Слова отравленной пустоты

Двое калек, которые только друг с другом и могут выжить. Антисоциальный элемент

Рэйчел Гарднер законченная эгоистка. Он всегда считал, что она такая: пустая, самовлюбленная и просто тварь. Она бесила его. Дико, невыносимо, так, что кровь бурлила в жилах, а пальцы сами по себе сильнее сжимали холодную рукоятку косы. Он еле сдержался тогда, в переулке. Он был готов её убить. Но не мог. Поэтому-то он сдержался, поэтому-то оставил её в живых — он не смел нарушать приказы. Но она оказалась не такой простой. В голубых глазах плясали злые огоньки, стараясь не потонуть в бездне, которую она называла душой. Она, как дура, верила в Бога, как дура до сих пор читает ему молитвы перед сном. А ещё она любит чистоту, настоящий перфекционист. Поэтому-то даже людей она делает «идеальными». Она долбанутая, на всю голову больная. Не пустышка. Не такая уж и тварь. Не принцесска. Она похожа на него, такая же, как он и пусть, что во многом они предельно непохожи. И всё-таки в одном, как он считал, не ошибся — она эгоистка и обожает только себя. Как вдруг она сказала, что любит какого-то малолетнего придурка. Что? Какого черта? Не сказать, конечно, что мир от этого рухнул, но… Да ну нахрен! Нет! Он рухнул. И самому непонятно, почему… Ах да, точно.

Он же успел привязаться.

Она всегда считала себя идеальной, сама осознавала свою красоту и высокое положение в обществе, могла позволить себе смотреть на Фостера, как на дерьмо, и, впрочем, не особо пренебрегала этой возможностью. Ну, а он… Он обычный, второсортный мусор. Ничего более. Так что не удивительно, что он нашел в ней первого человека, которому может безоговорочно довериться, а она в нем — просто инструмент. И это бесило Айзека Фостера. Он не понимал, имеет ли он для неё значение? Он не понимал, почему он всё ещё не убил её. Она ведь ему, Айзеку, не нужна. Для него она, как и все — способ удовлетворения собственных желаний. Убить, посмотреть, как она корчится от боли, повеселиться. Но нет же блять. Как придурок он тащится за ней, всё не в силах сказать: «достаточно, спасибо. Мне нравится здесь, так что… Сдохни.» Он просто не может. Рука не поднимается. Черт, Боже, он просто тряпка. Из раздумий его вывел регулярно повторяющийся стук. Зак скосил глаза на Рэйчел. Она сидела на сидении машины рядом с ним. Пялилась в телефон, похоже, играла во что-то, потому что лицо её выражало полнейшую скуку; она всегда была такой, когда просто убивала время. Этот телефон она забрала у одной из жертв, ну, точнее, та сама отдала его, надеясь откупиться от них. Правда, это её не спасло. И всё же гаджет Рэй забрала, так как свой давным-давно разбила, увы. Оранжевая тыковка-брелок ритмично била по крышке телефона, порождая тот самый неприятный звук. — Зачем ты вообще прицепила эту херню? — голос Зака прозвучал как-то тихо и рассеянно, а почему — он сам не понял. — Она милая. Ну, ещё она напоминает мне о прошлом. Знаешь, Эдди любил тыквы, — «А ты — его» — завершил про себя Зак и сильнее сжал руль. Они ехали давно и уже подъезжали к близлежащей заправке, а за ней и город буквально в десяти минутах. — Не злись, — она сказала это так мягко, насколько это было возможно. Она внимательная, всё видит, всё слышит и всё понимает. Особенно его. Иногда даже больше, чем он сам. — Я правда не могу отпустить всё, что было. Я забываю, это неотвратимо. Знаешь, мне уже даже не очень больно, когда я вспоминаю, как он умирал… Просто я не могу себе позволить забыть. Поэтому брелок не сниму, ты уж прости. И всё-таки, противореча собственным словам, она сняла его с телефона, но вместе с этим и извечную резинку с запястья стянула, привязала к ней эту дурацкую тыкву, надела резинку назад. Довольна? Ну и иди к черту. — Знаешь, — она отложила телефон, уставившись куда-то вперед, — я думаю, что мне просто страшно. Тогда, когда я узнала, что все, кто были мне дороги… Иллюзия, которая мне была дорога, умерла; я была разбита. Так что умереть для меня было самым логичным выходом — умерла жизнь, так что же, умру и я, я была полна уверенности, но сейчас… Всё сложнее. Ты, — её голос сорвался, стал тихим, ещё более хриплым и тонким, — создал мне новую иллюзию. Теперь я несу «важную» миссию, я должна сначала выполнить всё, что задумала, должна помочь тебе, а потом умереть. Но чем дольше я жива, тем страшнее умирать. Возможно, поэтому-то дети и не боятся смерти. Зак бросил на неё взгляд: сидит, с силой сжимая пальцы в кулаки, закусывает губы, хмурит светлые брови. Он плохо видел её лицо — его как всегда скрывали длинные, блондинистые, цвета тусклого зимнего солнца, волосы, которые привычно пахли чем-то горьким и неприятным, кажется, засохшей кровью, запах которой настолько въелся, что никакой аромат шампуня его уже не перекроет, но, даже несмотря на всё это, он знал, что под её глазами давно уже залегли тени и темные круги. Она устала. И он тоже. — Не бойся, — всё ещё непривычным казался ему собственный голос: слишком ровный, спокойный, успокаивающий, вместо громкого, хриплого и взрывного. Сейчас он был даже мягким, правда мягким, как… — тебе страшно, потому что сейчас тебе слишком рано умирать, время пока что не пришло. Успеешь ещё, — он смутился, нахмурился, постарался вглядеться, увидеть, что же такое сейчас таится в её глазах. Он протянул к ней руку и убрал тяжелые волосы, за которыми она пряталась ото всех. Прядки струились меж перебинтованных пальцев, но она не обращала внимания, сидела, чуть прикрыв глаза и опустив их к темному коврику. Она не хотела слышать? — А что, если я уже упустила возможность? — она перевела взгляд к окну, они уже остановились около заправки. — Впрочем, это не так важно, верно?

