Ироничная метафора

Осомацу вернулся домой поздно. Поздно по меркам обычных людей. Для безработного человека час ночи – только начало веселья. Сидя у края обрыва, он видел только две вещи. Обеспокоенное, отчаянное лицо брата и момент, когда его тело расшиблось об край плоского камня. Переломилось пополам, расхлестав кровь по гладкой поверхности, которую сразу подхватили волны. Даже через пятнадцать минут то место, куда упал Карамацу, было обрамлено розовой пеной. Хруст и мокрый удар всё ещё мерещились ему. Осомацу тошнило. Его руки побелели, сжимая землю, трава оставляла зелёные следы на коже. Он думал, что успеет. Он даже успел схватить его за пальцы. Почему он стоял, когда знал, что это случится? Потому что верил, что Карамацу не сделает это. Он доверял ему, и доверие было взаимно. Но это был не Карамацу, да? Это случайность. Случайность, которую он мог предотвратить, побежав к нему немного пораньше. На секунды две. Одну. Просто. Побежав. Раньше. Но он этого не сделал. Не сделал, потому что признал бы тогда, что всё потеряно. Побежав, он бы подтвердил намерение Карамацу убить себя. Побежав, он бы полностью осознал, что он, что они сделали с Карамацу. Осомацу нашёл отброшенные очки, смотрел в чёрные пластиковые линзы, и видел в них своё лицо. Такое же напуганное, как было у Карамацу. Осомацу видел его вместо себя. Бледного и готового заплакать. Боже, тогда это было всего лишь несколько минут назад. Несколько минут назад он ещё был живым. Слёзы тихо капали на очки, пока Осомацу не прижал их к груди и повалился набок, сжимая мёртвой хваткой и рыдая во весь голос. Здесь его бы не услышали. А если б и услышали, то ему было бы всё равно. Ему всё равно, что подумают братья, когда, придя домой, он надевает толстовку Карамацу, берёт гитару и садится на подоконник. Все внизу смотрят телевизор и неизвестно, когда пойдут спать. На его тихое «Я дома» не обратили внимание. Лёгкий ветер дует в спину, заставляя запах Карамацу доносится от толстовки до носа Осомацу. Пахнет сигаретами. И одеколоном. Запах настоящего мужчины. Осомацу немного улыбается, хотя не хочет. Он ничего не хочет, но от этого ему почему-то смешно. Прислоняя висок к стене, он бессмысленно перебирает струны – играть на гитаре умел только Карамацу. Осомацу берёт с пола очки и надевает их. Как можно ночью в них ходить? В комнате без света всё кажется одной сплошной чёрной бездной. Осомацу вспоминает какую-то мелодию, которую иногда играл Карамацу. Все его песни записаны в тетради. Старший бы взял её, но не знает, что делать с этими непонятными аккордами, поэтому просто напевает мотив и пытается попадать в такт струнами. Шум снизу становится ближе – все идут спать. Он не двигается с места, когда дверь отодвигается, не перестаёт играть, когда все переодеваются в пижамы. - Карамацу, ты не видел Осомацу? Он с утра ушёл и не вернулся. – застёгивая пуговицы, спрашивает Чоромацу. Осомацу молчит. - Карамацу? – в ответ старший Мацуно лишь продолжает дёргать струны. - Дерьмомацу, ты оглох от своей ужасной музыки? Тебе вопрос задали. – раздражённо говорит Ичимацу, садясь на футон. Гитара стихла. Спустя несколько секунд он опять пытается достучаться до брата: - Эй! - Я не Карамацу. – Осомацу снимает очки и так же раздражённо смотрит на Ичимацу. - Осомацу!? Почему ты в одежде Карамацу? – кричит Джюшимацу, подскакивая на месте. - Где в таком случае второй по старшинству идиот? – интересуется Тодомацу, втыкая в телефон зарядку. Все выжидающе смотрят на него, пока он думает, что сказать. Осомацу без понятия, что делать. Нет, он знает, но как? Радует только то, что он больше не заплачет. - Поздравляю, нас теперь пятеро. – Тодомацу на это хихикнул, и Осомацу захотелось его ударить. - Хочешь сказать, что Карамацу нашёл работу и съехал? Да это скорее я сделаю, если вы продолжите вести себя, как дети, и пытаться нас разыграть переодеванием. Тодомацу ложится, за ним следует Чоромацу, неодобрительно качая головой. - В следующий раз скажите мне, я тоже хочу. – улыбаясь, зевает Джюшимацу и елозит на месте, устраиваясь удобнее. Ичимацу просто отворачивается. - Вы даже не задумываетесь о том, какие вы говнюки. – в полную тишину говорит Осомацу, не двигаясь с места. Чоромацу поднимается на локтях: - Во-первых, ты тоже говнюк. Во-вторых, если бы ты сказал всё, как есть, может, мы бы и отреагировали. Если не будешь ложиться, то выключи свет на выходе. - Хочешь, как есть? – Осомацу немигающим взглядом буравит лицо брата, которому становится не по себе, но он кивает. - А так и есть. Всё, нас теперь пятеро, и шестерняшками мы больше никогда не будем. Теперь понятно? – Чоромацу испуганно смотрит на него и качает головой. - Ничего мне не понятно. Где Карамацу? - Кормит рыб. - Осомацу! - Что? Так и есть, всё так есть. – он проводит пальцами по струнам, в попытке сопроводить свои словами чем-нибудь грустным, или даже весёлым, но выходит только несколько несвязных звуков. - Х-хватит чушь молоть. Скажи, где он. – Ичимацу сел, не встречаясь взглядом с братом и смотря на колени. - Неужели тебе не понятно, Ичимацу? Уж ты-то понимаешь, какая это чушь. – почти плюёт в сторону брата Осомацу. Как ему мерзко. Как ему противно, ведь именно Ичимацу, который сейчас, вздрогнув от его слов, прячет лицо в коленях, оказался большой частью того, что произошло. Того, что не должно было произойти. Все молчат, пока Чоромацу не осмеливается озвучить мысль, что тяжёлой тучей окутала их головы: - Карамацу… Умер? - В яблочко, Дрочемацу. – как он зол. На них. На себя. На Карамацу. – И не просто умер. Он хотел спрыгнуть с обрыва. Никто не смеет его перебивать, но Осомацу ждёт этого. Неужели им не интересно? Тодомацу, сидя недвижно, чтобы не пролить слёзы, спрашивает: - Но почему? У него же всё было нормально, почему вдруг- Он не договаривает, потому что на вдохе давится слезами и закрывает лицо. - Ты сказал, что «он хотел». Значит, не спрыгнул. – всё ещё в неверии говорит Чоромацу. Джюшимацу, сведя брови, но не переставая улыбаться, яростно кивает. - Ты прав, не спрыгнул. Просто упал, потому что не повезло, представляешь? Упал и разбился. - Откуда ты знаешь!? Почему так спокойно говоришь об этом!? – кричит Тодомацу, даже не пытаясь вытирать слёзы. Если бы он знал, как неспокойно Осомацу себя чувствует. - Я был с ним. Я видел, как он падает, но ничего не сделал. – поражаясь самому себе и своей внешней умиротворённости, ровно говорит Осомацу. – Он просил избавиться от всех его вещей, а потом, рыдая, как детсадовец, говорил, что не хочет умирать. Знаете, какими были его последние слова? «Ненавижу». – произносит легко и на подъёме, как будто сам не верит своим словам. И он действительно много над ними не думал. Вдруг в груди снова щекотно, и он снова чувствует тепло на щеках. А думал, что больше не может плакать. Осомацу шмыгает носом и продолжает, но уже подрагивающим голосом. – Я не думаю, что ему бы хотелось, чтобы вы об этом знали. Но мне кажется, что он солгал. Нет, я знаю, что это ложь. Даже после того, что мы сделали, он не смог заставить себя ненавидеть нас. – снова останавливается, чтобы протереть глаза синим рукавом. – Думаю, будучи дерьмовым старшим братом, я снова поступлю неправильно. Мы не будем выкидывать его вещи. Ни одна, слышите? Ни одна нитка, ни одна бумажка, которая принадлежала Карамацу, не покинет этот дом. Все его вещи будут лежать на своих местах до конца наших дней и напоминать о том, что мы сделали. Напоминать о том, какие мы… Кто мы есть и навсегда останемся, потому что то, что случилось, уже не исправить. – закончив говорить, Осомацу встаёт и подходит к шкафу. Полка Карамацу самая верхняя. Под тихие всхлипы он осматривает её, в поисках тетради со стихами или аккордами, пока не натыкается взглядом на незнакомую книжку. «Русалочка». Что-то такое было, в детстве мама им читала, кажется. Перелистывая книгу, Осомацу смотрит на последние страницы:

