Слова отравленной пустоты

— Не прикасайся. — А? — Рэй всё с той же холодной, понятной только ей ненавистью посмотрела на его руку, легшую на её плечо чисто по привычке. От его прикосновений по её коже прошлись мурашки, по его душе — холод, который исходил от неё. — Мы всё уяснили, Зак. Я поклялась и я сдержу клятву, я помогу тебе, но на этом всё. Я просто сделаю то, о чем попросишь, но я не хочу, чтобы ты ко мне прикасался. Честно, я даже видеть тебя не хочу, у меня просто нет выбора… — вчера её голос стал хриплым после слез, после холода из-за остывшей печи и воздуха, из-за того, что так часто приходилось спускаться в холодный подвал. И ей это безумно шло — быть такой, холодной, с твердым голосом и такой привлекательной хрипотцой. Вот только это немножко больно — быть такой, ведь ты сама же изранишься об свои льды. Она очень сильно привязалась к нему, так быстро… Не прошло и двух месяцев с их «знакомства», но она уже знает о нем почти всё и он тоже знает о ней много. Она знает его характер, повадки, привычки. Она может узнать его походку и голос, стиль речи. Она изучила его, прониклась им, сама себя заставила почти полюбить его, как единственного важного человека во всем этом мире. А теперь было больно отрывать вшитые в кожу нити, которыми она себя пришила к нему вплотную, так, что это почти непозволительно. Но она вырывала их все — одну за другой, не оставляя между ними ни капли связи и понимания, от который сейчас ощущала отвращение. А он… Он в конец запутался в её «нитках». Она сама ведь обнимает, садится где-нибудь недалеко с какой-то тетрадкой, которую нашла в горе хлама, изредка делая там записи и поглядывая на Зака. Она рядом, но далеко. Она к нему тянется, но отталкивает. И он не понимал её. Теперь уже совсем. — Слушай, — он все-таки встал со своего места, становясь напротив неё. Смотря свысока, но ощущая давление в одном лишь её холодном взгляде. — Заруби себе на носу — у тебя больше нет семьи. У тебя нет друзей, одноклассников, учителей и знакомых. У тебя никого нет. Только я. И сейчас я тебе и папа, и мама, и лучший друг, и, если то нужно, псина, которая исполнит команду, как бы противно это ни было. Поэтому, будь добра, вычеркни меня из твоего дебильного списка обид, ладно? Меня это заебало — веди себя нормально, я не собираюсь бегать за тобой. — Как хочешь, — не отрывая от него взгляда, Рэй провела быструю ровную линию и захлопнула тетрадь. «Просто соглашайся со всем» — этот урок Рэйчел когда-то усвоила сама — «и тогда тебя не тронут» — когда из-за любого слова её могли ударить. И это ведь правда — просто соглашайся или молчи и тогда всем станет плевать. Не будет того огонька — спора, конфликта, ты станешь скучной и «хищник» начнет искать другую «жертву». Возможно, что он ещё долго будет мучить тебя, будет пытаться вывести тебя из себя, но это провокация и ей нельзя поддаваться. — Ты серьёзно?! — Зак выхватил из рук девочки тетрадь, поражаясь тому, насколько прямо она порой готова воспринимать чужие слова, но при этом самой быть максимально сложной и запутанной. Раскрыв тетрадь, он увидел лишь одну надпись, красивым и ровным почерком. Она была подчеркнута и от неё шло несколько стрелок, но на этом всё. По крайней мере, Зак не мог ни понять, ни прочесть, так что для него смысл действительно кончался. — Ты что, правда решила список обид накатать? — Хочешь, напишу. — Нет уж, спасибо, — он вернул ей тетрадь, снова садясь на свое место. Он провел рукой по волосам, смотря на неё — сидит, вновь что-то пишет. И молчит. Она и правда решила устроить ему бойкот? Она шутит? — Эй, Рэйчел, что ты пишешь? — она цокнула языком, смотря на него с раздражением. Похоже, он снова начинал действовать ей на нервы. — Если ты не замолчишь сейчас, то точно не узнаешь что и где написано. Я просто хочу научить тебя читать и для этого мне нужно составить своеобразный урок, понимаешь? Если да, то тихо кивни и отвали от меня. — Пф, а если я не согласен? -…Тогда это приказ. Я же поклялась, что я помогу тебе, а это очень важная часть, Зак. Прошу, не мешай, — и на этом общение и правда закончилось. Она точно удивительная. Слабачка, но готова смотреть на кого угодно, как на настоящее дерьмо. Готова быть сверху, командовать кем угодно. И у неё выходило.

