Слова отравленной пустоты

Гарднер заправила под шапку выбившуюся прядь светлых волос. Честно говоря, она не понимала, почему не обрезала их или не покрасила. Просто не хотелось. А вот брови и ресницы она красила вполне активно, хлопая темными из-за линз глазами. Зак на это только закатывал глаза, потому что она всё делала слишком долго, как он считал. — Я пошла, — коротко сообщила девочка, кидая тушь и карандаш на сиденье и выходя из машины. Зак не выходил. Сидел, прикрыв лицо шляпой, такой дурацкой, какие часто носят всякие фермеры. Рэй думала, что с нагромождением вещей на крыше машины, лопат и других огородных принадлежностей, это вполне вязалось. Заправить машину, купить еду, воду и газировку Фостеру, расплатиться… Всё это было как день сурка — однообразно до невозможности. Да даже то, как она напряженно закусывала губу, уже в сотый раз думая о нехватке денег, было постоянным. Поэтому-то она, даже не думая, быстро взяла в магазинчике при заправке крекеры, шоколадку, чипсы… Она даже не думала, что берет и наедятся ли они, она просто хотела уйти побыстрее. Конечно, жаль, что тут нет какой-то кафешки, так бы она могла купить что-то нормальное; от такой еды уже тошнило. От всего тошнило.

