Слова отравленной пустоты

— Скажи мне, дорогая моя, что ты испытывала, когда делала их «своими»? — доктор мягко улыбнулся пациентке, смотря на неё своим пристальным взглядом, но ей было, честно говоря, плевать. Она лишь озадаченно нахмурила брови, проводя рукой по светлым волосам, запуская в них тонкие пальцы, под ногтями которых застыла уже старая кровь. — Я… Не знаю. Опять, — она вздохнула и пожала плечами, мол, сами же знаете. «Диссоциативная амнезия» — диагноз. Каждый раз, завязывая последний узелок на готовом творении, она напрочь забывала о том, что только что происходило. Доктор говорил, что она может начаться из-за проблем в семье. Сама же Рэйчел вновь устало пожимала плечами. Какая разница помнит ли она, как убивала всех тех зверей или нет. Просто плевать. — И мотива, ты, конечно же, не помнишь, — ответ был, конечно же, «нет». И он рассмеялся, наблюдая за ней — такая забавная. Даже если и пытается хоть как-то внешне проявить то, что испытывает, она всего лишь кукла! Глаза не меняются ни на миг, она даже почти не моргает, просто безвольно смотрит. Но как умна, но как податлива! Если не она идеальна — то никто более. Рэйчел, Рэйчел Гарднер, как же красиво звучит. Как же изумительно выглядит… Но у неё он вызывал отвращение. Больной доктор — смешно. Правда, это казалось ей крайне забавным, но сам он… Явно хуже неё, уже даже не доктор, так, какой-то ублюдок. Сейчас ведь они не в его кабинете сидели. Небольшая белая комната, где всегда холодно и тихо, нет ни эха, ни каких-то посторонних шумов. Мало мебели: только стол и два стула. Ну и… Шесть огромных стеллажей, заставленных банками, в которых плавали чьи-то глаза. Первый: «искусственные», второй: «Голубые», третий: «Карие», четвертый: «Серые», пятый: «Зелёные», шестой: «Мёртвые». Шестой, кстати, был пустым. Рэйчел этого никогда не понимала — ведь, по сути, все эти глаза, будь они голубыми или карими — мёртвые. А доктор улыбался и подводил её к зеркалу. Он всегда говорил одно и то же: «Это сейчас они мертвые, но раз глаза становятся такими только после смерти, то они просто красивые безделушки. Но твои глаза — мертвые уже при жизни — сокровище. Как золото, в котором нет ни одной лишней неприятной примеси». — Скажите, — наконец решила она задать вопрос, давно её мучивший, — зачем мы всё ещё занимаемся? Разве мне не нужно ложиться в клинику? И… Почему мы каждый раз уезжаем из больницы? Больше чем на положенный час, кстати. — Просто тобой налюбоваться не могу, — как-то таинственно произнес Диккенс, смотря на неё всё так же одинаково: как на совершенно тупую, просто красивую куклу. В интонации его играли кокетливые нотки, но никогда в ней не было лжи. — Мне не нравится этот ответ. Это, честно говоря, тупая причина. — Ну, а если я люблю тебя? — Мои глаза, — поправила она, — и мне, вообще-то, плевать. Мне на всё плевать, даже на вас. И он опять рассмеялся как душевнобольной. Звонко, захлёбываясь, ломаясь. От этого по спине пробегали мурашки, а ногти, с и так застывшей под ними кровью, впивались в ладони, царапая их нежную кожу. А его просто очаровывал её эгоизм. Её самовлюбленность была полным отражением его чувств: она любила себя, он тоже любил её. Несерьёзно, с насмешкой, как вещь. А какая уж она личность — ему всё равно. «Нет» — она точно не скажет. Но уже в следующий раз он всё равно спросит, так, ради вежливости… «Можно я избавлюсь от лишних людей в нашей жизни? А уже в следующий вторник, когда он задал этот вопрос, она просто пожала плечами, как и всегда — всё равно. Она знала, что теперь можно не переживать — она скоро умрет. Ей вырвут глаза, как и всем, кто был до неё. Только вот её глаза не займут полку, с надписью «голубые», нет, они сразу займут почетное место на «мёртвой» полке. Будут одни-единственные. Красиво… Но резко дымку прорезал тихий, очень тихий, почти рычащий голос. Он был знакомым, от чего стало страшно. Когда он кричит — плевать, поорет и успокоится, но когда говорит так, с закипающей яростью, то всё. Ничего хорошего не будет. Она даже не могла разобрать, что он говорит, но хотелось бежать, бежать сломя голову. Но она просто пожала плечами, идя в знакомый кабинет. Или нет? Свет в комнате, с кучей тумб и полок, в центре которой стоял стул с кучей ремней, зажегся. По другую сторону белой комнаты была дверь, а там и кабинет с глазами. «В этот кабинет сегодня ведь только он войдет?» — спросила она, вторя неразборчивому рыку, шедшему из глубины сознания. И этот «внутренний зверь» не задумываясь, резко и быстро, словно бы лая, сказал: «да». — Иначе и быть не могло, — прошептала она и умолкла. Молчала и когда доктор, улыбаясь, погладил её по голове, по плечам, когда он присел на корточки, чтобы лучше всмотреться в её лицо, когда провел пальцем по щеке… Она даже не плакала. Просто думала «скорее бы уже».

