинками в ярких лучах солнца и режущий лицо ледышками под лунным светом. Но сейчас еще не было снега — это то самое пограничное состояние. Такое прекрасное — холодно, но всё еще живо. Вроде бы всё то же самое, что и раньше, но в то же время окружение неуловимо преобразилось. И Рэйчел преображалась вместе с этими истлевающими листьями и пожухшей травой. Незаметно, но бесповоротно. — Приятного аппетита, — голос Рэйчел не был хриплым или осипшим, а ровным и спокойным, бесцветным, как прозрачная солонка стоящая на прямоугольном столике. — Ага, спасибо, тебе того же, — Зак без лишних раздумий приступил к своему завтраку — мысли в принципе были ему несвойственны. Впрочем, он по этому поводу не комплексовал, но вот комплексы по поводу внешности явно были, просто он их прятал под слоем своих белых бинтов. — Слушай, — эта мысль быстро поразила сознание изголодавшейся по информации, и Гарднер во что бы то ни стало решила узнать, — как ты жил раньше? — Блин, что тебя еще кроме смерти и выноса моего мозга интересует? Жри давай. — Ну… — намек не понят или умело проигнорирован, а на вроде как риторический вопрос был дан ответ: — твое детство, к примеру. Или твое знакомство с тем странным священником. Грэй, да? Вообще он почти не интересовал Рэй, просто стал одним из сюжетов для пары кошмаров. Но сам Зак… Кто он? Уже ведь месяц знакомы, а она его почти и не знает — он много говорит, но не о себе. Даже сейчас нахмурился, взглянул на неё каким-то злым взглядом, холодным, но обжигающим. — А тебе-то что? — «Действительно, Зак, мне нет смысла знать, но…» — Просто хочу знать. И всё. Шум от упавшей на тарелку вилки заставил обернуться сидящего неподалеку старичка, также, как и многих забредших в эту кафешку по чистой случайности, просто проезжая мимо по шоссе, скрытом в лесу. Зак навис над столом, приподнимаясь, смотря прямо в глаза. Близко, так, что ощущалось дыхание, так, что каждый бинт был виден в отдельности с этими белыми ниточками, которые так и спешили вылезти из потрепанного жизнью куска ткани. — Отвали, — коротко и ясно Фостер оборвал разговор своим голосом — злым, чуть хриплым, и одним словом. Обижаться не на что. Это даже ожидаемо. Они не знают друг друга, они не хотят знать — в этом нет смысла. Скоро Рэйчел Гарднер умрет, а Айзек Фостер станет одним из так и незакрытых дел, пылящихся на полках полицейских архивов. Так зачем рассказывать это и ещё раз рвать свою душу оживляя демонов прошлого? «Конечно, он не скажет.» Ну и ладно, это его выбор, ну, а ей без разницы, так ведь? Убрав вечно мешающую прядь светлых волос, грязных, уже привычно спутанных, сияющих в лучах этого холодного солнца, она вновь взглянула в окно. Эта кафешка у заправки близ шоссе. Не так трудно догадаться, каков вид из окна — машины, машины и лес. Длинная дорога с белыми и желтыми полосками уходящая вдаль, сужающаяся к горизонту. Всего лишь воздушная перспектива, обыденность, но сейчас даже эти очертания деревьев, такие размытые вдали, почти невидные в окружении тумана были магией. Оранжевые, тусклые, желтые, коричневато-зеленые листья, покрытые влажной росой и пахнущие холодным ветром — чем-то нереальным. Словно какая-то невероятно красивая фотка из соц-сетей, но в живую. Правда вот фото красивое и все, но реальность так прекрасна лишь моментами — в остальное время думать об этом не выходит. Проблем слишком много и они занимают все мысли, мозг заполоняют кошмары, как вирус, от которого нет лекарства.

И всё это беспрерывно.

