Сироп от кашля

— Тебе точно сюда? — менеджер недоверчиво смотрит на яркую безвкусную вывеску “Дикий пион”, — выглядит как дешевый бордель, а не Центр традиционной медицины. Джебом и так нервничал с самого утра, а теперь, глядя на это мигающее красным нечто над дверью, чувствует себя совсем плохо. Они ехали в этот богом забытый закоулок минут сорок, петляя по улицам, о существовании которых Джебом даже не знал. Истратив столько времени своего единственного выходного, он не собирается давать задний ход. — Сюда ходят сонбэ, думаю, всё будет в порядке, — Джебом ставит телефон на беззвучный режим, — они бы так не стали шутить надо мной, — и добавляет после паузы, — наверное. Менеджер смеётся и говорит, что будет ждать его немного дальше по улице, чтобы не загораживать проезд. Джебом выходит, аккуратно прикрыв дверь, машина отъезжает, и он остаётся один на один со своими страхами. Уже перед входом он мнётся, не решаясь нажать на звонок. А вдруг это правда дурацкая шутка? На улице жуткое пекло, и либо его тут сейчас испепелит прямо на крыльце, либо он зайдёт внутрь и будь, что будет. Джебом глубоко вдыхает и жмёт на кнопку вызова. Ему кажется, что проходит вечность, прежде чем по ту сторону раздаются неторопливые шаги. Открывает миловидная девушка, одетая во что-то, напоминающее традиционное китайское платье, она отвешивает ему поклон и молча отходит в сторону, приглашая зайти. Когда дверь с негромким щелчком за ним закрывается, в нос сразу же ударяет сладковатый запах благовоний. Обычно так пахнет в старых буддийских храмах. Ему предлагают переобуться в мягкие тапочки и просят немного подождать. На деле Центр традиционной медицины оказывается уютным небольшим двухэтажным домом. Первый этаж, наверное, несколько лет назад был перестроен и переделан под нужды клиники, а наверху, куда ведёт красивая винтовая лестница, остались жилые комнаты. Джебом ходит взад-вперёд по узкому коридору, разглядывая гербарии на стенах в рамах. Лютики, маргаритки, яркий гибискус, невзрачная хризантема, и еще куча цветов, названия которых он и не знает. Когда, дойдя до конца коридора, Джебом упирается взглядом в ветку полыни под стеклом, рядом с ним тихо скрипит дверь, и из комнаты выходит, видимо, предыдущий клиент. Полный мужчина что-то быстро говорит по-китайски, и постоянно кланяется. Джебом замечает у него на руках следы от игл, а только потом замечает доктора в белом халате по другую сторону прохода. Ему на вид лет 70, у него шикарная борода, как у стариков с иллюстраций к сказкам, а под белым халатом угадывается сухое тонкое тело. Но в целом выглядит он крепким и очень подвижным. — Добрый день, Джебом-ши, простите за ожидание, — говорит доктор с явным китайским акцентом. Он солнечно улыбается, и вокруг его глаз образуются лучики глубоких морщин. И это так заразительно, что Джебом не может не улыбнуться в ответ, а сам думает — наверное, у Джинёна будут такие же в старости. Джебом проходит внутрь кабинета, и его внимание сразу же привлекает огромная библиотека. Он даже рот раскрывает, пытаясь объять необъятное. Полки занимают всю боковую стену. Джебом думает сначала, что всё это профессиональная литература, но потом взгляд его цепляет глянцевые обложки Мураками, потрёпанные томики английских классиков и даже сказки народов мира. Он, забывшись, вытаскивает книги одну за другой, с интересом листает, и только потом соображает, что все они на языке оригинала. — Нравится моя библиотека? Джебом пугается, роняет то, что держал в руках, резко начинает кланяться и хочет извиниться, но доктор прерывает его жестом и просит: — Не дёргайтесь настолько резко, с вашей спиной это совсем не