«— и нож дрогнул в руках у русалочки. Ещё минута — и она бросила его в волны, которые покраснели, точно окрасились кровью, в том месте, где он упал. Ещё раз посмотрела она на принца полуугасшим взором, бросилась с корабля в море и почувствовала, как тело её расплывается пеной. Над морем поднялось солнце; лучи его любовно согревали мертвенно-холодную морскую пену, и русалочка не чувствовала смерти: она видела ясное солнце и каких-то прозрачных, чудных созданий, сотнями реявших над ней».

Он не сдерживает довольно громкий всхлип. Теперь он понимает, почему именно обрыв, почему именно море. Карамацу боялся смерти, а то, как умерла Русалочка, дало ему надежду на спокойствие. Джюшимацу не отрывает голову от уже сырой подушки, которая заглушает его рыдания, и Ичимацу вжимается в себя сильнее, пытаясь закрыться от внешнего мира. -Господи, мы такие уроды. – говорит Осомацу, передавая книгу в дрожащие руки Чоромацу. - Как ты узнал, что он будет там? – тихо спрашивает Тодомацу, придвигаясь ближе, чтобы тоже посмотреть на книгу. - Думаю, он один не смог бы это сделать, поэтому попросил придти. – Мацуно находит глазами свою красную толстовку, в которой всё ещё лежит мятый лист бумаги. Осомацу берёт тетрадь с аккордами и садится на диван, положив рядом гитару. Открыв её на первой странице, он с удивлением видит объяснение всего, что ему так непонятно. Улыбаясь, он читает и спокойно перебирает струны. К четырём утра у него получается играть первую песню. И как же рассказать родителям?