***

Несколько яиц, шкварчит масло на сковородке, горит огонь на старой газовой плите. И вроде бы это просто яичница. Но… Даже в этом Рэйчел Гарднер не замечала обычной простоты. Яичница — когда-то просто яйца, они родились, появились на свет, возможно, планируя стать в будущем чем-то большим, чем скорлупа и желток внутри, но… Нет. Жизнь более жестока — их разбили, сломали скорлупу, пробили тонкую оболочку, заставляя растечься по раскаленной сковороде. Это ведь наверняка больно, вот так жариться в горячем масле, но у них нет выбора, хотя бы потому что они, как зачастую и мы, не выбирают как жить. Поэтому их съедят, переварят, заставляя вновь пройти через своеобразный ад, а за тем… Ну, и так понятно, что будет. Вот и с нами так же — мы сталкиваемся с мирской жестокостью. Нас разбивают, ломают, оголяют и делают беззащитными «лужицами». Нам просто причинят боль ради своего личного кратковременного удовольствия. И это так… Прекрасно? Просто изумительно в своей горечи, что аж до тошноты противно. Она вообще ко всему подобному испытывала двоякое чувство, ведь сейчас она ещё должна быть просто желтком, только-только вылупившемся из своей скорлупы, а она уже давно разбита и сейчас единственное, что остается, так это умереть окончательно. Позволить этой жизни съесть тебя, проще говоря приняв смерть. И всё-таки сейчас она просто хотела приготовить завтрак. Вчера Зак уснул, так её и не дождавшись, но и она сама так же, как и он, вскоре уснула — она и правда очень сильно устала. Жить так сложно. Кто-то может и мечтает встретить какого-то наглухо отбитого маньяка, воплотить свои темные желания, выпустить кому-то кишки, в полной мере раскрыть свой фетиш, но… Но сталкиваясь с таким в реальной жизни они бы оробели и испугались. Мысли это только мысли, а некоторые желания для них привлекательны лишь в виде фантазий. Такие фанаты сбежали бы и поняли свою глупость, но она… Она на полном серьезе не хотела сбегать, она хотела быть не просто мимо проходящим для него человеком, а той, которую он убьет. Именно поэтому сейчас она готовила ему завтрак, поэтому вчера так долго старалась написать максимально понятный урок и думала, как объяснить ему все тонкости чтения и письма. Да и просто ли будет? Сейчас было около полудня, она проснулась еще несколько часов назад, но готовить начала только сейчас, потому что просто знала — Зак редко встает рано, от слова вообще. В голове крутились тяжелые мысли, которые вызывали не менее тягостные вздохи. Как вообще ей сейчас поступить? По-хорошему, им надо сбежать и отсюда, им нельзя тут жить. Они и правда не знают, кем был этот Марк, а может и не Марк вовсе. Может, его, как и их, ищет полиция, а, может, уже нашла… Так что нужно было уезжать, но как и куда — сейчас она даже не знала. Не знала даже где они находятся, да и пешком идти по лесу день, неделю, может даже месяц — очень сложно. Она не могла похвастаться выносливостью и даже крепким здоровьем. Она как соломинка — легко сломать, хрупкая и тонкая, хорошо горит и быстро сгорает. Это печально и, если уж на то пошло, то Зак скорее толстое полено — его ничем не проймешь. Яичница была готова и оставалось только разбудить самого Фостера, но идти к нему не хотелось, они даже спали в разных комнатах. Вообще-то, это абсолютно нормально, даже хорошо, что они спят не вместе, но их образ жизни не всегда будет давать такую возможность. Холод или банальное отсутствие альтернативы. Она, конечно, прекрасно знает, какой он по утрам растрепанный и какой он злой, когда его будят, но сейчас робела, словно впервые должна положить свою руку ему на плечо и негромко произнести его имя. — Зак… — он не хотел просыпаться, прикрыв лицо рукой, упираясь носом во внутреннюю сторону локтя и бурча какой-то абсолютный бред, рождаемый ещё спящим сознанием. Почему-то для него это была одна из самых сложных частей дня — он либо просыпался