***

Она оплатила бензин, купила в кафе завтрак, в который раз подумала, что при их образе жизни деньги кончаются слишком быстро. А потом они уехали оттуда далеко-далеко, насколько это было возможно за десять минут. Чем дольше они жили так — в бегах — тем привычнее становилось просто покупать еду и уезжать куда-нибудь, чтобы их лишний раз не видели. Вообще все их привычки за эти несколько месяцев изменились, изменился характер, цели… Они сами сильно изменились, почти убивая в себе себя, залечивая раны друг друга и сотворяя друг из друга новых, может, и не лучших членов общества, но, на этот раз, абсолютно живых людей. Они вновь остановились. Вокруг был крайне унылый и пустынный пейзаж, но где-то там, за горизонтом, возможно, есть море или привычные леса и серое небо, а может и снег. Но у них есть только оранжевые пески и низкие кусты, так что стоит только смириться. Рэй вышла из машины и взяла с заднего сидения плед. Они таскали его с собой ещё от Марка, но зачем он — никто не знал. Слишком тонкий, чтобы согревать, совсем не мягкий и даже не красивый. Просто плед. Ничуть его не жалея, она постелила его на песок и села сверху, подставляя лицо опаляющему солнцу. Зак вынес из машины пакет с едой. Им редко удавалось поесть что-то нормальное, так что они, как и сейчас, питались практически одним фаст-фудом, пили сок или газировку, перекусывали шоколадками из автоматов. Это уже начинало приедаться и бесить, но у них банально не было выбора. — Как думаешь, — начала Рэй стоило только Фостеру сесть рядом, — почему женщину, которая отдала мне телефон, всё ещё не нашли? Да и вообще… Не всех находят, словно бы они пропадают без вести, — она опустила глаза, смотря на котлету между листов салата и кусков булки, — может, это потому что они одиноки? Никто их не ищет, потому что некому их опознать? Поэтому-то они и стираются из памяти людей, которым изначально были безразличны и которые не задаются вопросом «может, что-то произошло?». — А с чего ты взяла, что их не нашли? — Зак, особо не церемонясь, приступил к «завтраку», который у них наступал аристократически поздно, был уже полдень. — Может просто нашли и забыли. В любом случае — это нам же на руку. — Нет. О всех жертвах, причисленных к нашему имени или в чьей смерти нас только подозревают, всегда сообщают. Но есть люди, о которых ничего не говорят. Совсем. Маркус, кстати, один из них. — Пф, он живет в заднице, так что я даже не удивлен. — А я думаю, что тут что-то не так… — но она не стала продолжать этот разговор. Вместо этого убрала свою порцию назад в квадратную коробочку и положила свою голову Заку на плечо, прикрыв глаза. Тихо дышала, совсем не хмурилась. Она любила сидеть вот так, опираясь на него, и он это знал. Знал, поэтому-то и не возражал. Даже сам он остановился так же, как она: убрал пищу в коробочку, застыл, задумался. Разозлился. Просто потому что даже сейчас ей плевать. Ей плевать, что он — это он. Просто ищет опору, ищет за что бы уцепиться, дабы окончательно не потонуть в пучине своих страхов. К примеру, одиночества. И от этого он злился. От того, что он ничего не значит. Просто монстр, инструмент. Вещь. Невольно он сильнее сжал кулаки, впиваясь поломанными короткими ногтями в перебинтованную ладонь. И так же невольно разжал их, когда она свои пальцы переплела с его, чуть потерлась щекой о плечо и шумно выдохнула, прижимаясь ближе. Он на неё не смотрел. Он и так знал, что сейчас написано на её лице: «Что с тобой случилось? Неважно. Я помогу, обязательно помогу». А на его лице «плевать я хотел. Это просто потому что ты поклялась. Вот и всё». Но даже несмотря на такие мысли, руку её он не отпустит. Ему ведь много раз говорили: «Либо бери, что дают…» А потом добавляли: «…либо иди напролом и забирай всё».