***

Громкий хлопок старой скрипучей дверью отдался по всему дому, извещая пустоту и пыльную мебель о возвращении временных жильцов. Уже ведь почти две недели они жили тут — на краю какой-то небольшой деревеньки, в заброшенном доме, каких тут было много. Но даже здесь они не могут больше оставаться — нужно двигаться дальше. Вот только сознание пронзало беспокойство — угнанная машина, пара убийств в округе, совершенных явно с их почерком, острая нужда в деньгах и крайне кривые навыки вождения. Всё это — проблемы, которые нужно было как-то решать. Но как? Заку в этом плане везло больше, живет так, как вздумается и ни о чем не беспокоится. Жаль, что Рэй так не может. Даже просто существует неумело… С таким настроем они и просуществовали до конца дня, по отдельности. Рэйчел в своей неуверенности, а Зак просто бродя по округе, выполняя маленькие поручения Гарднер по проверке машины и ее перегона ближе к их убежищу. Но когда закатное солнце почти ушло за горизонт, он-таки вернулся. Захватил все из того же придорожного кафе какой-то еды и воды в прозрачной бутылке. Но… — Зак, почему на ботинках кровь? — и правда еще даже не застывшие влажные алые пятна украшали его темные ботинки не очень подходящие погоде. — А почему ты задаешь такие тупые вопросы? — Гарднер вздохнула и пожала плечами — откуда ей знать, может все не так очевидно. Да и к тому же… Чувство тревоги в последние пару дней стало только сильнее. — Прошу, будь аккуратнее, хорошо? — она уже устала. Хотелось, чтобы и ей кто-то сказал нечто подобное. Хотелось, чтобы и за нее переживали. — А ты не разговаривай со мной, как с придурком.

Но такое невозможно.

Каждый день они ссорятся, переводя интонации в раздраженные, а голоса в громкие. Когда-то ведь и Гарднер начинали так же — сначала просто перепалки, потом ругань, а потом побои и пьяные драки… Это страшно. Страшно осознавать, что ты повторяешь судьбу родителей, которые постоянно напоминают о себе в кошмарах.

«Моя жизнь будет другой»

Это была детская маленькая ложь. Но сейчас… Жизнь правда другая, маленькая Рэй была права, правда вот Гарднер все такая же. Только теперь она одна, а тот, кто рядом с ней — ненавидящий ее маньяк Айзек Фостер. Теперь она может не строить фальшивые идеалы, но она обязана быть в бегах и скрываться от чужих глаз.

Ну и плевать. Она сама решила так жить. Жить, в ожидании смерти.