***

— Почти ничего не осталось. — Вижу, — Зак хмыкнул, наблюдая за тем, как Рэй напряженно сжимает в руках пару купюр, смотря куда-то в пол. Она думает. Шумно выдохнула, подняла голову, уставившись в окно. Они стояли уже какое-то время на одном месте, один из обычных темных переулков, где можно кого-то найти. А Гарднер уже нашла. Мимо проходили разные люди, но одна девушка заинтересовала ее сильнее других. Со стариков или пьяниц много не возьмешь, с подростков тоже, но она выглядела красиво и явно шла на какой-то праздник или подобное мероприятие. Конечно, в таких случаях люди могут и не брать с собой деньги, разве что на такси, но это было не важно. Сидеть тут и дальше было невыносимо. — Она, — девочка кивнула, — но не спеши, — с этими словами она вышла, скрываясь в тускловатом свете переулков. Обойти негде, ну и черт с ним. Быстро, чтобы обогнать эту девушку, она пошла вперед. Рэйчел не думала о том, кто её жертвы, не думала о том, что будет с их семьями. Почему она должна думать об этом, если о ней никто не подумал? Даже Бог равнодушно закрыл на это глаза… Тряхнув головой, Гарднер остановилась. Повернувшись на пятке, уставилась в лицо женщины, стоя так, что та не могла пройти дальше. Нужно было оттянуть время, пока Зак не достанет свою косу и… — Скажите, — начала она ровным голосом, тихо, но твердо, — у вас есть семья? — На самом деле Рэйчел было плевать. — Н-нет, ну, — женщина явно не ожидала подобного поворота событий, так что замялась, начиная нервно перебирать ремешок сумки в руках. — Мама и папа, сестра… Почему вы спрашиваете? Кто вы? — Вот удивление и прошло. Сменилось такой же твердостью, но в нем слышался испуг, в отличие от холодного и равнодушного тона Рэй. — Просто так. Знаете, мою семью убил мой похититель. Мне было больно. Вам было бы больно? — девочка чуть поправила шапку, нарочито выпуская из-под неё свои светлые прядки, отдававшие золотом в желтоватом свете уличных огней. — Ну конечно, что за бред вы… — Она неожиданно замолчала, кажется, знает, — несете… — Шаг назад, ещё шаг. Хочет уйти. Гарднер сняла шапку, ероша волосы рукой, прикрывая голубые, сейчас без линз глаза. — А если бы умерли вы, то было бы больно вашей семье? Отвечайте, — это приказ. Женщина поняла, но колени дрожали, а на глаза уже, кажется, наворачивались слезы. Похоже, в этих краях новости создали Заку и Рэй неплохую репутацию. — Д-да, — она заикалась, нервно перебирая пальцами и теперь уже обнимая себя за плечи. Дрожащий голос эхом отдавался по пустой улице, пусть она и говорила тихо. Хорошо, что не кричала. Понимала, что нет смысла, а может просто страх сковал? — Здорово, — Рэйчел улыбнулась, — мои родители бы наплевали. Как вас зовут? — Блондинка достала из сумки уже исписанный листок вместе с ручкой. Смотрела внимательно на эту женщину. Волосы черные, завитые, примерно до лопаток, глаза темные, красивые, сережки… Такая обычная. Сейчас она ничем от других не отличалась: плакала, осознавая, что это конец. — Я… И больше ничего. Звук ломающихся от резкого и сильного удара в спину костей, кровь и то, как она падает на асфальт, сдавленный хрип, падение тела… Для Зака это как музыка. Тихая, но оглушающая. Она лучше оркестров, лучше громких гитар, лучше грома барабанов или виртуозной скрипки. Этот момент, когда сердце пропускает последний удар… Он изумителен. И, о боже, этот вид… Боль отражается не только в глазах, нет, она в позе, в ломаных движениях, в напрягшихся пальцах, которые в момент расслабляются, она проходит волной, будоражит, распаляя. Но Гарднер даже не моргнула при виде этой картины. Лишь равнодушно смотрела прямо в глаза, в которых угас любой огонь, смотрела, пока они не скрылись под пеленой волос, пока она головой не впечаталась в холодный асфальт. А стоило этому произойти, как быстро пошла вперед, переступила через так некрасиво легшую руку, наступила на ворот куртки и подол платья, обошла ноги. Остановилась только тогда, когда уже стояла вплотную к Заку, держа его за объемную, теперь уже испачканную свежей кровью толстовку. — Почему ты не можешь просто свернуть шею? — Фостер улыбался, тяжело дышал из-за тяжести косы и силы удара, но улыбался. А Рэй ничего не выражала, только эта прелестная, выжигающая всё злоба горела в глазах. Больше в них не было страха, как раньше, не было смятения, отвращения, ничего, кроме этого родного ему гнева. Сколько раз она сама так же завороженно смотрела на то, как он кричит, на то, как раздражение кипит в крови? Он знал, что она перенимает, учится. Так вот, научилась. И от этого удовольствие от подобных моментов усиливалось — приз аж двойной. — Тогда я многое потеряю. — Ты в любом случае много теряешь, — конечно, он знал, что кровь сложно отстирать или скрыть, так что покупать новую одежду нужно было часто, так ещё и бинты… Это самое сложное — все словно бы нарочно белые, на всех всё так ярко видно, вот же ж… Но об этом думать она уже устала, просто резко отпустила толстовку, уже не притягивая парня к себе, а отталкивая. Нужно было побыстрее уйти. Но повернувшись, она застыла. Что она видит? Теперь уже совершенно безобразное тело, с торчащей из спины косой, которую за рукоятку все еще сжимала сильная забинтованная рука. Она это видела уже слишком часто. Но шагнула вперед, теперь уже медленно и осторожно. Достала перчатки из сумки, нахмурилась от досады — зря она наступила на её одежду. Вздохнула. Теперь всё снова входило в привычный цикл: на скорую руку привести тело в порядок, избавится от случайно оставленных следов, положить записку куда-нибудь, куда только захочется, забрать с собой кошелек… Вся её жизнь даже после побега из родного города напоминала день сурка. А то, что в голове оставалось всё меньше адекватных мыслей — не спасало.