долго, упорно отказываясь видеть этот мир, либо просыпался очень быстро, но ходил не в настроении почти весь день. — Спать слишком долго не очень хорошо, ты будешь потом испытывать из-за этого сонливость. — А ты мой крайне сонный подзатыльник. Отвали, — и, недолго думая, он отвернулся, переворачиваясь на другой бок и полностью её игнорируя. Правда, минуты через две тупых ударов по его плечу он все-таки поднялся, а Рэй таки получила подзатыльник. Вообще, сначала они были сильными, как и его хватка за ее запястье, от которой могли оставаться даже синяки. Тогда она была почти что грушей для битья — одно слово и она труп. Она тогда не была уверенна в том, что он собирался ее вернуть домой, скорее, просто планировал подержать в живых какое-то время, как доказательство честности сделки. Но потом прошло время и эти жесты стали скорее символическими — слабыми и несерьезными. Так что получать их сейчас уже не было страшно или даже неприятно. Просто привычка. — Я приготовила завтрак, вроде как сейчас всё ещё должно быть теплым. А чайник я ещё не ставила, но ничего страшного. А, и после завтрака у нас первый урок чтения и письма, надеюсь на твою серьезность, — она почти не сказала ни одного лишнего слова, голос не дрогнул и не изменился, одно и тоже выражение лица. Теперь она и правда стала как манекен в магазине — может и имеет функции, но на этом все. Да и то, самих функций не так уж и много. Зак нахмурился — солнце мешало. Почему оно вообще решило выйти в конце октября?! Оно раздражало. Он вообще не любил солнечную погоду, летом жарко, а в остальное время оно просто бесполезно. Ему больше нравилась ночь — сумерки привлекали, ведь город засыпал и просыпалось все темное, отвратное. От грязного танца в клубе, до чьей-то смерти. И это гораздо интереснее дня. Это время для таких, как он — обезумевших, уже давно забывших такие слова, как мораль и добродетель, отбитых наглухо, так, что уже ничего хорошего в них не осталось. А вот она любила такие дни — тепло и можно просто уйти, не видеть ни друзей, ни семьи. Ты просто можешь остаться наедине с собой, не боясь мороза. Она ведь раньше так часто уходила с первым лучом, возвращаясь за полночь. Кстати об этом… Скоро должны наступить холода и она совсем не понимала, что делать. Вот так шататься по лесам и улицам больше нельзя, нужны новые теплые вещи, нужно более или менее приличное жилье. Нужно найти место, где они смогут жить.

«Жить?»

Почему она… Так сказала? — Приятного аппетита, — сказанные на отвали слова, прозвучавшие просто ради приличия, отвлекли её от этой короткой мысли. Заставили застыть, вглядываясь в его лицо. Как же он!.. Нет, нет, не раздражал, не бесил. Она даже не понимала, что испытывала к нему. Просто буря сильных эмоций, выражения которых она не могла придумать и истолковать. Невыносимо, просто невероятно сложно. Потому что она не знала этого, не испытывала доселе подобного. Но и он тоже. Для него всё это такая же загадка. Всегда один, всегда видевший только страх или презрение он испытал нечто иное. Просто непривычное отношение к себе. И… Его он понять не мог. Вообще всю её. И это неловко, он словно бы даже робел под её не по годам взрослым и тяжёлым взглядом, просто оттого, что страшился этого. Неизвестности. Предательства. Использования? Того, что им просто напросто вертят, как игрушкой, того, что выкинут. Главный кошмар сгореть в огне чужого равнодушия и презрения. — Ага, и тебе. Холодное солнце, которое плохо проникало сюда, обжигало своим холодом. Обстановка была словно бы напряжена до предела, но в тоже время все было так спокойно, тихо, как обычно просто. Даже когда она убрала тарелки, налила горячий чай и положила на стол частично исписанную тетрадку, в которой множество букв были прописаны в ряд и было несколько каких-то таблиц, когда села рядышком, постоянно говоря что-то своим монотонным голосом и