Сироп от кашля

У них впереди один за другим концерты, и Джебом отчаянно не знает как справиться со всем этим. Он кашляет в Бангкоке, едва не задыхается в Чикаго за сценой и пачкает свой белый костюм в Гонконге, потому что из-за кашля его сильно рвёт смесью лапши и лепестков. Морщится, методично собирает всю эту мерзость салфетками, пока нуна в ужасе отглаживает запасные брюки, и убеждает окружающих, что всё в норме, просто переел. А в затылок ему укоризненно смотрит Джинён. Он раз за разом напоминает, что нужно как-то пересечься с Никкуном, нужно больше информации, нужно лечиться. Но не выходит: у них очень плотное расписание, они колесят по всему миру, а на репетициях к JYP Nation занимаются в разных залах и видятся мельком в перерывах. К августу приступы учащаются, и Джебом становится совсем дерганым. Он не расстается с упаковками влажных салфеток, пачками обезболивающих и продолжает не спать в гостиной под кондиционером. Джинён с Джексоном крутятся вокруг него как наседки, а он рычит нервно в ответ, вызывая у всех только еще большее беспокойство. Джебом всё понимает, он знает, что так нельзя, знает, что это грубо и начинает оставаться ночевать в тренировочном центре, пытаясь оградить людей от себя самого и своих больных эмоций. Диваны там совсем не подходят для сна, тем более для таких нездоровых людей как он, поэтому растягивается прямо на голом полу, подложив под голову подушку. Утром Джебом просыпается рывком и первое мгновение не может понять, что его разбудило. Он сонно трёт глаза, пытаясь хоть что-то увидеть из-за яркого света. В дверях танцзала, в котором заснул на этот раз, стоит растрепанный Никкун. Тот в нелепой позе застывает в проходе, включив свет — явно не рассчитывал найти тут кого-то. Джебом кряхтит и пытается привести себя в вертикальное положение, хочет поздороваться, но вместо приветствия из него вырывается только кашель. Легкие горят, и Джебому снова кажется, что сейчас они выпрыгнут из него прямо под ноги на начищенный до блеска паркет. Внутри всё зудит и чешется, очень-очень больно, он бьёт себя по груди, надеясь, что эта дрянь так выйдет быстрее. Никкун, совсем как Джинён, подбегает и бьёт ему по спине ладонью до тех пор, пока вязкий комок с отвратительным хлюпом не вылетает, пачкая подставленные ладони. Джебом тяжело дышит и складывается пополам, утыкаясь взмокшим лбом в колени. Слышит, как Никкун закрывает дверь комнаты, а потом возвращается к нему и кладет руку на плечо. — Только не говори мне, ради всего святого, что это то, о чем я думаю. Джебом молча смотрит на него снизу вверх, а потом понуро кивает. Никкун начинает непонятно ругаться на смеси английского и корейского. Джебом даже разбирает пару тайских особо заковыристых выражений — Бэм Бэм как-то научил — и уже хочет прервать этот поток брани, как дверь открывается еще раз, и в проёме показывается неприлично кудрявый Чансон со стаканчиками кофе. Джебом быстро обтирает руки о спортивные штаны, кланяется и суетливо кидает свои вещи в сумку, собираясь уходить. Никкун цепляет его за локоть уже перед самым выходом: — Надо поговорить. Джебом кивает еще раз, соглашаясь, и уходит по коридору в кафетерий, стаптывая задники так и не надетых до конца кед. До самого их семейного концерта Джебом чувствует себя удивительно хорошо. Веселится вместе со всеми на репетициях, предлагает новые интересные идеи и с огромным удовольствием ходит на вечерние посиделки в кафе около тренировочного центра. Никкун всё занят то тут, то там, а Джебом не торопится назначать встречу. По правде, ему страшно, стыдно и совсем не хочется еще раз кому-то жаловаться. А еще он глупо верит и искренне надеется, что всё пройдёт само, как сезонная простуда или досадно разбитая коленка. Конечно, не проходит. Его скручивает сразу после выхода на бис на их первом семейном концерте в этом году. Джексон находит его забившимся в угол рядом с туалетом, до которого Джебом так и не успел дойти. Утирает рот и смотрит несчастно на то, как Джексон открывает для него свою бутылку с остатками воды. Тот присаживается рядом с ним на корточки и ждёт, пока Джебом допьёт, потом подставляет плечо и помогает подняться. — Больно? Джебом смаргивает слёзы и хрипит: — Нормально. Джексон скептически хмыкает и поудобнее