Интересно, а что в его случае значит «забрать всё»?

***

На часах было четыре часа дня, они уже давно въехали в населенный пункт, который на навигаторе обозначался городом, но на деле оказался чем-то вроде пригорода. Может, они просто не там повернули? В любом случае они решили, что это не так уж плохо и что можно поискать тут место, где они могут переждать пару дней. Ну, как, «они решили». Скорее она, а он, как всегда, согласился. Поэтому последние минут двадцать они просто гуляли, идя близко-близко, но на деле находясь далеко друг от друга. Как минимум, из-за почти тридцати сантиметров разницы в росте. Как максимум, потому что, даже несмотря на привязанность, они чужие. Даже если и похожи, даже если не могут сделать друг без друга и шагу — они никто друг другу. — Вот, — тихо произнесла девочка, поправляя светлую прядь, выбившуюся из-под шапки. — Тут всё травой поросло, а на земле никаких следов ни от машин, ни от людей. Как думаешь, — она обратилась к Заку, — нам подойдет? — Да. Почему бы и нет? Но как ты туда попасть собралась? Или ты думаешь, что если мы сейчас туда пойдем и начнем выламывать дверь или бить окна, нам поаплодируют и скажут, какие мы, блять, молодцы? — Думаю. Поэтому вернемся попозже. Хотя мы специально ходили только там, где домов меньше, так что здесь, как и в других местах, немного людей. Это плюс два очка для этого дома, — и, улыбнувшись, она развернулась и направилась назад, а Зак только закатил глаза. Светится самодовольством: лыбится, щурит темные, из-за дебильных линз, глаза, говорит что-то странно-радостным голосом, иногда даже поганым, елейным, ровненьким и звонким, без привычной хрипотцы. И всё так легко. Всё так раздражает. Чего-то недостает, так мучительно не хватает! Может, слез и отчаяния на её лице? Криков, мольб о пощаде? О, он правда так давно не слышал этого, этой прекрасной музыки для его ушей, так давно он не видел этих маленьких кусочков говняной эстетики боли и страдания, которую он так любит… На лице его расцвела улыбка, такая же, как у неё, легкая, наполненная предвкушением, но глаза выражали не спокойную радость от маленькой победы, нет. Это были глаза голодного коршуна, который уцепился взглядом за крупную, точно самую желанную жертву, которой суждено стать лучшей из всех, что когда-либо были до неё. А она лишь снова ослепительно-пусто улыбнулась, сделав оборот вокруг себя, чтобы что-то спросить у Фостера, но слова застряли в горле. Нет, он сейчас был таким же, каким был всегда, но почему-то стало страшно, и она отвернулась, нахмурившись. В груди что-то колыхнулось, взвилось ввысь и опало, а потом девочку тихо стал сковывать ужас. Она шла медленно, но ускорилась, быстро-быстро перебирая ногами, делая шаги шире и глубоко дыша. Она никого не боялась, кроме него. Желала от него смерти, но боялась. Он не знал об этом, шел, чуть отстав, сверлил взглядом тонкую, костлявую спину. Ну конечно же он не дурак. Подобные мысли, отвратные, грязные, такие, о которых многим и говорить стыдно, порой рождаются в каждой голове, потому что ангелов среди нас нет, но их никто не воплощает, потому что у всех кишка тонка. Ну или из-за того, что это глупо и невыгодно. В случае Зака это было всё сразу — невыгодно, потому что она ему была всё ещё нужна, глупо, потому что он пообещал ей, что исполнит её желание, а она умереть хотела спокойно и быстро, ну и кишка тонка. Да, да, мать его, он не может так просто перечеркнуть всё и прикончить её так жестоко, как только может, довести до слез и криков. Или может быть может? Фостер встряхнул головой и пару раз рассеянно моргнул. Рэй уже скрылась за поворотом и он ускорился, поняв, что отстал. Хах, да он в развитии явно отстал, раз вообще допускает такие мысли. Просто тупица. Так ведь?

