Слова отравленной пустоты

«Первозданна твоя суть или лишь желанна?»

По белому потолку одиноко тянулась желтоватая трещинка, бежевые стены в некоторых местах были покрыты маленькими пятнышками, а диван был измазан в крови. Её собственной крови. Как долго она лежала вот так: не моргая, не шевелясь, почти не дыша? Как долго она не может вернуть себя, погрязшую в чем-то темном и липком. Кто задал ей этот вопрос?

«Первозданна твоя суть или лишь желанна?»

— Не знаю, — прерывистым шепотом тихо проговорила Рэйчел и потянулась руками к лицу, — я не знаю. Ничего не знаю… «— Скажи, тебе же нравится? Нравится, когда бьют, издеваются, кричат, правда? — Нет, это не так. — Ты сегодня специально все время врешь?»

«Это не так»

Несмело повторила Гарднер свои же слова. Снова уставилась в потолок, на стену, на темные пятна крови на коричневой обивке дивана. Снова провела кончиками пальцев по одному из многочисленных порезов. Она ведь не врала, правда? Она не лжет, она не лжет.

Не лжет никому, кроме себя.

Странно признавать, но это для неё нормально. Её всегда били. Всегда делали больно. Поэтому это вошло в привычку. Может… Поэтому-то это и не было неприятным? Может, поэтому-то чувство страха, ощущение боли, были такими тягучими, медленными, обжигающими так, что голос срывался, а сквозь плотно сжатые от ощущений губы срывался тихий стон и рваный выдох? Только ли от боли это было? Или… — Эй, — резко мысли были прерваны знакомым грубым голосом, и Рэй уже думала не о том, что было вчера, а о том, что она не против еще разок потерять сознание. Сердце пропустило беспокойный удар, ощущение, словно тебя окатили холодной водой, отчего одежда стала липкой. Именно так ощущался этот страх. — Я принес тебе пожрать, так что поднимай зад, если еще не сдохла. — Не сдохла. Ты ведь меня не убил, — Зак цокнул языком и плюхнулся на диван, шурша пакетами. Судя по всему, ему хватило ума пойти в ближайший магазин. Может, Рэйчел воспримет его жест доброты как заботу, но Зак это так это не называл. Просто не думал об этом. Ну или не хотел так думать… — Ты когда последний раз ела? Вчера ты питалась одной водой, позавчера тоже. Я, конечно, понимаю, жить сложно, но попытайся хоть немного. — Зачем? — бесцветный голос Гарднер быстро начинал раздражать. Фостер закатил глаза и театрально вздохнул. Она что, дуется? Серьезно что ли? Пф, ну уж нет, это он на неё дуется. Это она сбежала, пропадала неделю фиг знает где, а потом появилась и сразу же отдала приказ: где и когда он должен быть, привела какого-то пацана, защитила его, даже несмотря на то, что он свидетель, а потом ещё и наврала. Кстати, дважды. — Чтобы мне спалось спокойнее. Вдруг ты меня костями проткнешь? — теперь уже Рэй закатила глаза от едкого тона Зака, но всё же поднялась, садясь на диван и смерив парня уничтожительным взглядом. Но он не заметил этого. Просто включил телевизор на первом попавшемся канале и, все еще шурша пакетом, стал доставать оттуда продукты: пачку цветастых хлопьев с милыми звездочками на упаковке, газировку, какие-то булочки, небольшой сок, потому что Гарднер не переносила его любимый кислый напиток, и йогурт с ванилью, который она любила. Но она не заметила этого. Ей было плевать на то, что он всегда замечал в ней всё — как она могла засмотреться на какую-то игрушку в магазине. Замечал, что персиковый сок она выбирала чаще других, замечал её настроение, даже несмотря на её каменное лицо. И знал он её лучше, чем кто-либо. — Зак, знаешь, я… Не могу так. Честно? Мне кусок в горло не лезет. Просто… Мне очень страшно? Боюсь не успеть сделать всё, что запланировала, боюсь, что тот репортер, который же наверняка как-то следит за нами, сдаст нас полиции, боюсь не выполнить обещание и не уберечь тебя. Да и… В последнее время я и тебя боюсь. Ты резко стал странным, а потом всё это, а сейчас… Ты словно бы и не менялся. Но я понимаю почему так, сама же недавно сорвалась. Это просто

«голод.»

