Слова отравленной пустоты

— Хочу убить тебя.

***

— Я не хочу отпускать, — руки начали медленно подрагивать, на ноги давила слабость, и как-то остекленели глаза. Она ведь редко врет ему, он знает, поймет ли, что и это правда? Рэй вот пока плохо понимала. Она всегда жила помешательством. «Хочу быть идеальной. Моя семья должна быть идеальной. Идеал. Идеал. Идеал.», — твердила она себе ночами напролет, потирая саднящие царапины и синяки, которые покрывали почти всё её тело, кроме лица, на котором и слезы уже высохли. Идеальные девочки не плачут. Они умны. Покорны. Покладисты. Они — прекрасные принцессы. «Да… Так и есть» — решила она тогда, лет пять назад, а может и больше. И с того момента она не отпускала этот образ. Она стала образом. Теперь она шагала, гордо подняв голову, быстро, но изящно и тихонько. Держала спину прямо и улыбалась так приторно-сладко, а глаза выражали холодность, как и строгость всегда закрытых поз. Она позволяла людям, врывавшимся в её жизнь знать, что они её недостойны, и она не смотрит на них, как на отбросов, только из вежливости. В новой школе её так и поняли. С первым же шагом её черных туфель на низком каблуке, с первым же их ударом о дощатый пол класса. «Первое впечатление?» — подумали они. Решили расколоть её высокомерную скорлупу. Но принцессы непоколебимы. Тогда они посчитали её просто дурой, но она показывала наилучшие результаты. Принцессы умны. Заносчивая дура — нет, она тиха, поможет, если то нужно, потому что принцессы покладисты. Она не перечет — принцессы покорны. А ведь в детстве она мечтала быть, как принцесса — чтобы все её любили и улыбались ей. Но она стала другой принцессой. Так надо. Она довольна. И может Эдди и знал, что она не такая, может, смог таки её расколоть, но только лишь потому, что в её понимании стал, как принц из сказок. Только лишь… Гарднер в себе это практически никогда не понимала, не думала о себе, не понимала своих же мотивов в стремлении к «идеализации». А все пророчили ей будущее врача. Знали бы они, что она уже. Только вот режет она зазря, операции приводят только к духовному результату. А сейчас всё как-то иначе… Нужны деньги. Отвратный мотив на убийство. Но они нужны, без них никак. И за неё это делает Зак, а она просто тихонечко обтирает кровь с трупов тряпкой, следит, чтобы ничего лишнего не осталось, аккуратно касается жертвы сквозь перчатки. Из-за страха и необходимости. Но ни разу ей не хочется коснуться своей иглы, чтобы вернуть бедным покойникам приличный вид, просто надо. Как когда-то надо было быть идеальной. В силу кучи свободного времени она стала больше думать о себе и своих целях, мотивах. Писала каждое свое письмо глубоко и проникновенно настолько, насколько могла, с единственной целью — показать, что не только они виноваты в этих смертях. Даже историю себя-принцессы она поняла, написала её, оставив мятый лист рядом с трупами матери и её дочки. Противно… И вот она, Рейчел Гарднер, понимала, что убивать никого больше не хочет. Но, ах, как же ошиблась… «— Ты, может быть, и любишь смерть, но не людскую. Ты убиваешь животных и вещи, но не людей, Рэйчел. Даже твое желание собственной смерти — это желание убить куклу, которой ты стала.» Эта фраза из сна не давала покоя. Она считала себя живой. Не куклой. Да и своей смерти она не так сильно хотела… Просто отсутствует смысл жить; всё равно шансов нет. Рэй это понимала, пусть и Фостеру не говорила. Животных трогать не хотелось. Игрушки тоже. Так к чему тогда эти слова? Она ведь сама их сгенерировала где-то в подсознании, но что в них вложила? И вот в тот момент в голове что-то щелкнуло. Она не просто сдуру сказала Заку, что не хочет его отпускать. Нет… — Хочу убить тебя… Зак замолчал. Перестал вырывать руку. Злиться. Не от шока или удивления, нет, скорее, просто вылетел из колеи привычного мировосприятия. Ибо это казалось ему натуральным глюком. Он не думал, что она это скажет, а она для себя наконец решила, как его любит. Любит также, как и всех своих «идеальных» друзей. И он находил в этом её «я убью тебя» себя. Потому что тоже этого хотел. Хотел сделать больно, растоптать, сломать. Хотел увидеть, как она