***

— Закки, — шепот Рэй заставил Фостера открыть глаза. Уже вставало солнце на горизонте, из маленького городка они уехали также быстро, как и приехали. Сейчас они были посреди какого-то желтоватого из-за засухи поля, вместе сидели на заднем сиденье машины, пытались уснуть, чтобы потом снова возобновить эту, кажется, бесконечную дорогу. — Всё-таки хочешь, чтобы я сворачивал шеи? — Зак раздраженно глянул на неё, под шеями подразумевая явно конкретную. Рэйчел сглотнула. — Хочу. — Да пошла ты, — он отвесил короткий подзатыльник девчонке, а она сжала его толстовку. Снова, но уже без злобы или агрессии, нет, от бессилия. Она уже переставала понимать, что вообще происходит. Она всегда жила циклично, но когда сбежала, то ей показалось, что вот сейчас, когда она отпустила прошлое, она сможет измениться, стать другой, живой, счастливой. Она верила, что выбралась из западни, но провалилась в ещё более глубокую. И поэтому сейчас так жгуче хотелось плакать, но нет, больше она не плачет. Она ведь таки изменилась, умерла, ожила, но уже твёрдой, окаменевшей, пусть внутри и билось так гулко сердце. И его сердце так же гулко билось. Ему тоже было больно. Они оба просто прятали всё это под оболочками злобы, равнодушия, но души бьются в смятении, тонет в темноте разум. Они запутались, давно потерялись, потому что у жизни нет карты, в отличие от дорог. И оба понимали, что могут даже не завершить этот путь, какими бы отчаянными ни были их попытки. — Пойду, — согласилась девочка, говоря сипло, чуть с хрипотцой. — Но только если ты пойдешь. Так и правда было. Зависима. Всегда от кого-то зависима: семья, друг, идеалы, он. Она никогда не могла быть сама по себе. Думала, что, будучи с ним, она научится; не может же так привязаться к тому, кого ненавидит, а в итоге… Зак дернулся, резко выпрямляясь. Мимо пронеслась машина, освящая на пару секунд всё светом своих фар. Рэйчел тоже выпрямилась, отстраняясь от Зака. Этот свет заставил тусклые волосы обрести яркость, переливами золота, Зак любовался этим по-своему. Она любовалась тем, как это золото отражается в его глазах. Они разные. До невозможности, но одинаковые, до безумия. Их общего безумия.

***

«Второго февраля Маргарет Мэри была найдена мертвой около своего дома, смерть наступила вследствие нанесения сильного удара острым тяжелым предметом. Вся лишняя кровь была вычищена, а раны выборочно зашиты. Полиция причисляет это убийство Заку и Рэйчел Гарднер, также известной, как Рэй. На это указывает и записка, найденная в сумке у жертвы. В ней преступники просят зачитать её: «Выслушайте. Мы убиваем, потому что убили нас. Мы делаем больно людям, ломаем их, убиваем, только лишь оттого, что с нами поступали точно так же. И точно так же никто нам не помог. Сейчас мы уже не живы, просто искусственные подделки. Всё, что у нас есть — цели. И мы идем к ним, даже если и это будет последнее, что мы сделаем в своей жизни. Нас убили веселья ради, мы убиваем ради мечт и целей. Так почему мы хуже? Рэй.»

