Слова отравленной пустоты

— Дура. — А ты придурок, — и он усмехнулся. Зак никогда не считал себя особо адекватным членом общества, но сейчас ясно ощущал как сходит с ума. Так, черт возьми, быстро и неотвратимо. Конечно, было время, когда он бесчинствовал и убивал всех без разбора, когда бинты были алыми от крови и когда на улице то и дело раздавались чьи-то крики и его жуткий смех. Но он повзрослел, надел ошейник на своего дикого пса. Но вот он, во всей красе, сидит на диване и любуется багровыми пятнами на когда-то белых бинтах. А она уже давно была сумасшедшей. Только всегда ходила по лезвию, склоняясь то к полному безумию, то к вполне себе привычной адекватности. Она никогда не сдерживалась. Да еще и говорила только то, что на уме, лишь удачно подбирая время для слов. Вот сейчас она просто выбила всю издевку из его голоса и любой умысел из головы. Нет, это даже мягко сказано… Она заставила всё в нем оборваться, лишь сказав четыре простых слова. « — Я ведь люблю тебя.» Но нет, никакие, даже самых драные и поганые бабочки в нем не всколыхнулись. Скорее уж в нем проснулись термиты и они его выжирали, оставляя только непонятную злость и раздражение. А она улыбалась. Торжествовала, как настоящая сволочь. В общем-то она молодец: не солгала, но и не всё сказала, увильнула от неприятной темы, да и вообще, считай наполовину уже отомстила. Зак тихо вышел из комнаты, а она осталась. Всё ещё сидела и пялилась куда-то в стену. Как-то только сейчас в ещё мутном сознании родилось осознание того, что она только что сделала. Всей произошедшей ситуации. Он её чуть не убил, а она призналась ему в любви, пусть и не в совсем банальной. «Не банальной?» А ведь и правда… Она никогда для себя не обозначала, как его любит. Но это точно не была подростковая влюбленность — они так не влюбляются. Так ведь?

***

Тошнота сейчас подкатывала к горлу, стоило только кинуть лишний взгляд на собственные окровавленные руки, стоило только ощутить едкий запах уже старой крови. Это было невыносимо. Вроде же он никогда ничего не боялся и ничем не гнушался, а тут аж руки мелко подрагивали. Это было так отвратно, что он, не задумываясь, сорвал свои бинты, рвал и скидывал, испытывая при этом облегчение. Он давно этого хотел, даже в магазин сам ради этого вышел, заодно прикупив продуктов, чтобы заесть свое горе. А Гарднер тихонько стояла перед закрытой дверью одной из комнат этого дома. Слушала звук рвущейся ткани и редкий тихий мат. Обоих сейчас посещали одинаково невеселые мысли. Одинаково им было почти плевать на её слова — они не дети, ведь так? Куда больше на них давило чистое и ясное осознание — вполне вероятно, что до весны они не доживут. Чем они ближе, чем привычнее становится компания друг друга, тем опаснее эта игра — быть рядом. Сначала ей снесло крышу, благо ума хватило найти кого-то незнакомого. Теперь ему, но он не был столь благоразумен. Да и она в следующий раз вряд ли задумается: стоит ли ей его жалеть. Нет, не задумается. Проблема то в том, что она сказала. « — Я ведь люблю тебя.» Но оба про себя эту фразу закончили: «люблю, поэтому убью». У них ведь иначе быть не может. Рейчел нервно усмехнулась, схватила себя за запястье, боясь в таком виде открыть дверь, вдохнула поглубже, успокоилась, застыла. Как бы нервно она не цеплялась за какие-то клочки воспоминаний, которые могли бы сдержать её буйное сознание, с каждым годом это все труднее. Начинала с щенков и котят, а перед тем как её похитили, она и вовсе перешла на людей. Даже недавно, когда она была у Ноэля, она лихорадочно искала в нем всё, что в нем есть от привычного образа Мейсона. Просто потому что только Эдди