Слова отравленной пустоты

«Сегодня… Девятое января. Прошло чуть больше недели после Нового года, две — после Рождества. Прошло уже чуть больше пятнадцати лет моей жизни и почти четверть года с момента, как я умерла. Почти… За это время невыносимо много изменилось: я, моё окружение, интересы, хобби, предпочтения. Нет… Всё, скорее, просто пропало из моей жизни. Я больше не замечаю солнца. Я не вижу шутки смешными. Я не ощущаю холода. Я правда…

…Словно труп.

Так давно я не делала записей в своем маленьком дневнике, который тщательно прятала от всех с маленькой надеждой, что его найдут и прочтут, что это поможет миру понять меня, принять. И вот даже сейчас я пишу не в дневнике, а всего лишь на одном из пары чистых, белых листов, мятых от того, что лежали у меня в сумке. Это своеобразное письмо кому-то… Может даже мне, а может тем, кого рядом уже нет. Я не знаю, правда, я уже ничего не знаю. Я не понимаю. Как? Как так вышло, что Рейчел Гарднер, я — убийца? Как так вышло, что моя спокойная жизнь прервалась и обернулась чередой непрерывных происшествий? Как так вышло, что я бегу от всего мира, от полиции и сама от себя? Так… Сложно. Мы с Заком прожили в доме Маркуса ещё несколько недель. Собрав его вещи, я начала шить. Перешивать, ушивать, делать всё, чтобы эти вещи подошли нам. Я ведь понимала, что скоро зима и холода уже наступают на пятки, а теплой одежды у нас совсем нет. Нет ничего, кроме того, что на нас надето. Когда приготовления были завершены, мы ушли оттуда. У Марка была машина, на ней он, видимо, ездил за продуктами для себя. Мы нашли ключи, а потом и её саму. Похоже, это стало его прощальным подарком для нас. Спасибо, Маркус. Мы уехали оттуда. Сначала мы просто ехали по дороге вперед, иногда сворачивая, даже не зная, куда именно едем. Спрашивать у кого-то дорогу было небезопасно — нас могли узнать. Приезжая на заправку или останавливаясь в дешевом мотеле, мы прятали лица. Находили деньги, легкие деньги, убивая людей. Мы… Были просто отвратительными детьми в том году. Прости, Санта, мы не оправдали твоих ожиданий. Потом мы приехали в город. Он был похож на наш родной, не очень крупный, но и не маленький, благоустроенный к центру и аккуратный, но на окраинах ещё остались какие-то старые, заброшенные дома и забытые Богом улицы. Там мы надолго задержались, прожили там весь ноябрь. Это очень долго, хотя, вроде как, всего лишь месяц. Мы рисковали, задерживаясь в этом городе, но оба этого хотели — мы устали от побега. Там я смогла уделить больше внимания письму Зака, он до сих пор делает ошибки и почерк у него просто ужасный, но он очень старательный, быстро учится… Думаю, что смогу его научить всему тому, что сама знаю и пусть, что преподаватель из меня так себе. Я тоже стараюсь. Если уж мы и живем так, пользуясь друг другом, то пусть уж это будет искренне и с полной отдачей. Хотя по поводу этого уже и не знаю… Я совсем не обижаюсь на него. Не могу долго злиться, не могу долго держать в себе эмоции. Возможно только, что иногда мы испытываем неловкость и робость по отношению друг к другу, но это лишь пережитки прошлого. Да и равнодушие, думаю, притворное. Мы часто что-то делаем вместе. Мы почти всегда рядом. Мы почти одинаково устали друг от друга, но почти одинаково привязаны стальными цепями друг к другу. И это не только из-за клятвы. Мы сами по себе, где-то внутри очень похожи, почти одинаковые. Хотя, думаю, что я просто оправдываюсь. Мы чужие люди, которые оказались рядом только из-за неудачного стечения обстоятельств. И всё. Ничего больше… Но это осознание делает больно, ведь я уже не смогу без него — он стал всем. Но я для него не больше, чем очередная дура, готовая помочь. И мы оба друг у друга не первые, но единственные. В каком-то смысле добились этого мы сами — он убил моих родителей и дорогого друга, а я заразила его идеей побега, отрывая его от прошлого. Так мы и стали одинокими. Но это невыносимо. То, как нас видят — больные маньяки, сумасшедшие убийцы… Хочется сказать им, громко, переходя на крик: «Чем вы лучше? Только тем, что свои скелеты упрятали в шкаф. Но не более. Без этой маски благодетельного человека вы ещё больший мусор, чем мы». Но вместо этого я молчу. Не способна что-то сказать, как всегда. Да и… Смысл что-либо говорить? Это лишь навлечет лишние неприятности, а у нас их и так выше крыши. И всё же не так давно мы, наконец, решились сказать миру хоть что-то. Приехав сюда, в большой город, людей в котором невероятное множество, мы убили человека. Я вышила улыбку на его лице и написала небольшую записку:

