Слова отравленной пустоты

Бывает в нужный момент ты можешь сказать не те слова, совершить ошибку или просто промолчать. И это словно одно неловкое движение — от этого карточный домик с надписью «отношения» ломается. Очень часто люди бояться чего-то подобного, поступить неправильно, упустить шанс или, может быть, человека. Это ведь страшно, когда ты стоишь напротив того, кто так долго был рядом и понимаешь, что теперь всё уже не так. Теперь ты не можешь подойти и рассказать что-нибудь глупое, не можешь взять за руку, когда это так нужно. Вы просто становитесь чужими, даже если и пообещали не смотря ни на что быть друзьями. Как много людей мы так теряем за всю свою жизнь? Наверное, невообразимо много, а иначе мы бы не были так одиноки, как сейчас. Сейчас они смотрели друг на друга и молчали. В головах была пустота и мысли путались. Они были похожи на рой беспокойных пчёл — ощущение, словно ты чего-то не понимаешь и, как бы не силился понять, шансов нет, ведь всё так запутано в темном лабиринте стремительно меняющих свое положение тел этих странных насекомых. И это так сложно. Рэйчел дрожащей рукой провела по щеке, лбу, запустила пальцы в волосы, совсем плюя на то, что теперь её лицо может быть в крови. Раньше это казалось необдуманным и глупым, но… Когда с тобой происходит нечто подобное, внешность — это последнее о чем ты думаешь. Она не имеет значения, когда ты лишь полчаса назад осознал, что вот-вот умрешь. Конечно, ей бы стоило обрадоваться, но всё оказалось слегка не так, как она хотела бы. Всё совсем не так. Сейчас её одолевало чувство шока, но всё же она быстро приходила в норму. Зак сейчас наконец молчал — он уже дважды, а может даже трижды, перематерил весь свет и теперь остыл. Ну… И не только поэтому. Он как-то странно теперь смотрел на Гарднер, сжимая челюсти и хмурясь. Но она смотрела на него так же — с некоторым странным недоверием и ненавистью, смешанной с такой сладкой и желанной привязанностью. — Скажи, — она ненадолго замялась, ища в себе силы задать такой важный для неё вопрос. Это было непросто. Даже страшно, потому что ответ может оказаться совсем не тем, который ты желаешь услышать в ответ, лишь пара слов могут убить. Опять. — А ты правда… Поклялся Богом что убьешь меня сам? Ты не солгал? — Ну да, а что ещё мне оставалось делать? Если бы он просто тебя прикончил, то я, считай, тоже труп, — Зак перевел взгляд на лежащие на полу веревки, которые Рэйчел с трудом развязала своими холодными руками, а потом кинул быстрый взгляд на обезображенное тело, кровь на котором потихоньку подсыхала. При виде этой мрачной картины, его одолевали смешанные чувства — он всё ещё был зол на Рэйчел. Ему хотелось придушить её за то, что она сказала. За то, что снова заставила его почувствовать себя использованным, за то, что игралась с ним, но в тоже время за то, что она так быстро обо всем забыла, сейчас смотря на него с таким трепетом и странным переживанием, мучая своим теплом. Он не привык к такому и не понимал, почему она так к нему относится. Просто принимал всё за чистую монету, а потом вновь путался, когда все менялось в один миг. — Значит это было понарошку… — девочка тоже опустила потухшие глаза, сжимая края старой растянутой футболки и затаила дыхание, страшась ответа, который может услышать. Она всегда верила во Всевышнего. Она рано научилась читать, рано перестала играть в куклы, рано поняла, что такое ссоры. Примерно тогда чувства между её родителями начали тускнеть и ослабевать, и любовь пропала, оставляя место только пустоте. Мама заполняла её своим стремительно развивающимся безумием, папа — алкоголем, ну, а она — книгами, в выдуманный мир которых неустанно погружалась вновь и вновь. Это единственное, что у нее было, но, увы, это плохо помогало. Она всё равно плакала по ночам, все равно боялась каждого слишком громкого слова или звука, живот всё ещё скручивало неприятное предчувствие очередного конфликта. А потом она нашла среди старых книг библию. Бог… Это стало её спасением. Теперь было уже не так страшно, ведь Он тебя всегда услышит, поможет тебе, никогда не пошлет испытания, которого ты не сможешь выдержать. И Он стал тем, чем она заполняла свою личную пустоту, Он стал её неотъемлемой частью.