что-то показывая… Все вообще не менялось. Она и правда стала как робот. Не врала ни секунды. Такая жестокая Рэйчел… Ведь, может, и не говоря ни единого лишнего слова, она украдкой кидает лишние взгляды, при которых в глазах застывало что-то неясное, часто называет его имя и делает недолгие паузы, наверняка думая о том, что это было ошибкой, что оно ей противно, а потом она могла чуть мотнуть для самой себя головой понимая, что это ложь. Он — кошмар, её кошмар. Но ей всегда снились одни лишь кошмары. Она привыкла к ним. Без них она себя уже не может представить. Так выходит, что… И без него тоже? Нет, почему так? Она положила руку на лоб, прикрывая уставшие глаза. Заку не приходилось объяснять слишком много — он умел говорить, осталось только научить преобразовывать буквы в слова и держать ручку правильно. Но она так устала от него. От всего вообще. Это почти невыносимо — её пятнадцать. В её возрасте она только лишь должна научиться быть взрослой, но по ощущениям ей лет сорок. Она не испытала первой влюбленности, не любила кого-то сильно-сильно, она не радовалась выходу нового фильма и никогда не мечтала стать принцессой, а даже если и мечтала, то тогда уж сразу королевой, правящей в королевстве, где царил абсолютизм и не было бы тех, кто перечил её словам. Нет… Она просто мечтала быть никем, просто трупом, которого поедают противные желтые черви и над которым кружат сотни мух, даже было плевать на тошнотворный запах разложения, на синеватый цвет кожи и темные губы. Плевать на всё, потому что она этого не увидит и страдать от чего-либо уже не будет. Даже от того, насколько эгоистичен ее поступок. Когда ты совершаешь самоубийство, а может просто умираешь, ты лишаешься всей своей жизни и засыпаешь вечным, раз и на всегда, спокойным сном, совершенно забывая о том, что тем, кто тебя любил, становится невыносимо больно, ты не думаешь о том, что они плачут так, что их лица искажаются в бессильном оскале. Ты уже вообще ни о чем не думаешь. — Ладно, всё. Закончим на сегодня с этим. Я немного устала, — тяжело вздохнув, Рэй откинулась на спинку стула, задирая голову к потолку. Белый, с множеством мелких трещинок и с желтыми пятнами протечек, он был самым обычным. Он не привлекал внимания, он не был особо красив, но от него так много зависело… Они чем-то с Заком были даже похожи — может и не прекрасны, но невероятно для кого-то важны. Глаза слипались, а нос был сухим и теплым. Это наталкивало на не очень приятные мысли, ведь не зря же горло болело, а голос приобрел хрипотцу. «Лишь бы Зак не понял…» — она всегда прокручивала подобные мысли, когда что-то случалось. Рана, урчащий от голода живот, холод или болезнь. Это не важно, она просто не хотела доставлять лишних проблем, особенно сейчас, когда они стали почти чужаками. Даже если это лишь обманка. — Всё хорошо? — он даже не понял, к чему этот вопрос, почему он его задал. Из-за её болезненного румянца на щеках, а может из-за долгого урока. Он просто спросил, как часто спрашивал, так, от балды или привычки. А она напряглась, страшась понимания им всей ситуации. Нет, он не должен понять. Она быстро поднялась, странно отшатнувшись от него, как от прокаженного, посмотрела на него с некоторым страхом. Он просто не должен понять, не должен переживать или пытаться помочь. Мысли в голове крутились быстро и беспокойно, их рой сбивал её с ног, всё словно бы даже поплыло перед взором глубоких синих глаз. Решение — спонтанное, необдуманное, но совсем безумно глупое. Может, для неё единственно верное. Может, хоть так помрет… — Собирайся. Мы уже уходим, здесь оставаться нельзя. — Что? Какого черта ты несешь?! — но, проследив за ее взглядом, он понял, чего она страшилась. На мокром от недавнего дождя окне было пятно, сухое, словно его кто-то протер, а единственный куст пришел в движение, шевеля ветвями явно не от ветра. Словно здесь кто-то был.