Мне так мой доктор говорил. Это наш инстинкт, потребность, так что… Но я всё равно хочу расставить все точки над «и». Ты ведь о Ноэле говорил? Ну, он правда был просто знакомый. Мы случайно подружились. Он, как оказалось, сразу же узнал меня, так что изначально принял такой, какая я есть. Он любил мой образ. Образ сумасшедшей милашки-убийцы, такая крутая девчонка. Если бы я была героиней фильма, я бы и правда, может быть, многим нравилась бы. Он, похоже, не разделяет кино и реальность и не понимает, что я отнимаю реальные жизни и сама же от этого страдаю. Но я прониклась. Он… Похож на Эдди. Я любила его, как-то по-своему. Так что и Ноэля, как способ удержать воспоминания, так быстро бросать не хотела, и, уж тем более, не могла позволить тебе его убить. Может ты и прав, и мы чуть больше, чем знакомые. Может, мы возлюбленные, влюбленные в какие-то призрачные образы? Я знаю, что ты не любишь ложь. Так что давай ты простишь меня за моё враньё, а я тебя за всё произошедшее? Просто забудем это. — Пф, — Зак чему-то усмехнулся и отклонился на спинку дивана, переводя взгляд на Рэйчел, — значит, новая сделка, да? Не спеши, мы вернемся к этому чуть попозже. А теперь, — он перевел взгляд на девочку, внимательно смотря на неё, — моя очередь ставить точки, — глаза Гарднер чуть расширились, а брови нахмурились от странного, но ничего хорошего не предвещающего тона Фостера. — Ты ведь мне дважды солгала. Мне, честно говоря, срать, кто там этот Нолик, но второе уже интереснее, — он улыбнулся, чуть опуская голову, желая заглянуть ей прямо в глаза, привычным жестом убрал ей с лица волосы, чтобы не упустить ни одной эмоции и мысли, промелькнувшей на нем. — Ну так что? Солнце беспощадно прожигало обычно бледные, но сейчас стремительно краснеющие щеки девочки, она перебирала пальцами на ногах, стараясь успокоить руки, а солнце ещё ярче выдавало каждый её изъян. Даже то, как пахнет её кровь, когда высохнет, как она выглядит — коричневая корочка на полу, темные разводы на коричневом диване, красноватые пятнышки на ближайшей бежевой стене и почти черные пятна на и без того темной разорванной футболке. И пахнет она, отдавая металлом. Рэй сутулилась, а постер с закатом и прозрачными графитовыми облаками, благодаря попадавшим на него настоящим лучам, также отсвечивал на спину, покрытую бледно-синим пледом. — П-про что ты? — её голос стал тише, появилась эта хрипотца, которая только вчера сводила его с ума, срывала башню вместе с какими-то тихими и неразборчивыми словами, всхлипами, вздохами, стонами, но сейчас звучала, откровенно говоря, жалко. Но ей было плевать. Плевать на всё, но этого вопроса она боялась. Специально заговорила сама, много чего наговорила, надеясь, что сможет сбить его с толку, и что эта её сделка заставит его больше не поднимать эту тему. А сейчас единственный видимый вариант — строить дуру. Черт, она и так дура! А он ловил кайф, упивался тем, как на её лице начинает проглядывать паника, как нервно она перебирает пальцами краешек шорт и уголок пледа, который сжимала крепко-крепко. — Рэйчел, пожалуйста, могу я попросить тебя кое о чем? — его голос был тихим, мягким, успокаивающим. Он смотрел на Рэй с заботой и странным уютом, тепло поглаживал её по голове рукой, которую так и не убрал из копны светлых волос. И она несмело кивнула, уставившись в пол. — Хорошо. Тогда, молю, хватит играть в умственно отсталую. Это моя роль, если ты не забыла. Так что давай, дерзай, — и он лучезарно улыбнулся, сжал руку, больно схватывая волосы и оттягивая их, царапнул кожу головы чуть надломанными ногтями, заставляя ее суть выше поднять подбородок, принять гордое положение, при этом все еще будучи жалкой. Странная игра, но они оба виноваты, что такими стали. Спелись и переняли друг от друга лучшее. — Я не лгала. — Ты решила уравнять счеты? Сколько раз я сделал тебе больно, столько же раз ты соврешь? Оригинально, — он начинал скучать, но ему нравилось быть таким. Обычно она руководила балом, выставляла его придурком, если ей того хотелось, ставила себя выше, а тут. Хах, ну какая же она забавная. Такая милашка, когда так плотно сжимает губы от безнадежности и гнева, когда глаза живые, в них мечется страх и непонимание, но щеки стремительно бледнеют. «Он просто сволочь» — она не знала, что ему сказать. Даже себе она не могла дать ответа на этот вопрос, а теперь надо сказать об этом ему. Не кому-то, а ему. Но резко в голове что-то щелкнуло — воспоминание, короткое, но ясное, и она поняла, что делать. — Зак, я знаю, что ты за человек, — она говорила мягко и тихо, чуть вкрадчиво, стараясь подбирать слова, но только ими она не смогла бы его ошарашить. Так что она взяла его за его руку, щекой прильнув к ней, как котенок — хрупкий, но уже с когтями. — Ты сам однажды сказал мне, что любишь сильных людей. Любишь ломать их. А я изначально была сломана. Ты сломал меня, — она сильнее сжала его руку и стала смотреть чуть исподлобья, с вызовом. — И сам же починил, дал силы идти дальше, помог хоть как-то обрести желание жить. А пару дней назад ты, похоже, это понял. Понял, что я и правда хочу стать, как ты — сильной. И решил исправить это. Ты почти прикончил меня. Дважды. Но я просто потеряла сознание, не умерла, так что сейчас ты ломаешь меня морально. Знаешь же, что это больная тема… Черт, нет, — она резко отпрянула, нахмурившись, — тут для кого угодно эта тема стала бы болезненной, а для меня уж тем более. Ты ведь каждый мой шрам видел, верно? И она отвернулась, сильнее кутаясь в плед. На самом деле тема и правда была болезненной. Тема мазохизма и тема её шрамов. Конечно, она испытает боль, как и все, но от упоминания о белесых отметинах на её теле становилось больно еще и морально. Всегда должна их прятать. Быть идеальной. Никто и никогда не должен знать ни одного её изъяна, а он нашел их все. Шорты не скрывали шрамов на ногах, шрамы под футболкой и на спине для него теперь тоже не секрет. То, что она такая рассудительная и холодная, так легко теряет голову, лишая её кого-то другого… Так ещё и это. А он рассмеялся. Громко и звонко, как только он умел. Его веселили её слова и то, как метко она попала в цель, и как она попыталась избежать неудобных вопросов. Только вот он и не скрывал своей натуры, так что уже второй её план оказался провальным.