кричит и громко плачет. Для неё он был готов считать не до трех, не до пяти, а до вечности и одновременно до нуля. Они оба такие. Рэй и Зак — больные маньяки, сумасшедшие, безумные убийцы и ещё сотни эпитетов, коими их красиво называли газетные заголовки. И не всегда они врали. Эти двое ведь и правда такими были: очаровательно-больными. Для них убийство — это удовольствие, лучшее искусство для них — чужая смерть. И если Рейчел только недавно осознала это, то Зак это понимал всегда. Он не может жить без этой своей трехсекундной постановки, исход которой всегда предрешен, сценарий которой всегда одинаков. Но в последнее время хочется усложнить задачу: заставить её, только притворяющуюся живой, по-настоящему испугаться. Он часто думает об этом. Долго и непрерывно смотрит, уже видит слезы, текущие по ее щекам, закусывает губу, отворачивается, старается думать о чем-то, но не выходит. Он снова смотрит, снова перед глазами одна и та же картинка. Прекрасное искушение. Она тоже начинает это понимать. Каждого человека от этого всегда отделяют цепи, которые не дают сорваться: закон, мораль, нравственность, воспитание и ещё множество их внутренних цепей. Но у них этого нет. Ничего, кроме одной единственной цепи — самоконтроля. У Зака эта цепь тонкая и хрупкая. Рвётся из раза в раз, всегда, когда начинается отчёт от одного до трех. Но сейчас она натянута до предела, трещит, перекручивается, гремит, но шум её тонет где-то в чернеющей дымке, которая скрывает за собой любые отблески здравого смысла. Эта дымка — инстинкты и желания, которые затмевают всё. Жажда чужой боли, слез, криков — всего того, что пережил он сам. У Рэйчел так же, только цепь прочнее. Была. Сейчас она также могла подолгу смотреть своими все ещё мёртвыми глазами на Зака, смотреть и думать, и тогда в пустой синеве её глаз начинали плясать бесовские огоньки. Она понимала его, с каждым днем понимание все росло. Вместе с желанием. А она просто подумает, нахмурится и напишет об этом в очередной записке: «Мы делаем больно людям, ломаем их, убиваем, только лишь оттого, что с нами поступали точно так же. И точно так же никто нам не помог.» А потом она подпишет свое имя в уголке и уберёт записку в карман, пока они с Заком снова не убьют кого-нибудь. И в этом вся их искусственная жизнь. Искусственная потому, что они уже были убиты. И об этом она напишет чуть позже, снова доставая лист из кармана. — Пф, ладно, нам пора… Я не хочу больше торчать здесь, — Гарднер резко подорвалась, отчего в глазах помутнело, а голова закружилась. Затошнило и, выйдя из машины, она была счастлива, что вдыхает прохладный воздух, прямо как живой человек. Здесь, в окружении высоких и тонких деревьев, они проспали весь день, пережидая, пока погаснет палящее солнце. Дорога назад была долгой, но она того стоила: хотя бы ради того, чтобы снова ощутить холодный ветер и отдаться в объятья пушистых еловых ветвей. Послышался громкий хлопок, привычная ругань и раздраженное бурчание, вроде, что-то о том, что теперь у Зака болит рука, но Рэй пропускала это мимо ушей. Было плевать на всё, даже на то, что хотелось есть, пить и много чего еще. «Умереть наконец, к примеру.», — едко добавила она, еле справляясь с неожиданно накатившим раздражением. Всё бесило, болела спина из-за того, что нигде, кроме как на заднем сидении машины, она не спала. Снова хлопок двери. Она поняла, что сейчас они уедут отсюда, снова будут наблюдать за тем, как проплывают пустынные равнины, леса, города и мелкие поселения мимо них. И так день за днем, пока они не увидят до боли знакомую потертую вывеску, где красовалось название города. Их города. Их дома. — Заедем перекусить? — Фостер нахмурился, заводя машину, пока Рэйчел села на привычное переднее сиденье и потянулась к бардачку за мятой картой. — Нет, сейчас это может быть опасно. Так что… Не стоит, — Гарднер устало развернула шуршащий лист, скорее, не от постоянных недосыпов, а от сконфуженности, с деланной медлительностью. Она не хотела этого говорить, но сказала. Сама не понимала отчего, но это осознание словно рвало изнутри, царапало своими когтями, сжимало, перекручивало и ломало ребра.