Убранная за ухо прядь волос вновь выбилась, опадая на бледное лицо с чуть нездоровым румянцем, еле заметным. Девочка вздохнула тяжело, неровно и не раз. Кажется, что на глаза бы навернулись слезы, если бы только они были, но в этих глазах не было ни искры жизни, ни чего-то хорошего. Даже тех самых слез. Но Зак поймет, он заметит. Слишком часто он ее видит, слишком близко ощущает, так что не составляет труда понять, что у нее на душе, как бы тускло она не выражала свои рыбьи эмоции. — Эй, — раньше на нее было плевать, — ты чего раскисла? — Раньше, ее хотелось скорее прикончить. — Ты… — Но сейчас всё слегка иначе. — Прости. Рэй подняла голову, оторвав взгляд от пола. Удивительно, с каким удивлением она отреагировала на такие простые слова… Но и Зак стоял чуть сжав губы и нахмурив бровь — даже забавно то, что какая-то полубезумная девчушка заставила его сказать нечто такое. Впервые, на его памяти. Вот же ж! Улыбнулась. Почти незаметно, лишь краешками губ. Да еще и криво. «Вот блин. Наверно, если бы не эти глаза, то она и правда, может быть, была бы милой.» Фостер выдохнул, потирая голову рукой — слишком сложная, хрен поймешь. Но… Так даже интереснее? Уже прохладная еда из кафе посреди леса, дом без света, диван с временами выступающими пружинами и кружочками от сигарет и пепла, а еще двое людей, сидящих рядом — ведь так теплее. Это было привычной обстановкой, уже не смущавшей и не напрягающей. Даже удобно иногда бывает сесть к Заку боком, облокотившись на его плечо и смотреть в грязное окно на темный лес. Вот и сейчас она сидела так, жуя почти шедевры фаст-фуда. Изумительно. — Слушай, — Гарднер таки пришлось оторвать взгляд от окна, чуть поворачивая голову в сторону неожиданно заговорившего Зака, — с чего тебе вдруг приспичило узнать обо мне что-то? Ну, ты же задавала вопросы, — на удивление задумчивый и тихий голос, да и вопрос такой ему не свойственный. Слегка неуверенный. — Ну… Не знаю… — Блин, ну кто бы сомневался, что в твоей пустой башке, кроме «не знаю» нихрена нет. Черт, какого ты такая… Дура? — Хм, в детстве, когда я была маленькая, папа иногда бил меня по голове или же я сама падала и получала много сотрясений, но, вроде, у меня по всем предметам очень хорошие оценки. Правда, одноклассники все равно говорили, что я тупая, но мне плевать на их мнение. Правда. Эдди говорил, что они завидуют. Интересно, а его похоронили? Он любил гулять по кладбищу — был потомственным могильщиком. Я часто бывала у него. А, когда ты напал на нас, он как раз провожал меня к дому, мы шли от него, но… — Заткнись, — быстрая и невнятная речь с кучей каких-то разных воспоминаний начинала раздражать. Зачем она говорит это, так странно подняв голову по направлению к потолку, но смотря вниз? Да и с чего вдруг сильнее сжимает пальцы, сцепляя их на уже далеко не белой толстовке. — С чего тебя так проперло? — Ладно… Я знала, что не поймешь, — девочка отстранилась от парня, обнимая свои колени, обтянутые темными джинсами, грязными, внизу покрытыми светлой лесной грязью. — Я просто хочу знать того, от чьей руки умру. Просто… Хочу узнать тебя получше, Зак. И снова без стеснения она облокотилась на своего нового друга. Но друга ли? Друзья — это те, кого мы хорошо знаем, с кем долго знакомы, те, кому мы доверяем. Но доверяют ли они друг другу? Проскальзывает ли хоть какое-то теплое чувство в колких репликах и раздраженных взглядах? Хоть немного? Зак смял бумажный пакет от уже съеденного «ужина» и кинул в угол комнаты, в небольшую гору таких же, и провел рукой по волосам, убирая отросшую челку с глаз. Месяц. Для него эта дата значения не имела, но для этой пустышки что-то значат числа. Для нее имеют смысл буквы и даты. Что там, на годовщины дарят подарки? Какой же бред. Можно знать друг друга даже кучу лет и всё еще оставаться незнакомцами. Но с другой стороны это двухстороннее правило. Даже знакомые пару дней люди могут узнать друг о друге почти всё. Так почему бы не поделиться парочкой скучных историй? Гарднер чуть повернулась, чтобы приобнять руку Фостера — было холодно. Октябрь не щадил, солнце не грело, покрывала или одеяла не было. Только чужое тепло. Так же, как и бездомные животные, они вынуждены жаться друг к другу, вынуждены проживать жалкую бессмысленную жизнь. Нет. Они должны выживать. И всё же, как бы не разнились мысли и взгляды на жизнь у Рэйчел Гарднер и Айзека Фостера, они почему-то были сейчас рядом, не разошлись еще в начале пути. Кошка с собакой подружились. Забавно ведь? — Я, — парень уставился в стену, чуть прикрыв глаза, — предупреждаю: история паршивая. — Даже если так — мне всё равно. — Странная. — Даже если и так… «Обычно всё начинается довольно банально: громкий плач прорезал комнату и всё облегченно выдохнули, а на лице уставшей матери расцвела счастливая улыбка. Но уже здесь всё пошло под откос. «Мамочка» отказалась брать ребенка на руки, даже не взглянула — ей плевать на него. Она слишком устала, чтобы думать о каком-то шкете. Вот бы закурить… Из этого следует сценарий: мать пишет отказ от ребенка и с этого момента они — чужаки. Ах, если бы всё было так… Уже спустя пару дней она вместе с маленьким мальчиком ехала в такси к себе в дом, если это место можно было так назвать. Мальчика звали Айзек — «смеющийся», как подсказывало значение имени, смеющийся над жизнью, как казалось той женщине. Вот только шутка — едкий сарказм или, может быть, сатира, ирония, но не что-то хорошее и светлое. Да и смех, откровенно говоря, злой и противный. И шутка — она сама. Прикольно же, наверно, вот так родиться и с первым криком огласить «я явился, чтобы испортить твою жизнь!». Лучше бы он родился мертвым. Наркотики, алкоголь, сигареты, полное противоречие с правилами, которые должны помочь ребенку развиваться правильно в материнском животе — но он здоров и крепок. Мразь. Время идет, эта женщина закуривает очередную сигарету, а Айзек, еще юный, смотрит на нее с легким непониманием. Почему она, возвышаясь на своем алом кресле, так презрительно смотрит на него, сидящего на потертом ковре? Закинула ногу на ногу, так, что кончики ее пальцев почти касаются его носа.

