unsaved.

«герой ли я?» спрашивает в очередной раз самого себя лёша, когда вновь почему-то видит звёзды на дне бутылки, но та после предательски выскользает из-под ослабевших пальцев. он выцветшими глазами смотрит, как она катится с глухим звуком куда-то под стол. сидит, осмысливает что-то, а после машинально тянется ко второй. никто. потерялся и забылся в цветочно-травяном удушающем запахе. необратимо. стекло бьётся, оставляя после себя звон комет, разрезающих тонкую ткань космоса. осколки выцарапывают на коже очертания созвездий. ведь саша — светлый мальчик, хранящий в себе собственное лето с бирюзово-голубым морем и шелестом насыщенно-зелёных листьев. в его волосах будто путаются солнечные лучи и жёлтые-жёлтые одуванчики. поэтому лёша всё ещё отчаянно надеется на свой космос. где-то над сашиным летом, пусть там уже и занято место другой. потому что лёше по-странному приятно, когда «white horse» мягко греет внутренности, а тепло, исходящее от искрящегося долгополова, согревает почти поломанную и какую-то даже неправильную душу. они вдвоём выходят с самым торжественным видом на самой убогой станции метро, а свет фонарей разводами расползается перед глазами — лёша счастлив. по-пьяному, но счастья без пьянства и не существует же, верно? у саши щёки красные-красные, волосы растрёпаны как у ребёнка и улыбка почти детская, не скажешь, что парню за двадцать, да тот только шутит ярко, что лёша, наверно, ослеп давно. в ушах всё ещё чуть больно отдаются аплодисменты, которые наполняли зал час-полтора назад, а квашонкин уже успел напиться, дабы отпраздновать, что хоть в этот раз всё не пошло по пизде, и непонятно, как в это празднование ввязался долгополов. но потом стало всё равно. они идут вдоль улиц, проходят несколько одиноких дворов, прежде чем последние сиреневые брызги заката окончательно растворяются в тёмном небе. бессмысленные разговоры ни о чём тянулись друг за другом цветными нитями, переплетаясь и завязываясь в узлы. гласные кое-как успевали за согласными, лёша в последний момент улавливал смысл сказанного, а саша всё смеялся. над чем именно — квашонкин уже забыл. слова прокуренные, брошенные между собой просто так. они оба почему-то улыбались. всё в тот момент было настолько непонятным, но при этом поверхностным, что лёша, сам того не заметя, стал путаться в этой беспорядочности. всё гудело, свист проезжающих мимо машин стрелами пронзал голову, пробивая череп, где шумные шестерёнки ебучих мыслей переламывали его в белоснежную пыль. лёгкие будто затопило виски. ему почти охуенно. кончики пальцев покалывало от желания что-нибудь разбить. губам уже больно от таких долгих и искренних улыбок, скоро они напросто порвутся, залив рот противно-металлического вкуса кровью, но плевать. хочется усыпать асфальт стеклянной крошкой, разбить ебанное окно, коснуться чего-то, пока ты ощущаешь своё тело, этот до пиздеца хрупкий сосуд, так, как никогда не ощущал. почувствовать вкус свободы на кончике языка. хочется «когда лёха пьяный, он засасывает всех» ебашить так, как никогда прежде не ебашил. всё живое словно обходит их стороной, оставляет в клетке бетонных грязных стен, а им не впервой же. каждый мерзостный развод на кафеле, бутылка дешёвого энергетика, брошенная мимо урны, почти голые ветки бесцветных деревьев — всё это настолько привычно, что никто даже не замечает созданной вокруг них клетки, названной «комфортом». лёше страшно думать о таком. в животе словно тысяча тараканов царапают стенки желудка своими лапками, лёгкие сдавливает колючая проволока. с каждой секундой всё сложнее осознавать, дышишь ли ты. каждый шаг ведёт в бесконечное болото. паника. надвигающася беспощадно и неожиданно, ломающая пальцы, путающая паутину вен, а в конце концов просто разрывающая их одним ослепительно-алым салютом. толпа на улице становится всё реже. ему кажется, что он и саша — здесь единственные настоящие люди. — лёх, всё нормально? — неожиданно для мужчины останавливается саша, когда его последние восемь фраз остались без ответа. его глаза двумя голубыми пятнами размазываются перед взглядом. дрожь в руках медленно перетекает в попытку просто взяться за собственное горло и быстро покончить с этим. но лёша стоит. пустыми глазами глядит на парня перед собой, не моргая. слова