Для неё перестали существовать вещи важнее, чем вера и Бог. И пусть, что для него это было полным бредом.

— Нет, — Зак снова перевел взгляд на Гарднер и ненадолго замолчал. Ему всё это казалось её глупым помешательством, но, — раз для тебя это так важно, то я клянусь Богом, что убью тебя, а ты клянись, что вытащишь меня отсюда. Из всего этого дерьма. Хорошо? — он постарался улыбнуться, но вышло, откровенно говоря, тухло. Голова болела, а запах крови доводил до тошноты. Да и эта попытка хоть как-то разрядить обстановку… Ему самому она показалась какой-то жалкой.

А вот ей — нет. Для неё это были самые важные слова, какие он только мог сейчас сказать.

— Да, — совсем тихо, лишь слегка шевеля губами и легко кивнув, она сказала это. Так просто, но тяжело. Она знала, что он не солжет, но в тоже время она всё ещё не доверяла ему, ведь он скрывал от неё слишком много. Скрывал то, что нужно было сказать давно, когда они впервые говорили на равных, не как жертва и убийца, а как люди. — Да, я клянусь тебе, Зак. И она улыбнулась, так же, как он — слабо, криво, искренне, но как-то слегка неуверенно. «Какая же я глупая…» — эта мысль уже сотни раз проносилась в голове, съедая все остальные, не позволяя думать Гарднер о чем-то другом. Правда же, она просто дура. Смерть, её смерть, — это нечто гораздо более важное, чем просто одно мгновение. Это то, что завершает все её пятнадцать лет жизни, точка, в конце длинного отрезка, которая не позволяет ему становиться длиннее. И это ведь невероятно важно… … Или так важен он? Может… Она просто не может позволить ему умереть. Она — собственница, словно паук, запутывающий в свою паутину несчастных мошек. Она — хищник, ищет жертву, а когда находит, то больше не отпускает.

И его она отпустить уже не может.

***

Здесь было так уютно и чисто — не было пыли на книжных полках, ни следа крови, чуть желтоватый свет приятных глазу торшеров и старая люстра в гостиной. Обои с цветочным узором пропахли годами и пожелтели, дощатые полы лишь изредка поскрипывали, выдавая неспешное движение Рэйчел. Нужно избавиться от улик и вычистить тут всё» — она часто это говорила, каждый раз, когда они кого-нибудь убивали. Вот и сейчас она шла на кухню, чтобы вымыть нож, но взгляд её приковала к себе одна миленькая вещица. Светлый лохматый мишка сидел на комоде в коридоре, напротив лестницы. Рядом стояли уже давно увядшие синие цветы, а над комодом висела фотография в темной рамке. Девочка, лет двенадцати, с венком из полевых цветов, в легком платьице и с распущенными длинными волосами. А в краю рамки черная лента и корявая, явно детская подпись внизу фотографии: «Этим летом очень солнечно! Правда здорово?». Это и заставило Гарднер остановиться, все сильнее вглядываясь в лицо этой девочки — его было не очень хорошо видно, да и фото черно-белое, но было ясно одно — она улыбалась, искренне и любя. Рэй подошла ближе в комоду, кладя окровавленный нож рядом с опавшими синими лепестками. Только тут было пыльно, словно бы это место нельзя трогать. И всё же… Рэйчел аккуратно потянула за ручку выдвижного ящичка, заглядывая туда. Еще лепестки, засохшие цветы, листочки и куча фото с точно такими же детскими надписями. И дневник, раскрытый на одной из последних страниц, но старый, уже потрепанный, с расплывшимися от чего-то чернилами. Синий цвет цветков мог значить верность и тоску по ней. Она ведь явно их любила, даже кое-где расплывчато виднеются нарисованные на уголках страниц цветочки. Так она была его дочерью? «…Ясно» — она провела тонкими окровавленными пальцами по комоду, оставляя тусклые коричневатые следы и просто пошла дальше, отряхивая с рук пыль. Ей было всё равно, мертва ли она и мертв ли он — они ведь тоже… Просто пыль.