«Не беспокойтесь, он умер быстро, даже не успел ничего понять. Мы сожалеем, что отняли его жизнь. Вот только никто, увы, не сожалел, отнимая наши.

Рэй» И в тот же вечер мы убили ещё кое-кого. Полицейского, который возвращался с работы домой. Я не была уверенна, что это хорошо кончится, но Зак же считал это лучшим вариантом. Я сама выбрала, у кого оставить свою записку, а значит и он имеет право выбора. Лицо полицейского было превращено в кровавое месиво, а сверху аккуратно лежала промокшая бумажка:

«Мне плевать, что вы скажете. Идите нахер.

Зак.» Вот так и начался ещё один год нашей жизни. Сейчас наши записки регулярно зачитывают по новостям, указывая наши имена. Печатают их изображение в газетах… А я покупаю их, газеты, которые привлекают моё внимание, вырезаю из них статьи, посвященные нам, храню их все вместе — в небольшой пластиковой папке, которая попалась мне под руку в доме какой-то женщины.

Все, кроме одной.

Эта статья одна из самых больших, нет, она самая большая. Там освещались все события по нашему делу вплоть до пятого января. Я увидела её седьмого. Она вместе с картинками занимала страницу журнала. И я вырвала её, впилась глазами, не в силах оторваться. Зак обычно все заметки и статьи про нас не читает — он и так знает, что произошло и что там было в бумажке, оставленной на месте преступления. Но почему-то меня пронзил страх, что это его заинтересует и я её спрятала. Храню отдельно ото всех, подумываю сжечь. В общем-то это не так важно. Гораздо важнее то, что наши записки с каждым разом рассказывали чуть больше, чем предыдущие, а вчера рано утром я оставила письмо. Не сказать, что очень большое, но… Содержащее в себе кусок моей истории. Написала о своих родителях, но не как о хороших и заботливых, а о настоящих — истеричке и алкоголике. О своей повседневности, о тех часах, когда мы все втроём были рядом. О том, что они это заслужили, хотя мне всё же жаль ибо я любила их такими, какие они есть. Сегодня утром это письмо прочитали в новостях. Но уже завтра в газетах опубликуют два. Кто-то решил прикрыться нами. По центральному каналу сегодня прочитали ещё одну записку, подписанную именем Зака, но проблема в одном — он её не писал. Там был полнейший бред: просто кто-то решил послать всех к черту, но… Почему? Неужели думает, что полиция проигнорирует разницу почерка? Он думает, что это проигнорируем мы? По крайне красноречивым оскорблениям и угрозам самого Фостера уже ясно, что нет, но… Сколько ещё будет таких? И будут ли? Да и это, может быть, не так уж и плохо? Ведь это поможет нам сбить полицию со следа. Исказить свой собственный почерк, менять его каждый раз, допускать ошибки намеренно — смешаться с теми, кто просто прикрывается нами. И нас станет ещё сложнее найти. Да, думаю, что нужно будет сказать Заку об этом. Чуть позже, когда он немного остынет. Ну… И когда я наберусь сил поговорить с ним. Между нами стен больше нет, почти никаких секретов, мы можем поговорить на любую волнующую тему, но мне тяжело начать. Просто какая-то странная неуверенность, ведь я знаю, что он на подобные слова может вспылить, даже отвесить подзатыльник, а я… Я так боюсь этого. Теперь, когда я отвыкла от криков и скандалов, любой повышенный тон, как удар: сильный и жестокий. Невыносимый. Оттого и не хочу начинать разговор, ведь так спокойнее — в молчании. Я… Наверное, я хотела бы знать, что он об этом думает. Он мне очень важ… Боже, скажи, почему всё так запутано? Ух, порой, почти всегда, мне бывает невероятно сложно быть искренней. Даже с самой собой и с куском бумаги. Это… Раздражает меня? Зак обычно злится, но идет напролом, готов хоть через себя переступить, если то будет нужно для достижения цели. Я… Хочу быть такой же. Хочу уметь быть искренней, как он, хочу быть