Думает, что он никчемный?

А сама она кто?

Впрочем, он не лучше. Хорошие детки уже готовятся к школе, хорошие детки слушают свою маму, хорошие детки не знают, что такое алкоголь и они не ощущали неприятный вкус дыма от украденной сигареты. Ну, а он плохой мальчик. Плохой для всех — родни, общества, котенка, которому он случайно наступил на лапу. Для всех, мать его.» — Ты не любил её? — Ненавидел. «— Придурок! — слова, за которые пришлось поплатиться. Очередной «папаша» поднял руку, защищая свою обоссаную в пьяном угаре честь. Ударит — плевать. Вообще на всех плевать. Айзек может постоять за себя, он не позволит, чтобы его бил какой-то полоумный мужик. И ведь и правда этот хер замахнется, даже ударит своей тяжелой рукой. Быстрое решение — укусить. Крепко вгрызаясь в плоть, так, чтобы ощутить металлический привкус крови, так, чтобы отгрызть кусок этой вонючей плоти, гниющей заживо. Ах, если бы Зак знал одно простое правило:

«Кровь — за кровь.»

И правда решение было быстрым, но чертовски неправильным, ведь в мозгу этого светловолосого мужчины тоже мелькают спонтанные мысли. И не всегда они наполнены чем-то законным. Как, к примеру, жаренный ребенок. Не очень законно, верно?»  — Что… — Рэй нахмурилась, глядя на руку Фостера и уже заранее зная ответ, — что значит «он решил меня поджарить»? — То и значит. Я же говорил, что он — блядский придурок. Сука, которой никого не жалко, кроме себя любимого. Терпеть таких не могу. — Ну а… Что было дальше? — Пф, любишь же ты хреновые истории, Рэйчел Гарднер. «Костер горел, пожирая ветви, какие-то листы бумаги и порченные книги, чуть сыроватые поленья и бензин, которым его так щедро поливали. Айзек чувствовал небольшую тревогу — он ощущал, что что-то не так. Нет, это даже не ощущение. Все и так видно в этом безумном взгляде. В тот раз мальчик видел этого человека таким впервые. Хах… Кто бы знал, что когда-то он сам станет так же смотреть на весь этот поганый мир. Безумно, с жестоким желанием слышать крики боли и страдания, ловя от этого кайф, ловя каждый всхлип и наблюдая за каждой жалкой попыткой убежать, увы, безуспешной. «Папа» подошёл к Заку, который прятался за углом, посмотрел в его разные глаза и…

Окатил бензином из канистры, а потом кинул в костёр.