полезно. Не думаю, что вы пришли в норму так быстро после травмы. Джебом, выпрямившись, удивлённо смотрит на него и тут же получает ответ на еще не заданный вопрос: — Ой, бросьте, вы что, действительно думали, я вас не знаю? К тому же, Сюин сказала, что вы от Уёна, а я не настолько древний, чтобы не уметь пользоваться интернетом. — Вообще-то, — Джебом как-то смущается, всё-таки поднимает упавшие книги,, — номер вашего Центра мне дал Никкун-сонбэ. — А! — доктор хлопком соединяет ладони, — Кунни-бой! Замечательный мальчик. Как он? — У него всё хорошо, — мямлит Джебом. Взгляд его всё еще блуждает по комнате: книжные полки, массажный стол, пёстрая икебана у письменного стола, столик с иглами, витрина с безделушками, лайтстик 2pm, мягкое кресло с пледом… Стоп. Взгляд снова возвращается к витрине. За стеклом, вперемешку с нефритовыми денежными жабами и статуэтками Будды, стоят лайтстики DBSK, 2pm, Big Bang и еще кучи разных групп — новых и старых. А полка ниже заставлена музыкальными альбомами. Доктор, проследив его взгляд, улыбается еще шире, проводит рукой по своей белой гладкой бороде и довольно произносит: — Они все подписаны, представляете! Джебом заторможено кивает и думает, что это какой-то бред, а вслух говорит: — Я пришлю вам наш, — спохватывается, — если вы не против, конечно. Доктор Хэн Чжу всплёскивает руками и начинает активно кивать: — И лайтстик, пожалуйста! Нам так и не удалось купить, быстро расхватывают… Агентству нужно лучше о вас заботиться. Ну, что же вы стоите, ложитесь, будем смотреть на вашу спину. Джебом машинально начинает стягивать с себя майку, а потом застывает на месте: — Но я пришёл не насчет спины, может мы… Доктор цепляет на нос очки-половинки, что сразу вызывает ассоциации с Дамблдором. — Я знаю, почему вы здесь. Но зачем отказываться от лечения? А поговорить можно и в процессе. Вам всё равно около сорока минут лежать в виде дикобраза. Джебом не любит иглоукалывание и, если честно, вообще не верит в традиционную медицину. Он надеялся, что они просто поговорят, а потом он уедет с чётким понимаем того, как ему жить. Но доктор активно шумит своими иголками и не даёт ни шанса избежать процедуры. Джебом обречённо вытягивается на массажном столе, подкладывая руки под подбородок. Доктор подкатывает столик с инструментами ближе, они неприятно и опасно позвякивают, и Джебом непроизвольно передергивает плечами, а по рукам сразу ползут колкие мурашки. — Не дергайтесь, пожалуйста, — раздаётся над ним насмешливо, — я еще даже не начал. Он аккуратно трогает его спину, разминая пальцами напряженные мышцы, и недовольно цокает языком, когда нащупывает что-то, что ему не нравится. Надавливает как-то особенно чувствительно, и Джебом ойкает от короткой вспышки боли. — Вы как комок нервов, вам нужно научиться расслабляться, иначе травма никогда не заживёт. — Да ладно, нервный? А я и не заметил… — Это что за сардонический тон, молодой человек, — давит еще раз на тоже место, и Джебом шипит сквозь зубы, впиваясь пальцами в полотно стола. Доктор Хэн Чжу перебирает иглы и звенит какими-то склянками, а потом говорит: — Постарайтесь лежать неподвижно. Процедура может быть немного болезненна, иглы придётся ставить на всю длину, — Джебом трагично вздыхает, глядя на свои запястья, — и не нужно так тяжело вздыхать! В голосе слышна улыбка, и Джебом тоже улыбается. Ему протирают спину чем-то сильно пахучим, а потом чувствует, как в самое основание шеи аккуратно входит холодная игла. Это не больно, но достаточно чувствительно, так что пальцы на ногах непроизвольно поджимаются. — Что вообще такое “Ханахаки”? — пыхтит Джебом. Ему аккуратно вкручивают вторую иглу рядом