она сейчас, наверное, убить была бы не готова. А так… Вчера она вполне всерьез замахнулась на Зака ножницами. А сам Фостер нервно поднял глаза к двери, лишь заслышав тихий смешок, вслед за которым дверь распахнулась. Вот как бы вы себя ощутили, если бы вас увидели не то, чтобы голыми, а, скорее, без кожи? Неоднозначное ощущение, но бинты и были его кожей, которую он просто скидывал, как змея, обзаводясь новой. Но она нарушила и без того неприятный процесс. Впрочем, самой-то Рэй плевать. Он и сам не такой уж и святой, так почему бы не сравнять счеты? Спокойно уселась на кровать, окинула взглядом светлую комнату с такими же бежевыми стенами и коричневым полом и улыбнулась чему-то своему. — Знаешь… Я хотела бы продолжить разговор. — Спустя долбаный час, — тихо и с закипающей злобой в голосе закончил Зак. Рэй кивнула. — Мы стоим на месте. Просто едем куда-то, и, по сути, ничего не делаем, только создаём видимость деятельности. Понимаешь? На самом-то деле мы могли бы уже всё закончить и расстаться, но почему-то продолжаем бесцельно прожигать время, — она замялась и стала говорить чуть тише. — А как раз-таки его у нас нет. Нам недолго осталось, — бинты, которые Зак держал в руках, тихо опали на пол. Его пугал этот зловещий покой в её голосе. Она говорила так тихо, но именно эти слова сейчас прозвучали громко, аж до боли в голове. — Ну и что ты предлагаешь? — У меня в голове ни одной мысли, — она ещё раз как-то странно и нервно усмехнулась, — шарики за ролики. Могу просто написать последнюю «записку», где выражу все свои мысли, которые хотела донести, а потом умереть рядышком с ней. Вот и всё. Но пока что не могу. Ты — проблема. Я, вроде как, обещала тебе побег, чтобы ты мог жить где-нибудь далеко, как самый обычный человек. Но это невозможно ни для тебя, ни для меня. Мы просто сами бы не смогли так жить! — один за другим то и дело проскакивали странные усмешки в её речи, а руки беспокойно теребили край пледа, который покрывал её тело вместо разорванной футболки. Сейчас она была похожа на сумасшедшую, а вот Зак — напротив; мрачно и напряженно смотрел на неё, с силой сжимая в руках бинт при каждом новом обороте. — Тогда умри просто так. Я сам в состоянии разобраться со своими проблемами. Не хочешь жить — никто не просит. — Жестоко… — А что поделать, — Фостер пожал плечами. Было отвратно — он сам не особо верил в то, что говорил. Потому что он просил. Просил её жить. Молча, но громко. А иначе бы он убил её ещё пару месяцев назад и просто забыл бы, как и всех, кто был до неё. — Почему ты всё ещё накладываешь бинты? Нужды же нет… А, и еще, — она оживилась, — что за фото ты постоянно носишь с собой? Ты никогда не показывал мне, но я знаю, что оно тебе дорого. — Нет. Просто мусор, — Рэйчел доводила его до ручки своими вопросами, от чего и без того хриплый голос срывался на тихий рык сквозь зубы. — Тебе-то какое дело? — но она не ответила на этот вопрос, сосредоточено смотря куда-то в пустоту. Её молчание раздражало. — Так и будешь мне глаза мозолить? — снова кивнула. — Ну и дура. Такая удивительная дура. Он её совсем не узнавал, тогда, еще не очень прохладной осенью, он встретил не её. Та Рэйчел Гарднер была другой — она была мёртвой. А Рэй, сидящая перед ним сейчас, уже не так стремилась к своей смерти и становилась правда похожей на него самого — стремилась к смерти окружающих. Могла начать злиться или улыбаться, так же, как и он сам; часто хмурилась, только вот смотрела не злобно, а, скорее, серьёзно. Теперь она реже кричала по ночам и не билась во сне. Становилась обычной. Такой же, как все. Но она ведь замечательная актриса, поэтому ни разу Зак не