смелой, хочу… Быть живой! Пока не умру… Зак для меня очень важен. Я хочу быть в чем-то похожей на него, я учусь у него и сама учу его. Мы — партнеры. Мы зависим друг от друга и дополняем друг друга. Я сказала это. Листу бумаги. Ну… Вау, Рэй, ты смогла. Глупо. Черт. Не знаю. Всё вообще очень странно, я многого не понимаю. И это… Пугает. Я почти всегда испытываю страх. Вдруг полиция найдет нас, вдруг Зак не вовремя сорвется и решит убить кого-то, вдруг однажды нам смогут дать отпор, вдруг… Миллион причин, даже перечислять всё не хочу. Устала. Не могу нормально спать, есть, думать. Засыпая, не могу освободить себя от мыслей и волнений, просыпаясь, не могу вообще ни о чем думать, не путаясь. А ещё меня тошнит, часто. Голова болит. Мне говорили, что у меня есть некоторые возрастные проблемы. Какие-то оттого что я слабая, а некоторые из-за побоев. Мне пятнадцать, а «девушкой» я не стала. Хотя то, что месячных у меня всё ещё нет, мне только на руку — это минус одна проблема. Но с другой стороны это может быть не только из-за множества сотрясений, слабого здоровья и плохого питания. Я могу страдать чем-то более серьезным… Впрочем, всё равно умру, так что причин переживать нет. Хах, ну, как видишь, у меня всё хорошо. Правда. Я… Рада, что всё так сложилось, хотя это и странно, но я бы ни за что не захотела бы по-другому прожить эти месяцы. Где-то внутри меня горит предчувствие, что я не доживу до конца года, я просто знаю это. Зак ко мне тоже привязался, но он не обманет. Он не лжец. Он убьет меня, обязательно убьет. Знаешь, он не дарил мне подарков на Рождество, но он сделает это. Смерть — его подарок. Ой, он спросил, почему я улыбаюсь. Сказал, что с моими глазами это гадко выглядит… Ладно. Я знаю это. Хотя я даже не заметила, что улыбаюсь сейчас. Может, у меня тоже есть чувства, м, Зак, не думал о таком? Нет. Он бы просто рассмеялся, скажи я это. Хм, но это, если подумать, хорошо. Он раздражен, говорит, чтобы я не страдала херн глупостями. Да, нам и правда, вроде как, пора. Уже полпервого ночи. Десятое января. Поздно вечером нас уже тут не будет. Осталась буквально пара дел и всё. Мы снова начнем убегать. Но прежде, чем мы это сделаем, хочу спрятать этот лист где-нибудь тут. Комната в дешевом мотеле на окраине города, не очень много посетителей, особо никто не следит за порядком. Может, эту бумажку и не найдут. Всегда, втайне даже от самой себя, хотела, чтобы кто-то прочитал мой дневник. Ну, что же, его у меня нет — он остался дома, но, думаю, что это его не очень достойная, но замена. Прочти всё, что тут написано, вчитайся в эти строки, включи музыку или то старое радио, которое стоит на тумбе в углу. Немного подумай. Ты ведь знаешь, кто я? Дети часто мечтают о славе. Я года в четыре мечтала о мировой известности, хотела сиять, как телезвёзды на ярком экране. Мне было не важно — певица, актриса или модель, но я хотела быть популярной. Я хотела, чтобы меня все знали и любили. Так вот…

Меня знают все.

Но… Меня ненавидят. Ко мне испытывают отвращение.

Ну а… Ты? Ты ведь такой же? Благоразумный человек, осознающий тяжесть моих проступков и совершенно не представляющий, как можно решиться на такое — на убийство. Если да, то, прошу, постарайся понять. Или… Нет, не надо. Понять — значит перестать ненавидеть и осознать мотивы, вполне вероятно, принять мою сторону. Ох, нет-нет-нет, это испортит тебя. Хотя, в таком-то мире… Ты просто боишься встретить меня, так ведь? Может я тебе даже нравлюсь, но только как красивая картинка? Это грустно, но я… Рада. Мне удобно быть картинкой, мне нравится это. Зак уже злится, он устал торчать здесь, да и я, честно говоря, тоже. Ладно, тогда… Прощай? Спасибо, что уделил мне время. Для меня это правда очень-очень важно. Важен ты.

Рэй. десятое января»