***

— Рэйчел, — Зак сел на стул ненавистного ему стола, за которым ещё вчера он просидел весь вечер, скучая и ненавидя весь свет. — Что? — она отвлеклась от изучения шкафов и полок, смотря на Фостера. Ей было ещё немного неловко за сказанные ею слова, но прощать она этого человека не собиралась. В общем, самая обычная сложная ситуация в жизни самой обычной девочки. Если бы так… — Я жрать хочу, но, по-моему, нам не светит. — Почему? Думаю, как минимум на сегодня мы ещё задержимся тут. Заберем свои вещи, может найдем что-то полезное: сбережения и всё в таком роде. Не вижу проблемы, — и она спокойно вернулась к своему занятию. Он раздражал. Почему не может сказать всё сразу? Почему начинает издалека, тратя лишние слова? Говорить с ним не хотелось вообще. Ну… Как, скорее она его просто ненавидела, но говорить, не терять из виду, контролировать — всё это она терять не хотела, не могла. — Как бы тебе сказать… — он замялся, наморщился ненадолго, а потом, поставив локти на стол и подперев руками голову, криво улыбнулся, — меня уже вырвало, так что к морозилке в чулане я больше не пойду, но ты можешь сгонять. — Что там, — даже его имя называть противно, — Зак? — но в то же время оно звучит так просто и красиво… Неопределенность настораживала, но она была уверена, что это не очередной из глупых приколов, не попытка просто вывести её из себя, чтобы она показала хоть какую-то «интересную» эмоцию — Фостер был серьезен. Правда вот, насколько? — В общем, я где-то слышал, что человечина — самое вкусное мясо. Расходимся, господа, нас наебали, мне вчерашний ужин не понравился. Ну или он в том холодильнике просто «друзей» хранил, но не знаю — они… Э… Кароче там человек по пакетикам расфасован и половина уже пустые. Гм, одичал мужичок, голодные времена, в лесу ничего не растет, одиночество долбит… — Не шути так. — Если бы, — в подтверждение своих слов Зак разжал кулак из которого выпал небольшой черный полиэтиленовый пакетик, разорванный, с кусочками уже почти растаявшего льда, почему-то розоватого. Медленно, неспешно брови Рэй хмурились, глаза шире раскрывались, а губы искажались отвращением. — Но есть и хорошая находка — там ещё из магазина мясо было, в упаковке, — девочка выдохнула, но потом снова нахмурилась, теперь смотря уже с раздражением. Больше она ничего не говорила — не хотелось. Сейчас она просто сосредоточилась на просматривании кухонных полок, ничего более. Пыль в их глубине, куча кастрюль и сковородок, старые вилки и скалка, специи и пищевая пленка — совсем ничего необычного, просто набор знакомых предметов, которые она точно так же прибирала будучи у себя дома, ничего такого. Ни-че-го. — Кстати, Рэй, что это была за хрень? — и снова. Снова смотрит раздраженно, почти со злобой, что от этого взгляда становилось неуютно. Но она понимала, что он имеет в виду, вот только этот разговор она бы не хотела переживать. Просто спрятать всё в себе или в этом глубоком кухонном ящике, как всегда, скрыть, словно в маленькой шкатулке. Но нельзя. — О чем ты? А, если ты о том, что я ударила тебя ночью, то я не специально, просто… — Я о том, что ты сказала. Не прикидывайся дурой, — он выжидательно уставился на Рэйчел, хочет слышать правду, но сам умалчивает… Непонятный. Когда-то она вычитала в какой-то из бесчисленных книг фразу о том, что женщина может позволить себе быть глупой и строить дурочку — это даже хорошо. Слабая, «неспособная жить самостоятельно» девушка — привлекательна. Но, похоже, это не тот случай, когда она имеет право быть такой вот «глупышкой». А жаль. — Тебе стоило ожидать этого, Зак. Сам же когда-то сказал, что котелок у меня варит, что уже забыл об этом? Я ведь не глухая и не слепая. Я знаю, что произошло и… Я тебя за это ненавижу, — её голос сорвался на шепот, тихий, хриплый, наполненный горечью. И злобой. На себя, на него, на весь свет. Он ведь должен был знать, что в один момент она все-таки