перехватывает его через спину. Совсем как после их первого концерта в Сеуле, когда Джебом ни сидеть не мог, ни стоять без боли. Наверное, Джексон и теперь думает, что дело в травме. — Будешь так напрягаться — помрёшь. Что мы без тебя делать будем? Джебому непонятно отчего становится смешно, и он по-дурацки хихикает. Джексон поворачивается к нему и говорит возмущенно: — Вы посмотрите, он еще и ржёт. Я о нём забочусь, ночей не сплю… Он бубнит что-то еще всю дорогу до самой машины, но Джебом его не слышит. Он думает о том, что, возможно, и правда может умереть. На парковке ребята играют в камень-ножницы-бумага, выбирая, чем будут ужинать. Джексон издалека начинает им орать, что так нечестно, почему они их не подождали, и что он не хочет есть рамён, если снова выиграет Марк. Они уже почти рассаживаются по местам, как с другой стороны к ним несётся Никкун в красной майке с Микки Маусом. Бэм Бэм машет ему из соседней машины, но тот даже не смотрит в ту сторону. — Так, я забираю вашего лидера на этот вечер, — Никкун тяжело дышит, а потом расплывается в солнечной улыбке, — будем пить до потери сознания! Джебом таращится на него, не зная что сказать: они никогда не были особенно близки и, наверное, для всех сейчас это звучит дико. Он тянется открыть дверь, но чувствует, как Джексон вцепляется в него двумя руками, улёгшись на ноги сидящего между ними Джинёна. — Ну уж нет! — капризно и по-девчачьи дует губы, — Мы уже собрались есть пиццу все вместе. Менеджер с переднего сидения напоминает, что завтра рано утром у них репетиция, но Джебом понимает, если не сейчас — они с Никкуном так и не поговорят. — Всё нормально, мы давно договорились, — он выходит из машины, оставляя Джексона фальшиво вопить из открытой двери “Нет, вернись!”, обещает менеджеру, что приедет на такси не позже трех и идёт послушным осликом за Никкуном. Они едут в уютный ресторан тайской кухни на Хондэ “Amazing Non Khai”, где Никкун быстро договаривается о виповской комнате. Джебом морщится, но ничего не говорит, он нервничает перед разговором и незаметно вытирает влажные ладони о джинсы под столом. Никкун заказывает им тайское пиво “Singha”, которое, по его словам, везут напрямую с завода в Бангкоке. Джебому нет дела до пива, он смотрит на раздражающе счастливого Микки Мауса перед ним и молча жуёт что-то очень острое и слишком солёное. Никкун подталкивает ему ближе стакан с пивом и говорит: — Пей. Разговор у нас будет долгий. Джебом смотрит, как по запотевшему золоту стекают капли, и поднимает на Никкуна взгляд: — Хён, как это вылечить? Тот отпивает немного из своего стакана и хмыкает: — Я смотрю, ты не из тех, кто ходит вокруг да около. Что узнал сам? Не хочу пересказывать тебе то, что ты и так уже знаешь. Джебом вздыхает, пачкает нос в пивной пене и быстро пересказывает Никкуну статью из интернета. В глубине души он надеется, что тот сейчас рассмеётся над ним, скажет, что это всё полнейшая ерунда, даст название таблеток или посоветует какую-то специальную диету, и они разойдутся. Вместо этого Никкун вытирает салфеткой рот от соуса, откидывается на спинку зелёного кресла и произносит: — Так оно и есть. — Но это же физиологически невозможно! — отчаянно повторяет за Джинёном Джебом, — как это вообще можно объяснить и понять с медицинской точки зрения? Бред полнейший! — Остынь, — Никкун тянется к своему стакану и рисует на запотевшем стекле смайлик, — если тебе так это важно, я дам тебе контакты человека, который объяснит все эти тонкости лучше меня. Но ты можешь сильно сэкономить своё и чужое время, если признаешься ей. И, что очень важно, подкрепишь признание поцелуем. Агентство, конечно, такое не одобряет, но тут дело жизни и смерти, и не смотри так на меня, это всё правда, Джебом. По-другому это не лечится. Никогда и ничем. Джебом не может это принять. Его мир логичен и понятен, в нём нет места сказочным болезням, которые лечат поцелуем любви. На него накатывает волна отчаяния. К тому же... — Есть одно обстоятельство, хён, — Джебом махом допивает своё пиво и морщится от горечи на языке, — я не влюблён. Мне некому признаваться. Совсем. — Не понял, — Никкун смотрит на него недоумённо с другого конца стола, — это так не работает, Джебом. — Но это так! — Я не требую от тебя, чтобы