Дикий крик, страх и боль, а ещё чужой громкий смех — все так смешалось в тот момент. Раньше в живописи редко использовали черный, говорили, что он поглощает другие цвета. И этот черный дым был таким же — пожирал все вокруг. Благо соседи вмешались, знали, что семья из них такая себе, благо, что решили проверить, что же случилось на этот раз в этом доме. Ну, а потом Скорая помощь, полиция, наручники для одного и реанимация для другого.» — Конечно, все сочувствовали. Но… Это было так фальшиво и лицемерно, что тянет блевать. Знаешь, с тех пор я ненавижу ложь, — «И огонь.» Губы Рэй чуть дрогнули, а сама она как-то нервно убрала прядку волос за ухо, но та вскоре опять упала на её унылое лицо, ставшее таким же скучным, как и обычно. Зак молчал и в итоге прозвучал вопрос: — А что было после? — А после была херня полная. Я же сказал, что это неинтересная история. — Да, ты прав… Но ты ведь ещё не до конца рассказал. — Ты вообще в мои слова не вкуриваешь? Я же сказал — нет, — агрессия стала почти осязаемой, а его голос больше напоминал утробное рычание, жуткое, достойное зверя, загнанного в угол. «Ладно…» Гарднер отвела от парня взгляд и вжалась в спинку дивана, местами порванную и испачканную чем-то странным. Хотя… Это было меньшее, что её волновало сейчас. «Что было после?», «Как Зак стал убивать?», «Кто изображён на том фото, которое он хранит?», «Женщина, но мать или же кто-то другой?» — все эти вопросы один за другим возникали в голове, быстро проносясь и уходя вдаль огромной сетки мыслей, так и оставаясь без ответов. А вот в голове Зака было пусто. Очень. Так, как даже у него не бывало. Ощущение…

…Словно все сгорело в огне воспоминаний.

***

Противный шипящий звук лишь частично работающего радио сменился более или менее разборчивой речью радиоведущего: «Сегодня в СМИ просочилась информация о местонахождении двух особо опасных преступников — Рэйчел Гарднер и её сообщника, на чьём счёту уже около семи убийств, включая друга и, вполне вероятно, семью подозреваемой. В четверг, 10 числа, в газете «XXI» была опубликована статья с фото-доказательствами, в которой говорилось о местоположении преступников. На данный момент полиция рассматривает надежность источника, но наряд уже выехал.» — Черт, вот же сука. — Пожалуй, — Рэй выключила радио, пустым взглядом сверля стол. Как их нашли так быстро? — Мы должны уезжать отсюда. Нам нельзя оставаться тут. — Бл… — Не матерись, Зак. Я согласна с тобой, но нужно держать верх над своими эмоциями, — тот кинул на нее недовольный взгляд. Не желал мириться с этим? — Задолбало. И ты, и эта хрень. Полиция, блин, СМИ, черт его дери, ебнутая садюга и все меня за-дол-ба-ло. — Садюга? О ком ты? — Зак резко глянул на неё широко раскрыв глаза, нахмурив брови и почти рыча — его бесило, он был дико зол, аж до побелевших костяшек пальцев, увы невидных под слоем бинтов, которые он почти никогда не снимал. А она лишь сильнее разжигала этот огонь внутри. Рэй знала, что бывает, когда человек выходит из себя. Она знала, что сильные люди порой бывают жестоки, так что просто прикрыла глаза и прижала руки к голове, сжимаясь и видя резкий взмах белой от бинтов рукой. Но ничего не ощутила. Айзек лишь сжал пальцы в кулак, с силой ударяя им по коричневому дивану и резко поднимаясь. Ну нет. Ее он бить не будет — соплячка сломается, а без нее из этой дыры он попадет только под арест или сразу в загробный мир. Твою ж… Фостер ушёл, хлопнув дверью. Не ударив, как бы это сделал папа Гарднер. Потому что если этот человек захочет выпустить пар — он не ограничиться парой ударов. И сейчас он шёл, ища глазами жертву, того, кто просто попадётся по дороге, глупенького поганого человечка. По уже привычной дороге Зак шел к осточертевшему кафе у шоссе. Поздний вечер, но кафешка работает двадцать четыре часа, разве что работники меняются, вот как сейчас. Щупленький пацан, очки, модная стрижка, но усталый взгляд. Ну что же, прости…