— Признаешь? А жаль… Я ведь люблю тебя, — и смех рядом стих.

— Че ты несешь? — теперь он хмурился, совсем не понимал, о чем она. Что значит любит? Он не знал, никогда не знал, что это слово значит. Его мама любила грязно, на одну ночь, смешивая страсть с ненавистью, отвращением и кайфом, а больше примеров он придумать не мог. Потому что его презирали все. — Я просто сказала, что люблю тебя. Люблю, как Зака, может, глупого, но моего, — и она легко улыбнулась, снова беря его за руку. Она ведь знала, что он не поймет, она просто издевалась, его ведь не так сложно смутить. Как и у неё, у него есть слабые точки. Она их знала. Все. — Как родного человека, — длинными ногтями она поддела бинты на его руке, — как самого дорогого друга, — пальцами прошлась по кромке белой ткани, находя место, где она скреплена, — как человека, к которому привязалась, — легко потянула, снимая мешающую преграду, размотала всё до запястья и взяла его за руку. Смотрела без отрыва. Он её раздел. Теперь её очередь, но ей так много не нужно. Просто сбила с толку, уже достаточно. Но она еще и обнажила пусть и небольшой, но участок кожи, который он не показывал. Конечно, бинты не всегда спасали, она знала, как выглядят его шрамы, но прямо так — никогда. А он в этот момент ощутил себя так, словно с него сняли не парочку тоненьких слоев ткани, а всё, включая кожу, и впервые за много с чем-то лет он ощутил что-то столь теплое и мягкое, как рука человека, не та, которая царапает и бьет, стараясь спастись, но та, которая делает больно иначе. В сотни тысяч раз больнее. И непривычно робко он сильнее сжал её руку, всё ещё не отрывая глаз от девочки, которая казалась взрослой из-за заострившихся от недоедания черт лица и фиолетовых, синеватых, розоватых кругов под глазами и по-не детски горящим взглядом. Но все равно она казалась такой чистой и невинной, что касаться её было даже хуже, чем бить. Но била она, больно, прямо под дых и била уверенно, снова побеждая его в игре, которую он же начал. Только вот оба знали — как-то по своему, но она не солгала. Она любит его.

Как и он её.

Но по-больному. Она любила его, держа на поводке, как паук муху в своих сетях: заботливо, ревностно, не давая и глотка воздуха, сплетая с собой настолько, что и с ней, и без нее ты уже обречен. Она только лишь дразнит, только лишь притворяется хорошей, но тебе позволит знать, какое она, на самом-то деле, дерьмо. Но ты не поймешь. А он любил робко и почти невинно, с толикой едкости и злобы, по началу, но только пока сам держит себя в узде, пока она не позволяет ему сорваться с цепи. Но он все равно никого к ней не подпустит, не убьёт, теперь уже нет, но убьёт любого, кто приблизится к ней. Словно она — его зависимость. Но любому зависимому нужна доза. И он срывается, начинает делать больно, ломает, уничтожает и наслаждается этим. И ничуть не жалеет потом, когда снова надевает на себя ошейник послушания. А солнце отвернулось от отвратной картинки их странной для чужаков игры. Красавица и чудовище. Умничка и идиот. Тварь и придурок. Бежевые стены в рождающихся сумерках потемнели и приобрели холодные оттенки, где-то на полке тикали часы, шумел ветер на улице, гулял сквозняк, она легко и плавно убрала свою руку и поправила плед. «-Ох, вы больны! — Я болен вами» — и герои на экране телевизора чуть смутились, женщина прижала руки к себе, чуть отвернула голову, а мужчина приподнялся с кровати, потянувшись к ней, она кинула на него взгляд, грациозно и жеманно приложила руку к его лбу и сказала, что у него жар. Казалось бы, вот, все окрашивается в теплые тона, всё хорошо. Да. Почти. Всё и правда окрашивается в теплые тона, горячие, алые и багрово-красные — под цвет их крови и гнева. Потому что жизнь — не роман. Может, эти люди с экрана сейчас и споют очередную песню, ведь это был мюзикл, может, у них всё в итоге прекрасно, это ведь мюзикл. Но Рэй и Зак больны иначе. Поэтому-то ничего хорошо не будет. Только не у них.