ты говорил мне, кто она, просто… — Никого нет, хён! Ты слышишь меня? — Джебом повышает голос и раздражённо кидает вилку на стол. Она глухо звякает, задев край тарелки, и пачкает цветастую скатерть красным соусом. В образовавшийся тишине Джебому становится стыдно и неловко, он торопится извиниться: — Никкун-хён, прости, я не должен был… Вот же идиот. — Нормально-нормально, ты напуган, я понимаю, — он жмёт на кнопку вызова, и спустя пять минут им приносят еще по запотевшему бокалу и тарелку снеков. — Чушь полнейшая… — Джебом устало растирает лицо ладонями, размазывая остатки макияжа, — если это работает не так, то как? Каким образом болезнь “запускается”? И не говори, что от стрелы купидона или чего-то еще такого же мифического и несуществующего, иначе у меня мозг расплавится. — Гормоны. Никкун жует что-то хрустящее, и Джебом не сразу понимает его: — Э? Гормоны? — Угу. Мне объясняли всё это очень давно, даже не проси описать точнее, я просто не вспомню, — Никкун отпивает немного и продолжает, — если кратко, то механизм запускается сразу после того, как в организме происходит всплеск определенных гормонов в определённом количестве и пропорциях относительно друг друга. По сути, любовь — это активность гормонов в организме и всё. Что мы испытываем, когда влюбляемся? Эйфорию, лёгкость, в то же время стеснение и страх, волнение. За всё это отвечают самые разные гормоны. И вот когда их уровень достигает нужной концентрации в крови, то “Ханахаки” активируется. Джебом чешет нос и тоже тянется к блюду с закусками. Он задумчиво грызёт анчоус и думает, что, наверное, сходит с ума. — Но я не влюблён, — повторяет Джебом, — система дала сбой? — А знаешь ли ты, что такое любовь вообще, Джебом? — Никкун пристально смотрит и скрещивает руки на груди, — Ты был влюблён раньше? Ты так молод, не удивлюсь, что… — Я знаю, что значит любить! — Джебом вспыхивает как спичка, — это… это когда ждешь встречи, это теплота внутри от одного взгляда, это постоянное желание быть рядом, страх остаться одному и бесконечные звонки, жажда близости и нестерпимая боль от расставания. Не знаю, зачем всё это говорю… Мне сделали очень больно в прошлом, хён, и я не готов открыть сердце кому-то еще. Как вообще можно не понять, что влюблён? Это же абсурд. Никкун начинает сдавленно хихикать, пытается скрыть это, но Джебом всё равно замечает и смертельно обижается. — Ты такой забавный, когда напиваешься. — Но я не пьян! — Да, я понял: ты не влюблён и не пьян, — он поднимает руки в защитном жесте, — сколько тебе было, когда, как ты наивно думаешь, был влюблён? Четырнадцать? Пятнадцать? — Это было за год до дебюта, — бубнит Джебом, — мне было семнадцать, ей — двадцать, и она, как сказал Джинён, высосала из меня всю душу за те полгода, что мы были вместе. Они молчат немного, а потом Никкун снова начинает смеяться: — Боль, страдания… Расскажу парням — обхохочутся. Джебом краснеет от смущения. Обида и злость моментально заполняют сознание, ослепляя. Он резко поднимается и собирается уйти, чтобы не терпеть такое унижение, но, видимо, и правда выпил лишнего, потому что комната покачивается, а вместе с ней качается и жизнерадостный Микки на майке. — Ладно, извини, — Никкун сцепляет руки в замок перед собой, — сядь на место. Пожалуйста. Джебом опускается на стул мешком. Он чувствует себя разбитым и несчастным. Больным. — Я не испытываю эйфории, хён. Никакого волнения, томления и что там дальше по списку. Правда. Последние пять лет мне некогда смотреть на девушек. Веришь? Единственная женщина, которую я обнимаю и целую — это моя мама, — глаза Джебома ужасно щиплет, он чувствует, что сейчас позорно расплачется, и запрокидывает голову, чтобы сдержать слёзы, — и даже её вижу раз в полгода в лучшем случае. Видимо, мне придётся просто умереть от этой дряни. Джебом шмыгает носом и утирается кулаком, растирая тени с глаз до самых висков. Судорожные неконтролируемые всхлипы превращаются в кашель. Его всего трясёт в припадке, он всё пытается вдохнуть и откашлять застрявшую внутри него мерзость, но только давится своими слезами. Никкун быстро поднимается со своего места и аккуратно бьёт его по спине: — Ну-ну, Джебом, ты же так задохнешься, давай, дыши. И Джебом, прокашлявшись, дышит. Смотрит опухшими глазами