с первой, и это куда больнее, — Никкун-сонбэ сказал, что всё дело в гормонах и любви. Сказал, что лечение — признание и поцелуй. — Никкун вас не обманул, не двигайтесь, пожалуйста, — он придерживает Джебому голову и аккуратно постукивает по основанию иглы, — по сути своей “Ханахаки” — инфекция и совсем никакого проклятия. Сказку написали уже после того, как люди начали умирать от неразделённой любви в Японии. Упоминания о “Цветочной болезни” были и в Древнем Китае, и у индейцев Южной Америки. Передаётся зараза посредством контакта с жидкостью из пораженного органа — желудок или лёгкие. Всё индивидуально. Где тонко, там и рвётся, как говорится. Джебом морщится, а доктор продолжает: — Инфекция может никак не проявлять себя годами, а носитель не знать о том, что заражен. Некоторые люди так и проживают жизнь, не догадываясь о том, что являются переносчиками. Не всем везёт испытать чувство настоящей любви, и не фырчите так, это правда, — он гремит чем-то вне поля зрения, а потом предупреждает, — сейчас будет больно. И не обманывает. Больно так, что приходится закусить руку, чтобы позорно не пищать. — Запускается механизм болезни только после того, как один за другим в кровь в определенном количестве для каждого человека, выбрасываются, так называемые, гормоны любви, — продолжает после короткой заминки, — сначала повышается дофамин, потом происходит резкое падение серотонина, следом повышается адреналин и так далее. Понимаете, о чем я? — Смутно, — еле выдавливает из себя Джебом, а доктор продолжает шпиговать его иглами и непонятными терминами: — То есть, вы видите цель, пытаетесь завоевать её и тешите себя приятными мыслями, мечтаете, и всё это подкрепляется всплеском дофамина. Но любовь приносит не только удовольствие, а еще также сомнения, страх быть отвергнутым и, как результат, происходит снижение количества серотонина в крови. Наше плохое настроение и тяжелые мысли обусловлены именно этим. Так, вытяните правую руку вдоль тела, пожалуйста, да, отлично. Джебом укладывается щекой на прохладную поверхность стола и продолжает слушать. — Конечно, мы не готовы просто так сдаваться, и к нам на помощь приходит адреналин, который даёт сил бороться. Мы готовы, что называется, горы свернуть. Следом, если носитель достаточно упорен и получает то, что ему нужно — физический контакт — происходит всплеск эндорфинов. Кому-то достаточно просто за руки подержаться, а кто-то достигает нужной концентрации этого гормона только при половом контакте. И тут-то и “просыпается” инфекция. Появляется тот самый эффект “Бабочек в животе”, а потом и первые приступы. Потерпите еще чуть-чуть, осталось буквально пять точек. Джебом кивает и тут же жалеет об этом — иглы двигаются вместе с шеей, и это непередаваемое ощущение. — Лежите смирно, иначе вам пережмёт нерв. — Извините… — Джебом старается глубоко дышать и отвлечься от процедуры, — а как “Ханахаки”, эээ, усыпить обратно? — В 98% случаев всё происходит само собой. Еще до начала кашля или рвоты, люди, что влюблены, рассказывают о своих чувствах, получают согласие или, хотя бы, обещание подумать, что даёт человеку надежду, ощущения счастья, надежности и взаимности. А это всё обеспечивается окситоцином. Он то и “обезвреживает” “Ханахаки”. Доктор прокручивает иглу за иглой, поправляя их положение, а Джебом задаёт вопрос, который его так волнует: — А что насчет лепестков? Откуда они появляются внутри? — Лепестки внутри, но не там, где вы думаете, — доктор улыбается, — вы были у врача, делали обследование, снимки? Джебом едва не кивает, но вовремя спохватывается и говорит вслух: — Да. — Всё чисто, верно? — Угу. — Потому что все цветы у вас