***

Тяжелые грозовые тучи заволокли и без того темное вечернее небо, а воздух потяжелел и наполнился влагой. Зак щурился и время от времени матерился — ему выпала честь исследовать участок в поисках запасного входа или чего-то подобного — удачного окна, к примеру. Сама же Рэй следила, чтобы никто чужой их не заметил, стоя на противоположной стороне от дома через дорогу. С одной стороны, это казалось правильным и логичным, но с другой, ну вот какого, мать его, хрена, эта дура шляется непонятно где тогда, когда она нужна? Фостера напрягало это; раньше она была неподалёку, освещала путь телефонным фонариком и следила, чтобы Зак не наделал ошибок. Так что же случилось сейчас? Нет, даже не сейчас, а ещё несколько часов назад и какого черта она смотрит на него только украдкой и словно бы избегает?! Блять, ну какого он такой долбаёб?! Рэй вздрогнула от оглушающего треска и шума бьющегося стекла и замерла, как и всё вокруг. Она не шевелилась и он, кажется, тоже. Она не знала, сколько стояла так прежде, чем сделать шаг и пойти к нему, к Заку, который сейчас напоминал скорее голодное животное, нежели человека. Дорога, поворот, тихо шуршащая трава, поворот, осколки на покрытой легким зеленоватым налетом гальке и разбитое окно на двери, а та распахнута. Никакой деликатности. Ну и плевать. Ему нет до этого дела. Да даже если это кто-то услышал, вызвал полицию, срать он хотел! Сам лично отрубит головы каждому. Тем более, что сейчас он был с косой, решил прихватить её из машины на всякий случай, так ещё и любимый нож за поясом. Замечательно! Ну, а если и не выйдет — то его просто пристрелят, не так уж плохо, а может даже смешно — сам поклялся убить какую-то полоумную девчонку в обмен на возможность жить подольше и счастливее, но в итоге умер первым. Анекдот. — Что ты творишь? — тихий и ровный голос не хуже звона стекла прорезал тишину. Зак обернулся, встретился с ней взглядом, на долю мгновения невольно засмотрелся, всё ещё не в силах выкинуть её из головы, но разозлился и отвернулся, что-то злобно пробурчав. И она не увидит, как нервно он дышит и как сжимает рукоятку косы, так беспокойно, с легкой дрожью — чуть замахнись и… Он закусил губу, сильно, чуть ли не до крови и быстро пошел куда-то в темноту этого дома. Оставаться рядом сейчас он не мог.