мог ей до конца доверять, но почему-то вот уже как несколько месяцев доверял безоговорочно. Не ставил под сомнение ни её ум, ни её преданность клятве. Почти ничего не скрывал. — А ты опять придурок. Так что, — под всю ту же усмешку, мол, знаю, она продолжила, — расскажешь? — А ты мне что? — она озадачено нахмурилась и посмотрела на него, словно бы не понимает о чем он. А он просто, как дурак, показал тот старый и всем известный фокус с «отсоединением» пальца от руки. «Значит, знает…» А он, конечно, знал. Видел, как она по нескольку раз перечитывала одну и ту же странную статью и как всегда клала её отдельно. — И я тебе всё расскажу, — немного помолчала, — гад ты, конечно. Если тогда бы просто ушла, то меня, может быть, сбила бы машина. А теперь и выхода-то нет. Даже окна тут невысоко расположены, вот уж незадача… — И правда, но ничего не поделаешь. Так вот женщина на этой фотографии моя «безвыходная ситуация». Сначала не отпускала, а потом потерялась и пропала. Когда мой новый папаша со зла меня поджег, я попал в реанимацию и женщину, которая меня родила, больше не видел… Знаешь, мне плевать на всех, но, — сейчас его взгляд не темнел, как, к примеру, когда он злился, нет, он сиял, — но её я ненавижу. «Белый потолок отделения реанимации ослепил, как вчерашний огонь, обжигающий тонкую детскую кожу. Боль сковывала до дрожи, слезы душили, до дрожи. Он думал, что умрет. Он боялся. Он не был рад, что вообще родился. Черт, ни разу, нет… Зачем, почему… За что, мам, за что? Что я такого сделал? Губы растягивались в плаче, боль жгла, еще сильнее щурились от слез глаза и становилось ещё больнее. Он глупый, понимал, что так только больнее, но никак, совсем никак не останавливались эти слезы. От обиды. Он знает, сам виноват, что укусил этого урода, но обижался он и не на него. Он обижался на женщину, которая его родила. Зачем родила? Спустя какое-то время шрамы затянулись, настало время матери забрать его домой. Но она не пришла. А в то же время где-то в центре города судья провозгласил: она лишена родительских прав, ребенок отправляется в приют. Его забрала какая-то странная женщина, лицо которой выражало какую-то совсем уж паршиво-фальшивую доброту. Приют. Дерьмо собачье. Он хмурился и отворачивался: не знал, лучше ли ему будет тут, хорошо ли то, что теперь он никогда больше «маму» не увидит. Пф, а разницы-то никакой. Добренькая тетушка, принявшая его в его новый дом оказалась точно такой же пустой пьянчугой. Её муж спокойно продавал детей, а всем вокруг плевать; кому какое дело до детского дома на отшибе. Кому какое дело до какого-то мелкого пацана? «С такого никакой выгоды» — решила хозяйка однажды, «просто выкинь его вместе с мусором». На том и порешили. Он оказался на свалке. Живой. А толку-то? И он решил жить. Просто ради мести. Отвратная цель. Отвратная жизнь. Да сам он кусок мусора. И по испещренным шрамами щекам потекли прозрачные слезы. Они были чище дождя, а сам мальчик просто тонул в черной ненависти. Так он и жил — питаясь объедками, терпя холод и все ветра, терпел всё. И в нем нашли выгоду. «Пусть будет делать всю грязную работу. Он на это сгодится». И он закапывал от голода умерших детей в холодную землю. Он был по-своему умным ребенком. Он понял, что стал крепким и сильным. Понял, что-либо решится сейчас, либо может умирать, как безвольный кусок дерьма. И вот он взялся за крепкий, холодный нож. И вот, он вонзил его в горящее мясо и окропил горячей кровью. Совершенно безжалостно он раз за разом бил хозяев приюта, бил, пронзал и становилось легче. Он даже улыбнулся тогда. Но ждать было нельзя. Он побежал. В крови и грязи он бежал так, словно