«Я убью тебя.» «Я люблю тебя.»

— Тебе всегда опасно. Я голодный. — Тебе не стоит заедать стресс. Это вредно. — Ой, да пошла ты. Его бесили эти перепалки. Она сама не заметила, как стала грубо отвечать, а он только хмыкал на это. Потому что он заметил. Почти с самого начала он понял — она не просто без эмоций. Нет, они были всегда, просто глубоко, под этой её дебильной чешуйчатой скорлупой. Прикидывалась принцессой, но в итоге выходила галимая рыба. Так он думал, поэтому иногда, развлекаясь, бесил её. А потом она его возненавидела и это стало ненужно. Сама, как бомба, взрывалась. Слабо, но проявляла себя. И от этих тонких, но сильнее, чем только можно представить, проявлений эмоций ему сносило крышу. Поздней ночью, когда она что-то тихо шептала, а потом бледной рукой указывала на одинокого человека, когда сама брала его за руку и четко говорила, чтобы он держал себя в руках, он сильнее сжимал рукоятку косы. Потому что это тихое «не глупи» она говорила с нажимом, расстановкой, без малейшей дрожи в голосе или своей почти постоянной хрипотцы. Нет, только с гневом, бушевавшим где-то под коркой. А потом она добавляла: «снова».

«Я убью тебя.» «Я люблю тебя.»

</i> Она ведь знает, что он реагирует на эмоции, что они для него «красный флаг», на который он всегда реагирует без сил сдержаться. Поэтому-то говорила так эмоционально лишь глубоко внутри, но всё-таки пусто. Зажигала, хотя, скорее всего, об этом и не подозревала. Думала, что он не замечает того, насколько она каждый раз напряжена и зла на него за постоянные проблемы. А ему от этого только сильнее хотелось злить её. И позже, когда он убирал косу, пряча под горку каких-то набитых ненужным барахлом сумок, под которыми уже лежали бесполезные лопаты, так, для вида, он жалел. Каждый гребаный раз жалел, что не может убить её прямо сейчас. Потому что этот её холодный взгляд, в пропасти которого уже взрывались вулканы, его заводил. Она совершенно другая. Ему уже осточертели люди, которые плачут и кричат, которые молят о пощаде, что-то говорят о том, что их ждут дети, на которых Фостеру было глубоко срать. Они бесили. А она другая. Нет ни капли страха, может, нет и счастья, но другие, темные, больные эмоции окружали её. Боль, помешательство, сумасшествие, которые она так хорошо прятала в себе, он видел так, словно бы она выставляла это напоказ. И вот это сочетание стало спичкой, упавшей в море бензина. — Нам в любом случае нужно на заправку, так что попридержи свое остроумие. Если нормально поесть не хочешь, мы тебе газетку купим, бумагу пожуешь. Рэйчел на это только хмыкнула и глубоко вздохнула, утыкаясь в карту. Украдкой улыбнулась. Её веселило, когда Зак говорил так — с притворной заботливостью, как-то неосознанно корча раздражение, но совсем абсурдное, отчего становилось смешно. А потом хмыкал и умолкал, она тоже молчала. Такое часто бывало; они в принципе не шибко много общались, даже несмотря на то, что кроме друг друга у них никого не было. Вскоре машина тронулась, полетели за окнами деревья и пустыри, смешиваясь в какой-то балаган то зеленых, то выжженных красок. Точно так же смешались и цифры, наименования месяцев… Почти наступил февраль, а над головами нещадно палило солнце, но уже вскоре они должны уехать от этой жары. В окружении пушистых елей и дождя.