вот здесь, — доктор быстро касается пальцем виска Джебома, — это просто один из симптомов. Причем он указывает на то, что вы неприлично затягиваете с развязкой. Я со временем пришёл к выводу, что это должно стимулировать носителя к активным действиям. Организм всегда стремится к самоисцелению и посылает тревожные сигналы. Боль — это своеобразный “Привет” от органа, в котором какие-то неполадки, правильно? А “Ханахаки” о себе заявляет цветами. Если вас интересует, то в медицине это называют сложным термином — эндоскопические галлюцинации. Это такой тип, при котором человек видит объекты, которые находятся внутри него. И, естественно, чувствует их, — он снова постукивает по иглам. А потом произносит, — Я закончил. Лежите сорок минут. — То есть я действительно схожу с ума? — А кто не сходит с ума, когда влюблён? — Но, — выдыхает Джебом сквозь зубы, — я не влюблён. — А вы уверены, что знакомы с этим чувством? — повторяет за Никкуном доктор Хэн Чжу, — Как можно знать, любовь это или нет, если… — Вы не понимаете, — очень невежливо перебивает Джебом, — Дело даже не в том, знаю ли я, что такое любовь или нет. Мы, артисты, находимся практически в изоляции, нас за дверью туалета и то стерегут, — за спиной шуршат колёсики кресла, а потом доктор усаживается так, чтобы его можно было видеть, — Я не имел ни одного, как вы выразились, физического контакта с девушкой последние несколько лет. А если всё то, что вы рассказали мне — правда, то у болезни не было и шанса начать прогрессировать. — А почему вы рассматриваете только девушек? — Э? — Джебом так удивляется, что, забывшись, приподнимается, а потом чертыхается от боли. Иголки, кажется, колят его всего. — Вы что творите! Лягте, пожалуйста! Он опускается обратно и возмущенно восклицает: — Но мне нравятся девушки! Как вы вообще могли… — А что в этом такого? Девушки вам, может, и нравятся, не буду спорить. Но влюбляемся мы не в пол человека, а в его личность, не так ли? Нас влечет запах, улыбка, звук голоса, поступки и привычки. Почему вы исключаете саму возможность. Подсознательно... — Прекратите, пожалуйста, — холодно говорит Джебом, — мне это неприятно. Доктор перед ним хмурится: — Я подозревал, что легко не будет… Ладно, — говорит он сам себе, — а вы узнали лепестки? Знаете, часто мои пациенты даже представления не имеют о том, какой цветок нравится их возлюбленным. Но подсознание, как говорится, может всё. Возможно, вы вскользь когда-то услышали, что человек любит именно этот цветок, а может сами сделали этот вывод, обратив внимание на какую-то деталь — заколку, закладку в книге, запах парфюма, а потом просто выкинули из головы. Но на подкорке эта информация осталась. Давайте попробуем найти. Вдруг случайно знаете барышню, которая без ума именно от этого цветка, и сообразите, что она — источник ваших душевных терзаний? — Не знаю. Это что-то большое и красное, — ему очень стыдно, поэтому он едва может говорить связно, — немного махровое? Я, если честно, совсем не разбираюсь в цветах. — А давайте, пока вы лежите, посмотрим каталог, — доктор отходит к полкам, достаёт увесистый фолиант и быстро возвращается на место, — так, большое, красное, махровое, — он бубнит себе под нос и быстро листает, — смотрите, вот это не подходит? Он раскрывает перед носом Джебома яркий разворот с каким-то огромным уродливым цветком. Внизу подписано, что это георгин. — Нет, не похоже, то, что я вижу более широкое и объёмное. — Гибискус? Джебом даже как-то оскорбляется: — Его бы я узнал. — Тогда листаем дальше. О, хотите расскажу забавную историю? — он быстро перебирает страницу за страницей, — Был у меня пациент, тоже запущенный случай, так