***

Она ничего не поняла. Не поняла, что вообще произошло, и как она оказалась на этом идиотском кресле. Впрочем, оно и неудивительно. В голове было тихо. В комнате тоже. Только сейчас, тут, в тишине, она начала думать о том, что вообще происходило в последние месяцы. И… Ничего. Ничего не происходило — это все, что она поняла. Даже странно как-то, словно она и впрямь вещь, стоящая на полочке. Это осознание удручало, а может оно, скорее, было как удар под дых? Из угла кабинета послышался шум металла, падающего на кафель, и Рэй лениво перевела глаза в сторону раздражителя — доктора Диккенса. Внутри все взбилось, что-то щёлкнуло, и пугающий рычащий голос начал выкрикивать что-то из пустоты. Она не могла разобрать ничего, кроме громкого и четкого: «Убей». «Убей, убей, убей! Убей его!» — голову просто разрывало на части, этот рык был невыносим, он резал по ушам, по коже; под ключицей и где-то на ребрах, царапал ей руки и плечи. Хотелось кричать. — Убить? Меня? — Доктор сел на кушетку и мягко улыбнулся. — Ты не сможешь, дорогая моя Рэйчел, ни за что. И не только от того, что ты слаба и мала, нет, ещё и потому что, — он усмехнулся — нервозно, и как-то чересчур взбудоражено, а потом наклонился к самому её уху, так, что его дыхание его опалило, — но ещё и потому что ты — просто безвольная вещь, — и он снова громко по-сумасшедшему рассмеялся. Рык в голове совсем сорвался, как пёс с цепи. Всё пошло кругом, непрерывной вакханалией больных вскриков и безумия. От этого в голову словно вбивали ржавые гвозди. Не спасала тишина больничных стен: сейчас даже они кричали, визжали, обливаясь кровью. Извивались, как белые змеи. Это было тошнотворно и больно. Чьи-то сильные руки, как-то безумно перебирающие пальцами по её плечам, царапающие их, крики в ухо… И осознание того, что он прав. Она всегда была такой — что не спроси, знай, что она легко пожмет плечиками, так изящно отводя взгляд в сторону и закусывая губу так еле заметно. Не от того, что не хочет отвечать, нет, увы… Просто потому что она правда не знает, так странно, но иначе она и не жила — все всё решали за неё. Они ведь знают как лучше? Правда ведь… Это была её надежда. Сама-то она ведь, хах, точно, ничего не сможет, вот даже сейчас она лежит тут только потому что всего лишь безвольная кукла. «Дура» — констатировал кто-то внутри, и она улыбнулась. Забавно же? Внутри какой-то агрессивный зверь лает на неё, отдаёт приказы… Он кажется сильным, волевым, а она так, посмешище. «Да» — снова согласился он, — «Но прикончить-то ты кого угодно можешь?» — Что? Разве что котёнка, дорогая, — отшутился Дэниел. Его немного напрягали эти её бормотания, но уже было все равно — вот уже через пару минут она замолчит. Навсегда. Ах… — Ты, может быть, и любишь смерть, но не людскую. Ты убиваешь животных и вещи, но не людей, Рэйчел. Даже твое желание собственной смерти — это желание убить куклу, которой ты стала. Она вздрогнула от этих слов, но в её голове всё стихло. Стало так легко… Руки ведь не связаны ремнями, ноги скованы только её школьной юбкой и чёрными колготками, она свободна. И оттого она ещё раз улыбнулась, вообще-то, как всегда паршиво. Но торжеством светились глаза. «Ну конечно, конечно, ты, дорогая, можешь» — нежно она себе говорила, а словам её вторил жуткий рык. «И правда ведь, ты же часть меня, так? Значит… Так мой голос теперь звучит. Ну что же… Это здорово? Да… Здорово!» И стоило лишь шершавым пальцам доктора пройтись по её щекам, коснуться губ, дабы, издеваясь, растянуть их в улыбку, как она укусила. Сильно. Так, что во рту расцвел тошнотворный привкус его крови, металлический, ярко-алый, как цветы ликориса. А он закричал, она рассмеялась. Теперь-то и правда ему удалось её выражение лица окрасить улыбкой теперь уже кроваво-красных губ. Как у её мамы… — Твою ж… Что ты творишь?! И вновь она пожала плечами, смеясь. Уже ведь неважно. Доктор прав: она ничего не сделает. Толку-то, что на руках кровь десятков зверей? Людей она убивать не может. Это слишком сложно для неё — не хватило ни сил, ни мастерства. К тому же, он её спасение: умереть как можно быстрее — её мечта. Просто чтобы всё наконец завершилось, чтобы тяжелые, бывшие когда-то белыми двери, ставшие багровыми, закрылись, как и её голубые глаза. Эти дурацкие, уже мертвые глаза. Только вот что-то сосало под ложечкой. Само осознание, что вот этот вот человек прикончит её, да даже то, что, возможно, хотя бы ударит её было просто отвратным. Так невыносимо хотелось, чтобы кто-то наконец врезал, окатил бы ледяной водой, заставляя очнуться от кошмара этой жизни, но не он. Не доктор Даниэль Диккенс. Но тонкие пальцы доктора уже сдавили горло. Рей зажмурилась от невыносимой боли, сама схватилась за его руки, немного их царапая отросшими ногтями, но где-то в подсознании просто молила, чтобы он не передумал. Отчего-то под ключицей, на руках и ребрах, на животе, бедрах, спине словно бы что-то саднило, болело, горело каким-то огнем. А почему — она не понимала. Уже ничего не понимала: стремительно мутнело сознание, сильнее в душе разрастались тернии страха и облегчения, которые так не вязались друг с другом. И уже почти ничего не имело значения. Только что-то внутри бунтовало, отдаваясь рыком ей в уши, но она не понимала, что это. А звон в ушах всё нарастал.