***

Кровь на ногах, ноющих, болящих от долгой постоянной ходьбы по неровной почве леса и замёрзших от холодной погоды, запачканные штаны, кофта… Он весь был в крови, но вот проблема — сумку они просрали ещё когда Зака подстрелили в плечо. Так что нет вещей, почти нет денег… «Ну сука и плевать! Какая разница?! Мне нет дела до каких-то дебильных вещей или жизней, я не Рэйчел.» Парень замер с вытянутой рукой — он не хотел открывать эту дверь. Дверь их «дома». Он и не рассчитывал так долго задерживаться тут, да и то, что их нашли, его не особо волновало — он знал, что им все равно нужно валить. Даже Рэй сейчас не так уж и бесила — скорее бесило осознание того, что все больше и больше эта малявка укрепляется в его сознании, как нечто само-собой разумеющееся, как что-то, что всегда рядом. Как он там любит говорить? Похер.

***

Гарднер чуть вздрогнула от резкого хлопка входной двери, но в конечном счёте лишь вздохнула, увидев окровавленного напарника. Это уже было чем-то привычным. Когда ты говоришь Заку «опомнись» обычно уже поздно и его жертва забита насмерть или же проткнута насквозь острой косой, которая теперь почти всегда пылилась в гостиной из-за того, что была слишком приметна. Хорошая железная коса с выемкой в лезвии — яркая примета, прямо как её хозяин. Она ничего ему не скажет, просто промолчит, как обычно. Его, конечно, будет раздражать это, но Гарднер все равно тихонько отвернётся, вновь обращая взор к тонкой иголке, которую она сжимала в руках. Уже мелким ворохом в голове кружатся мысли о том, как избавиться от пятен, но быстро доходит — это безуспешно, увы. Но можно постирать эту уже не белую кофту, которую он ей отдал и вернуть ему. Лучше ведь так. А штаны? А он голоден. Снова. Вот только денег почти нет, да и идти сейчас куда-то лень. Так что он просто упадет на диван рядом с ней. Такой маленькой неразгаданной загадкой, сложной, для тупого ума, а может и не загадкой вовсе, а раскрытой книгой? Тогда это даже сложнее загадки, не прочесть, «не научили» — пронесется мысль, сопровождаемая горькой усмешкой. Клал он на всё это, ему нет разницы. Для того, чтобы работать мозгом у него есть Рэйчел. «У него есть Рэйчел.» вновь повторит он. «У него…». Когда он стал так думать? Когда стал садиться не на другой конец дивана, а как сейчас, ближе, почти касаясь, когда появилось желание провести рукой по этим совершенно дурацким светлым волосам? Хах, похоже, сейчас она сшивала снятый с одной из убитых женщин свитер, а он сшивал свое сознание с ней.

… Впервые?

Всегда один, он никому не доверял. Просто бежал от проблем, убивая в себе все моральные устои, которые ему слабо привили аморальным путем. Путем ударов по лицу за что-то плохое. Черт, зачем, Рэйчел, зачем ты заставила это вспомнить? Прошлое — это часть тебя и ты не выкинешь это из головы, это забыть сложнее, чем буквы, которые когда-то учил. Шрамы ведь не пропадают так просто. На улице пошел дождь, капли застучали по высоким ветвям сосен и по пушистым елям, поливая и без того влажную лесную почву, которая была усеяна желтыми и коричневыми листьями вперемешку с редкими иглами. Крыша ветхого дома чуть протекала и крупные капли тихо падали на пол, разбиваясь о неровный пол или же впитываясь в пыльный старый ковер с каким-то дурацким рисунком. Послышался гром, а комнату озарила яркая вспышка — молния. Горячая, резкая, быстрая и вызывающая страх. Её температура, которая заставляет сердце сильнее биться, а быстрые картинки яркого костра все живее начинают играть перед глазами… Нет. Не…