не сразу ложатся на язык. скорее, просто выжигаются на нём. — всё окей, — пиздишь, лёша, пиздишь. — так что ты думаешь? сначала не ясно, что долгополов имеет в виду: действительно спрашивает что-то или просто проверяет на ебанутость. может, это вышло бы прочитать в голубых пятнах, что всё сильнее и сильнее размазываются, но снова пьяным хуй что прочитаешь, да, лёша? «ненавидеть себя нормально» — круто. очень круто, — он еле поднимает руку, держащую бутылку, чтобы сделать ещё один глоток. морщится, давит рвотный позыв и снова отпивает. — ты не слушал меня, — блять. отчаянносмело допив всё оставшееся, лёша отбрасывает совсем пустой «white horse». — есть такое. саша вздыхает. устало засовывает покрасневшие от холодного воздуха руки в карманы и пытается выдавить какую-никакую, но улыбку. хочет смириться с хуйнёй, что вот он, лёха, такой вот человек. бухает, любит иногда удачно шутить и сашку, только вот последний об этом не знает. да и лёша сам пока не очень в курсе. всё равно неприятно. — пошли просто домой. на таких словах можно осознать, что ты проебался, но квашонкин даже не успевает ответить. — я провожу тебя. потом к майе зайду. хорошо? майя. прикольно. имя почти незнакомой девушки оседает на грязном асфальте россыпью розовых блёсток — так приторно-влюблённо, что лёша сблюёт прямо сейчас. майя. нихуя не прикольно. ну и ладно. хуй с ним. пусть засунет себе поглубже в жопу это имя какой-то очередной сладкой девочки, потому что лёше поебать. ебись оно конём, пока в его внутренностях всё наполнено ссаным виски, что даже лёгкие лопнули, оставив висящие окровавленные ошмётки на рёбрах своеобразной гирляндой. — без проблем. полосы неизвестных домов тянулись непривычно долго. хотелось заглянуть в каждое окно, но свет за стеклом растекался бесформенными кляксами. они шли молча, ведь всё обсуждаемое обсуждено, а все шутки давно пересмеяны. саша с бьющим в жопе детством нетрезво старался не наступать на линии между плиточками, пока лёша всё прокручивал имя той девчонки в голове, словно это какая-то нескончаемая карусель, где его так же нескончаемо укачивает. у парадной совершенная тишина. чувствуя вновь медленно проползающую от локтей к кистям дрожь, квашонкин понимает — он совсем не хочет возвращаться в это безмолвие, где лишь секундами бьются его несуществующие галактики. — ладно, я пойду. пока, лёх. они смотрят друг на друга полторы секунды, а после пожимают руки. лёша тихо надеется, что в этом незначительном касании саша заметит эту дрожь, которая мгновениями уничтожает его, но нет — не заметил. долгополов, ты не фрик. ты слепой долбаёб. но саша ушёл к майе. улица остаётся за тяжёлой железной дверью. он физически ощущает густую темноту подъезда, тягуче растворяется в ней, будто она отрывает поочерёдно каждую клетку. чёрный пачкается в цветных пятнах. он не может понять, закрыты ли его глаза, потому что ничего не меняется. перед взглядом шипящими змеями расползается шум, который лёша ещё в детстве иногда видел на экране старого потрёпанного телевизора. рот тут же наполняется отвратительной смесью алкоголя и желчи. его рвёт прямо в подъезде. всё это становится до крайности невыносимым и неправильным. квартира его даже не встречает каким-либо уютом. лёша заваливается в неё и сразу, спотыкаясь на непослушных ногах, бежит в ванную. от включённого света больно глазам. отражение в зеркале не имеет очертаний, но этого хватает, чтобы понять весь пиздец ситуации. он думает, что надо хоть когда-нибудь помыть грёбанное зеркало. и в квартире убраться. и в жизни своей тоже. лёша сплёвывает в раковину, ещё раз пусто глядит на мешки под глазами. включает воду и случайно замечает, как поток воды утягивает в слив маленький цветочек ромашки. он с некой паникой, разбитой по радужкам, смотрит, как размокший цветок уползает в слив. думаетдумаетдумает. и дышать невозможно. вода наполнила раковину. несколько капель беззвучно упали на грязный кафель. пиздец. мысли путались, рой пчёл, находящийся в голове, лихорадочно бился в черепе, раздалбливая его, мешая мозг в кашу, а лёша не двинулся даже. вдохи-выдохи короткие и частые, почти неощутимые. в тот момент, когда он сказал насквозь пробитое ложью «без проблем», проблема всё ещё была. разворачивалась самая настоящая, блять, трагедия.