от этого зависит всё. Не мир, на мир ему плевать, от этого зависит его жизнь. Непросто было найти дорогу к родному дому, но он справился. Смог оказаться внутри — тот самый «папаша» был дураком и даже его не узнал. Ну и правда, за два года такое просто забыть. Кольнула обида — его даже не посадили. Ну и ладно. Он тоже был убит. А матери все не было. Зак не был уверен, но ждать больше не мог, рванул к ней на работу. Ожидания оправдались, она там работает, только вот недавно как раз ушла. И снова он пошел домой. И снова ничего. Черт! Он рвано вздохнул и подошел к комоду в гостиной. Все еще в пыльной рамке стояла та самая фотография: его мама, даже красивая, улыбается, и он тоже с улыбкой, самый обычный черноволосый мальчик. А волосы не стриженные — немного закрывают разные глаза, щеки румяные, он тут и правда был счастлив. Но сейчас… Волосы были сухими, короткими, наконец стали расти нормально после всего происходящего, а всё остальное — уже не то. Стал так серьезно смотреть на мир, больше не улыбался. Стал грубым. И как он рассмеялся! По-сумасшедшему, отчаянно, со слезами на глазах. Дурак, дурак, дурак! И почему ревет сейчас… Почему? Почему ты, мамочка, такая тварь?! Он взял это фото с собой. Стал искать. Раз из раза приходил в этот дом. Делал всё. Но ничего, ни-че-го. Придурок он — это уж точно.» — Ненавидишь? — А ты своих разве любишь? — Да. Знаю-знаю, дура. — Я бы уже прикончил. Но, — он достал ту самую уже потертую и невероятно старую фотографию из кармана джинс, — я пока что этого не сделал. Она ещё жива и уже, скорее всего, меня не помнит. Всё ещё терпеть эту тварь не могу. Хотел найти её, даже если не убить, то хотя бы в глаза ей глянуть. Узнать, о чем она вообще думала? Дерьмо, Рэй, всё, что есть в этой жизни, редкостное дерьмо. Ветер завывал за окнами, тревожа кроны деревьев, а редкие солнечные лучи обжигали спины сидящих на кровати. Рэй не видела эту женщину — смотрела на маленького улыбающегося мальчика. Совсем его не узнавала. Вспоминала в этом возрасте себя: тоже просто была счастливым ребенком, а потом всё так же пошло под откос. — А сколько тебе здесь? — тихо спросила она. — Не знаю. Но ты тогда еще не родилась, наверно, — Гарднер округлила глаза. Никогда не думала, насколько он её старше. Хотя и он о возрасте её никогда не спрашивал. Им было плевать — все равно этот год последний, так к чему лишние цифры? — А сейчас сколько? — Хрен его знает. Но, — он задумался, — наверное чуть больше двадцати. — Мне пятнадцать. — Малолетка. — Старик. И оба замолчали. Думали о своём. Он просто вспоминал, как уговаривал себя не плакать, даже если его бьют и унижают. Вспоминал, как уговаривал себя быть сильным и как мечтал, чтобы эта женщина просто его любила. Она думала о том, насколько они разные. Думала о том, что на самом-то деле каждый раз, когда он раздраженно называл её слабачкой и оставлял легкие подзатыльники, он был невероятно прав. Только в общих чертах она знала его жизнь, буквально в паре фраз, но интуитивно понимала — это было самое дно. — Хочешь, я помогу? Мы ведь убегаем, таковы условия сделки. Если я помогу тебе её найти, то ты сбежишь. От прошлого, но сбежишь, — она говорила твердо. Уже не отговорить, наверняка решила, что так условия их клятвы не будут такими туманными, и она сможет умереть уж наверняка. Но она думала лишь о том, что хочет по-настоящему ему помочь. — Как хочешь.  — Хочу. — Тогда… Поехали отсюда? — она тихонько кивнула головой и придвинулась к Фостеру ближе, положила голову на его плечо и всё смотрела, как постепенно пропадают последние лучи за горизонтом, и как последний огонек горел в глазах одного мальчика.