на лепестки на поверхности салфетки и ненавидит мир, в котором это всё возможно. Никкун заказывает им травяной чай и, когда девушка уходит, спрашивает: — Ты знаешь, какими цветами кашляешь? — Да какая разница? — Джебом пытается привести своё лицо в порядок, но в итоге просто достает из сумки солнечные очки и маску. — Не скажи, — говорит Никкун, — внутри тебя лепестки любимого цветка объекта твоих душевных, в данном случае, телесных страданий, — он молчит недолго, и произносит куда-то в пустоту, — а Тиффани любила розовые розы. Я их просто ненавидел тогда... Да и сейчас ненавижу, по правде. Им приносят заказ, и они молча разливают по чашкам ароматный чай. Джебом смотрит на одинокую чаинку в своей чашке и тяжело вздыхает: — И почему это происходит именно со мной… — Это судьба, — Никкун улыбается пришедшему сообщению на телефон, поднимает глаза и добавляет, — Мактуб. Джебом морщится: — Это что, Коэльо? — Читал? — Угу, редкостная дрянь… — Эй! — Никкун возмущен без меры, — Это мой любимый автор! И книга отличная, ты просто еще не дорос до неё. — Хён, что мне делать? Я определённо не влюблён, — тут Никкун корчит сомневающееся выражение лица, — и совершенно точно болен. — Я рассказал тебе всё, что знал сам. А если ты, как утверждаешь, досадное исключение из правила, то, наверное, всё же имеет смысл сходить к человеку, который помог мне. Но не затягивай с этим. Мне потребовалось чуть больше года, чтобы решиться. — Так долго? — Джебом даже раскрывает рот от удивления. Он болеет всего несколько месяцев, но уже замучен до смерти, а тут целый год! — Не удивляйся, — Никкун тепло улыбается, — я был юн и глуп и очень боялся. Не отказа Тиффани, нет, а то, какой урон может понести наша группа из-за скандала, если всё всплывёт на поверхность. Если бы не Уён, то, наверное, так бы и умер. — И что, каково это — быть влюбленным? — Как писал Дуглас Кеннеди: “Восхитительно до тошноты”. Они смотрят друг на друга с разных концов стола, а потом начинают пьяно истерично смеяться над дурацкой шуткой. Успокоившись, Джебом кое о чем вспоминает и не может не спросить. — Я помню, как Уён-хён на тебя кричал. Но, это значит, что он тоже знает. Или… или это он тебя заразил? — Нет, — Никкун активно машет руками, — нет, Уён тут не причём. Я так и не знаю, где мог заразиться. А сам Уён переболел еще в средней школе, кажется. — Я думал, что это редкое явление раз информации нет никакой толком. А тут каждый второй, выходит, болеет, — у Джебома в голове это не укладывается, и он сыпет самыми логичными, по его мнению, вопросами, — почему же так мало информации об этом? Почему никто не придумал до сих пор лекарство? Почему… Дверь в их приватную комнату вновь открывается — им приносят счёт — и Джебом замолкает на середине фразы. Никкун расплачивается за них двоих, говорит что-то о праве старшего, а потом смотрит на время. — Ого, как поздно, — он начинает быстро собираться, — Я дам тебе контакты человека, а ты сам решишь — пользоваться ими или нет. Его зовут Хэн Чжу, ему уже много лет, и официально он работает как мастер акупунктуры. Так что проблем никаких не будет с тем, чтобы объяснить менеджеру, куда ты едешь. Доктор Хэн Чжу много лет изучает “Ханахаки” и помогает людям на разных концах света. Сам он родом из Китая, но долгое время жил в США, Японии, теперь вот сюда перебрался. У него какая-то там степень по медицине и психологии, разбирается в цветах, и, кажется, под разными именами выпускал сборники сказок… На все руки мастер, в общем. Позвони ему, скажи, что от Уёна, он сразу поймёт в чём дело. Никкун вызывает им обоим такси, и они едут в полной тишине до самого общежития. Уже на месте Джебом робко произносит: — Спасибо, хён, — низко кланяется, — и прости, пожалуйста, за мою несдержанность. — Эй, Джебома, — Никкун выглядывает из-за двери машины и широко искренне улыбается, — будь увереннее в себе и не бойся навредить группе. Ты отличный лидер и друг, все поймут. Уверен, ты прекрасно знаешь, в кого влюблён, но, почему-то, отказываешься в этом признаться даже себе. Прекрати бояться, от этого действительно зависит твоя жизнь. А если тебя не будет, то GOT7 тоже прекратят своё существование, не думал об этом? — он захлопывает дверь и кричит уже через открытое окно, — Увидимся!