***

Он без сил упал на кровать, думая о том, что было бы неплохо, если бы его прикончили нахрен денька на два. А она тихо села рядом, всматриваясь в его нахмуренные брови и плотно закрытые глаза. Он вздохнет и рвано выдохнет, думая о том, какой он дурак, а она поведет плечами и легонько, но резко кивнет, убирая волосы с лица, просто так, но словно бы подтверждая его мысли. Так он и уснул — лежа на животе на краю кровати, чуть касаясь пальцами ледяного металла косы, лежащей на полу. Провалился в сон почти сразу, утоп в нем, как в рыболовной сети, которая легко и неспешно опутает и задушит тебя. А она робко, одними лишь кончиками пальцев, взяла его за руку и прикрыла глаза, даже не понимая — она уже уснула или это её жизнь так похожа на один из ночных кошмаров? Зак проснулся рано утром и, кажется, было около четырех часов? Рэй с силой сжала его руку, впиваясь ногтями, и пнула его ногой, тихо и неразборчиво что-то говоря, время от времени постанывая и морщась, как от боли. Он не понимал, как она так спит, постоянно от чего-то убегая и прячась, но не удивлялся, когда она говорила, что не выспалась. Фостер перевернулся на левый бок к ней лицом и приподнялся на локтях. Сейчас её обычно кукольное личико, преобразилось, исказившись болью и страхом, казалось бы, это то, что надо, но нет, чего-то здесь не хватало. Это скорее, наоборот, только раздражало. Раздражало, что больно ей делает не он. И руки вновь болезненно сжались в кулаки, а голова рухнула на подушку, лицом к ней, такой маленькой, хрупкой, но сильной. Сильной настолько, что её хочется сломать, укусить, прокусив кожу до крови, поцарапать, а потом сжать пальцы на горле так, чтобы в голосе вновь проявилась так необыкновенная хрипота, больная и прерывистая. Хотелось взглянуть в её глаза за миг до того, как из них хлынут слезы, а рот искривится в рыданиях. Хотелось ощутить, как она содрогнется… Он медленно, так осторожно, словно боясь потревожить, протянул к ней руку и провел кончиками пальцев по щеке, убирая извечные светлые волосы, пропахшие не то кровью, не то цветами, цвета того самого тусклого зимнего солнца. Её щёки были горячими и чуть красноватыми, мягкими, но, чуть выше по скуле, кожа истончалась и казалось, что еще чуть-чуть и ты коснешься кости. Светлые к кончикам ресницы мелко подрагивали, тревожа тонкую сеточку фиолетовых, розоватых и синеватых вен, таких же, как на челюсти и светлой шее. Последний раз, словно воруя, он нервно убрал её челку со лба и, обхватив её за плечи, прижал к себе. Она проснулась, больно ударив его рукой от страха. Девочка-парадокс — не может уснуть одна, боясь своих кошмаров, но и с кем-то спать не может, потому что дерется и пихается во сне. Вечно будит его, заставляя будить её, чтобы она очнулась, испуганно поморгала глазами и опала, обмякла и уснула легким, всё ещё неспокойным, но на ближайшие пару часов более или менее крепким сном. Сначала это его невероятно бесило — эта её идиотская привычка приходить к нему пока он спит, а потом, когда они вломились в квартиру, где были дети и множество игрушек, он сам не смог уснуть, потому что она не пришла, уснув среди них, как ещё не так давно засыпала у себя дома. Тогда-то он и понял, что без неё он не вынесет ни дня. Как без воды, как без воздуха. Он словно бы помешался, привязал себя к ней слишком крепко, как-то странно полюбил её, хотя до этого никак и никого не любил. Просто всех ненавидел. И плевать, что он даже толком и не знал, как на самом деле называются его чувства — никто ведь не говорил, и не объяснял ему, он просто сам посчитал, что любит. И вроде бы и не сильно, даже с некоторым безразличием — мог же спокойно её послать куда подальше или ударить, легко и не очень сильно. Но вроде и невероятно ревностно и заботливо, боясь за неё порой даже больше, чем за себя. Фостер ощутил, как Гарднер повертела головой, стараясь понять, где она и всё ли в порядке. Потом она опустила голову и, кажется, посмотрела на него долго, пристально и внимательно. А потом как-то горестно вздохнула и обняла себя руками, всё-таки прижавшись чуть ближе к Заку и ложась поудобнее. А потом она начала засыпать, но, похоже, разбитое окно дало о себе знать и она замерзла, начала аккуратно распутывать непонятно как свернувшееся одеяло, скромно укрылась, боясь много шевелиться и случайно разбудить Айзека. А он закатит глаза от раздражения, цокнет языком и нахмурит брови, а потом сам нормально встряхнет это идиотское одеяло и накроет её с головой, пропустив короткую мысль об утоплении или удушье. Он уснул с трудом. Мысли двоякие, противные, какие-то тягучие и медленные, время от времени разгоняющиеся и импульсивные, мешали ему, не давая покоя. Убить.

Сохранить.

Сделать больно.

Оберегать.

Бить.

Касаться.

Быть.

Казаться.

Забыть. Отбросить. Любить… Они проснутся уже ближе к вечеру, перекусят парой шоколадных батончиков, которые валялись у Рэй в сумке, проверят дом и пристально осмотрят округу из окон. Потом Рэй включит электричество и телевизор в гостиной с плотными шторами. Зак устало ляжет на диван, а она сядет рядышком, как обычно, и начнет вышивать что-то странное. Он засмотрится на тонкие, покрытые старыми шрамами руки и разозлиться то ли из-за ревности, то ли из-за желания оставить на ней такие же метки. А ещё он будет чуть напряжен, ведь на всякий случай положил под подушку свой любимый нож. И кто бы знал, что он ему еще пригодится. Он ведь уже решил брать всё, что захочет.