***

И вот так изо дня в день. Она включает радио, слушает это, выключает. Читает в газетах, иногда видит урывками в новостях. Почему-то отчаянно хотелось за собой наблюдать. И она даже не думала о том, что сейчас за ними наблюдают города, штаты, страны, люди. Зак же бесился от этого, но молчал. Понимал, что отобрал у неё все, так что не возражал. Терпел. — Закки, — снова повторила она в предрассветной темноте своим тихим шепотом. Опять. Прямо как сутки назад. И прямо как тогда же своими пальцами сжимала его толстовку, впиваясь в неё ногтями, под которыми застыла чья то кровь. Зак промолчал. Его неимоверно бесило это прозвище, она знала, еще когда его не знала усвоила это, так что называла так только чтобы позлить. Но в чем дело сейчас? Неясно, отчего он был в смятении. Ему казалось, что он сходит с ума, казалось, что сходит с ума и она. Они оба так думали. — Я… Не ощущаю, — она тяжело, рвано вздохнула, утыкаясь носом в его плечо. Вдыхала этот отвратительный запах крови, который пропитал всю их жизнь. И сейчас он был как хорошие мамины духи, как запах цветущих кустарников у школы, как запах чая или какао дома у Эдди. Он просто был родным. — Что не ощущаешь? — Фостер открыл глаза, с непониманием и раздражением смотря на эту полубезумную девчонку. Он не мог осознать, потому что даже сейчас он чувствовал всё остро, резко, так явно. Чувствовал даже то, как бьется сердце в её груди. Она не ответила. Отстранилась, отпуская, забрала волосы пальцами куда-то назад, пусть через пару секунд они снова опали на её бледную кожу, пряча красивое лицо. Вздохнула так тяжело… Содрогнулась, отчего лик исказила гримаса боли. И Рэйчел Гарднер снова повернулась к нему, снова прильнула, встала коленками на сидении машины, чтобы смотреть этому человеку прямо в глаза. Один карий, другой янтарный, но оба выражали интерес, непонимание, неясную тревогу. Мягко, почти невесомо, она положила руки ему на щеки, взглядом пробежалась по ткани белых бинтов, которые тут и там были измазаны кровью, запекшейся, высохшей, больше не яркой. Чем-то похоже в этом своем свойстве не неё — Рэйчел. — Ничего не ощущаю. Но… Я не могу так. Я… Я не верю, что жива. Я не уверена, что вообще существую, потому что не чувствую. Жалость. Боль. Сострадание. Радость. Страх. Ничего, — нагнулась чуть ниже, прикрыв глаза. Хотела чувствовать. Сил ни на что не было. — Есть только пустота. Она невыносима. Айзек думал что-то сказать, но так и не сказал. В один миг забыл все слова разом, когда она, рыбешка, его поцеловала. И тут же снова с силой сжала свои пальцы, сдирая бинты, царапая и так уже покрытую шрамами кожу. Вся сжалась так, словно бы ей стало больно. Словно бы эта боль настолько сильная, что её почти убивает. — Я ничего не чувствую, — и снова, так отчаянно она поцеловала его. Даже не особо зная, как правильно, не зная, поможет ли это испытать что-то. Просто других вариантов она больше не видела. Убивала. Грабила. Пытала. Делала больно. Делали больно ей. И сначала это давало хоть что-то, какие-то эмоции, но сейчас любое из чувств было остаточным, тусклым, неощутимым. Она их не осознавала. Казалось, что каждая смерть забирала от неё по кусочку, каждая новая миля, которую они преодолели забирала то, чем она дышит. Свободой. Хрупкой и хрустальной. А Фостер так ничего и не понял. Подался, хмурясь, думая о чем-то смутно и блекло. Усталость и шок, а может что-то другое стерли робость. Он целовал в ответ. Не ощущал ни боли, ни страха. Не было отвращения. Только это странное желание так же что-то ощутить. Ведь при слове «любовь» обоих сковывали судороги страха и боли. Потом — истеричного смеха. Их любовь — смерть. Они убивают, потому что любят. Их уничтожили те, кто любил их, поэтому они стали такими же. И вот сейчас они пытались это изменить. Понять для себя что-то новое. Ощутить доселе неизвестное. Рэйчел хотела, потому что умирала от пустоты. Зак, потому что хотел её заполнить. Он злил её, выводил из себя, раздражал, делал больно, намеренно ломал, думая, что это поможет. А она от этого умирала все больше. Толчки не давали ей сил. Она была мягкой, нежной, пусть и холодной. Поэтому надеялась, что так сможет пробудить себя. Шумно выдохнула. Тяжело. Ей было тяжело. Сложно видеть это изумление в его глазах, ощущать собственное сердце камнем. А сейчас ещё и стало больно. Так остро. «Я не живая» — роилось в голове. «Я уже мертва». Всё это раз за разом. Все потому, что её огонек, который согревал холодное тело и кровь — Эдди, был мертв. И она считала, что ничего её больше не зажжет. Ни за что. Все ведь знают, что после долгого холода нельзя резко обдавать себя жаром, потому что кожу что-то начнет больно щипать, пальцы сведет, ты не сможешь ими шевелить. И сейчас было что-то то же самое. Определенно похожее. Ну какая же… Глупая. Глупая Рэй. Это невыносимо. Для обоих.