***

В общежитии тихо — все давно спят — и Джебом тихонько снимает кеды, ищет свободное место, куда бы их пристроить, но, в итоге, так и бросает посреди прихожей. Ему не хочется будить Джексона, так что привычно берёт курс на гостиную и находит там настоящее лежбище сопящих и храпящих под светом убавленного телевизора. Рядом на диване лежит гора коробок от пиццы, а вдоль окна расставлена армия бутылок Колы. Джебом топчется в дверях, не зная, что делать: то ли падать на приготовленный явно для него матрас между Джинёном и Джексоном, то ли идти в любую свободную комнату и никому не мешать. За него решает вовремя проснувшийся Джинён. Он молча хлопает по пустому месту рядом и сдвигается ближе к Югёму, освобождая больше пространства. Джебом аккуратно, чтобы не задеть Джексона, вытягивается на полу. — Эй, хён, удобно? Подушку дать? — Джинён начинает подниматься, но Югём во сне закидывает на него голую ногу, и он так и остаётся лежать придавленным, — Мы ждали тебя пьяным, весёлым и на пару часов раньше. Джебом тихонько фырчит: — И чья это была идея? — Спать всем вместе в гостинной? — Джебом утвердительно моргает, — Угадай. — И чего Джексону не спится спокойно в комнате… — А может мне страшно и одиноко одному? — раздаётся суфлёрским шепотом из-за спины Джебома, заставляя вздрогнуть, — ты же совсем перестал ночевать там. — Вот же чёрт, Джексон! С ума сошёл так пугать?! — Джебом пихает его локтем, а тот охает в темноте, — Кажется, я постарел лет на пять. — А так и не скажешь, — он двигается ближе и кладет подбородок Джебому на плечо, — всё такой же шикарный и сексуальный. Джинён едва слышно смеётся, прикрывшись ладонью, Югём позади него всхрапывает как-то особенно громко и натужно, и они втроём одновременно втягивают голову в плечи. — По-моему, Югём простыл, — Джебом тянется за тонким одеялом в ногах, но Джинён опережает и аккуратно укрывает Югёма и себя, а потом вытаскивает откуда-то из-под подушки пульт от их старенького кондиционера и жмёт красную кнопку. Джебом пытается удобно улечься, но никак не может перестать возиться. Он бы, наверное, остаток ночи так провёл, ворочаясь туда-сюда, но тут Джексон как-то удачно переворачивается, закидывает на него руку, притягивая ближе. И сразу становится как надо. Джебом чувствует себя очень спокойно и защищено, очень на своём месте, и даже храп Югёма не раздражает. Он ду­ма­ет, что сей­час они на­поми­на­ют один боль­шой жи­вой ор­га­низм и чувствует себя частью чего-то многорукого и многоногого, часто шумного и болтливого. Каж­дый из ребят — жиз­ненно не­об­хо­димый ор­ган. Убе­ри од­но­го — и всё пой­дёт пра­хом. Их при­выч­ная жизнь за­кон­чится. Не бу­дет боль­ше по­сиде­лок, спон­танных ноч­ных по­ходов за ра­мёном, не бу­дет ре­пети­ций до ут­ра и дол­гождан­ных кон­цертов. Все­му при­дёт ко­нец. Джебом не хочет быть причиной конца этого всего. Не хочет становиться убийцей. И решает бороться до конца.