***

— Да проснись ты, тупая, блин, дура! — Рэй получила удар в плечо. В голове пронеслась какая-то быстрая мысль о том, что это, вообще-то, ожидаемо, но с образом Диккенса это не вязалось. Впрочем, ей было плевать, она лишь сильнее зажмурила глаза, утыкаясь в руку, которую всё ещё сжимала. Сам виноват. Она ведь когда-то говорила ему, что не хочет жить, а он взял и разрушил её мечты. Ну и пусть страдает! — Рэйчел, черт тебя дери, вставай, заколебала! И тут в голове щелкнула запоздалая мысль, что голос для доктора был грубоват, да и речь тоже. Остатки сна спали быстро, Гарднер распахнула глаза. Зак, злой и матерящийся, смотрел на неё. А она сидела рядом с ним, на соседнем сидении машины, с силой царапая ногтями его руку, которую обнимала во сне. — Отпусти, — с нажимом повторил парень, хмуря брови из-за всё ещё впивающихся в его кожу ногтей. Но стоило ей немножечко разжать пальцы, как она снова сжала их. Осознание того, что она должна его отпустить — ужасно. Их связывает клятва и она — тот самый последний узелок, завязанный прямо на его шее. Он уже почти полностью принадлежит ей. Только ей. Верно? — Прости, — её голос звучал приторно-сладко, книзу клонилась белокурая голова. Этот сон из головы не выходил. Она отпустила Фостера под его странным взглядом, обнимая себя за плечи, хватая их так же, как доктор во сне… Нет. Он бы точно поступил бы не так. Значит, не воспоминание, просто сон. «— Ты, может быть, и любишь смерть, но не людскую. Ты убиваешь животных и вещи, но не людей, Рэйчел. Даже твое желание собственной смерти — это желание убить куклу, которой ты стала.» И в нем теперь уже не было ни толики правды.