покажет какие-то «эмоции». — Тебе не нравится то, что я сказала, а мне не нравится то, что ты сделал, Айзек Фостер. Парень напрягся — непривычно видеть её такой. Она неописуема — холодный гнев, а в глазах яростный, горячий огонь, пусть, что сами они — ледышки. Она прекрасна всегда — морщится, старается улыбнуться, злится или просто спит. Просто рождена быть красивой. Кстати о «рождена»… — Ты про твоих родаков? Из-за этого обидку кинула? Если да, то ты дура, я не виноват, пр… — Да, — она прервала его громко, четко, уверенно, вот только на глаза сейчас от бессилия были готовы навернуться слезы, — это ты. Ты и только ты, так ведь? Ты… Их убил. В новостях их смерть причисляли к нашей вине, пока я была в комнате театра, ты уходил, а вернулся как раз с окровавленной косой, дико злой. Тогда я резко стала вообще никому не нужна и от меня ведь наверняка приказали избавиться. Потому что ты избавился от них! Я… Я ведь догадалась… — больше не было сил терпеть. Слезы, такие обжигающие, совсем детские… Они заполонили взор, размыли всю картинку, они позволили ей его не видеть. Почему… Убил маму… Убил папу… Убил друга. Он всех их убил и… Стал таким же важным, как и они. Зак жестокий. Ему плевать, если кто-то просто плачет. Напротив. Кричи ещё, громче, громче, срывая голос, до боли в горле, моли и о пощаде всех святых и проклятых! Ему это только в радость. Ему нравится, словно бальзам на душу и услада для ушей. Лучшее, на что ты способен. Просто беги и кричи, все равно ведь не убежишь. Но когда плачет она — это… Противно? Нет. Скорее, просто нежелательно. Не цепляет, слишком тускло даже сейчас, просто разводит лишние сопли по поводу всякой фигни. Лучше пусть уж улыбнется, больше пользы. Хотя ей и это не поможет, дохлячка же. — И что это меняет? К тому же я сказал — я не виноват. Мне просто сказали быть телохранителем при передаче денег и заключении договора. Всё должно было хорошо кончиться, но твой папаша — сумасшедший. Он выперся к нам в крови, пьяный в стельку. Нам лишние внимание было не нужно, так что решили проверить что да как. У него дома трубку никто не брал, сам он был в состоянии овоща и мы решили отвести его домой, забрать деньги и свалить. Мы пришли и… В крови было все. Около входа валялась блядская рука! Ты понимаешь?! Он увидел её и заорал, накинулся на Босса. Мне ничего больше не оставалось. Так что на мне только треть вашей семейки, причем не самая лучшая. Хотя… У вас съехавшая крыша походу в порядке вещей. — Четверть, — она провела рукой по щеке, стараясь убрать слёзы, — ты убил только четверть, ещё есть бабушка, — глупо. Глупо. Глупо. Слезы давили горло, подробности из вечерних новостей, так хорошо сходящиеся с этим скудным рассказом — давили всю её. «Мать Рэйчел Гарднер была найдена в комнате дочери с множественными колотыми и резанными ранами в области груди и живота. Она находилась в шкафу девочки в странном скрюченном состоянии, под слоем вещей. Отец был найден в гостиной без головы, она лежала неподалеку от него, но кровь, размазанная по полу дома, ему не принадлежала. Частично это была кровь мисс Гарднер, владельцы остальной так и остаются неизвестными, вероятно, преступникам дали отпор». … А эта рука. Даже её происхождение Рэй знала. Значит, не лжет? Как всегда, Зак не лжет, он ненавидит врунов, он — честный. Да? Только вот молчать — не значит лгать. И он молчал, скрывая такую важную правду. Подонок! Тусклое солнце скрывали тяжелые серые тучи. Острые вершины елей в них упирались, а сосны, казалось бы, и вовсе пронзали их. Всё, что здесь было — шоссе, одинокий дом лесничего и тихие, почти беззвучные рыдания на кухне. Уже без слез, без истерики. Просто боль, разрывающая изнутри, рвущая на мельчайшие кусочки, перемалывающая все до единой кости в порошок. Невыносимо. Теряешь самое дорогое. Находишь новое, замену всему потерянному. А потом разбиваешься о скалы осознания.

Твой смысл — твой кошмар.