его избранница любила полынь, представляете? Всё бы ничего, но у самого парня была на неё ужасная аллергия. Джебом не видит в этом ничего забавного, но все врачи имеют специфическое чувство юмора. — И как он теперь? Жив? — У него всё чудесно. У них. Мальчик очень боялся признаться. Девушка была старше его лет на восемь, понимаете. Моя ученица даже думала, что он раньше умрёт от аллергии, чем от “Ханахаки”. Но всё обошлось. Присылали недавно открытку из Бразилии… Так, я тут подобрал несколько вариантов, — он снова поворачивает каталог, — смотрите вот первый, тут второй, третий и… — Стоп, — говорит Джебом, — покажите второй еще раз, пожалуйста. Перед ним яркий крупный цветок, окруженный пышной изумрудной листвой. Выглядит он очень помпезно и даже как-то по-королевски. На соседней странице зарисованы листья, семена, форма корней и, конечно, лепесток. Широкий, изогнутый, немного неровный по краям. Джебом его точно знает. Слеповато щурится и вслух читает: — Paeonia suffruticosa. Это… Это же пион? — Это не просто пион, — доктор поворачивает каталог к себе, — это пион древовидный. В Китае его называют “Королевским цветком” и считают национальной гордостью. Когда я работал в Китае, то из-за любви народа к этому виду, все случаи заболевания сопровождались как раз лепестками пиона. Думал даже, что это присуще болезни вообще. А после того, как поездил по миру, оказалось, что не прав. Да что таить — я тоже испытываю слабость именно к этому цветку. Но тут, в Корее, это первый случай. Нет в вашем окружении очаровательной большеглазой китаянки, случайно? — Цзыюй? — медленно произносит Джебом, — Но, если честно, я уже даже не помню как она выглядит. — Ах, — восклицает доктор, — прекрасное дитя. Сама как бутон пиона, — он захлопывает каталог и относит его на место, — что, больше никто на ум не приходит? Нет? Ну, ладно, хотя бы теперь мы знаем, что не даёт вам вздохнуть. Джебом терпеливо ждёт, когда закончатся его сорок минут. В любое другое время он бы уже заснул, но сейчас голова пухнет от информации. Мозг лихорадочно перебирает варианты, подкидывает новые и новые “если” и “вдруг”. Что-то он отметает сразу, как полнейший бред, но есть одна идея, которая не даёт ему покоя. — А что, если у меня просто произошёл гормональный сбой? Или… или “Ханахаки” активировалась из-за совсем других переживаний? Апрель и май были очень сложными… Я готовился к туру, был как раз очень целеустремленный, потом получил травму и пребывал в таком ужасном расположении духа, что серотонин точно был ниже плинтуса, затем меня подлечили, а свои первые концерты я определённо провёл на одном адреналине и, — переводит дыхание, — и, конечно, встреча с нашими фанатами заставила эндорфины взлететь до небес. Разве так не может быть? И, в любом случае, почему нельзя больному просто вводить нужную дозу окситоцина и вылечить его? Доктор Хэн Чжу устало трёт переносицу: — Джебом-ши, не нужно думать, что за пятьдесят лет, которые были потрачены мной на изучение “Ханахаки”, я не рассматривал такой вариант. Мы с моим коллегой пробовали искусственно “пробуждать” инфекцию посредством гормонотерапии, и, конечно, пытались остановить её таким же образом. Попортили здоровье большому количеству добровольцев, если быть честным, но результата не получили ни в первом, ни во втором случае. Проводили сеансы акупунктуры, массажа, гипноза… Гипноз, кстати, сработал частично: пациентка перестала видеть лепестки, прошла рвота, но спустя две недели у здоровой, если так можно выразиться в данном случае, девушки случился сердечный приступ. Мы решили, что это слишком высокая цена. А ваше предположение насчёт того, что организм спутал одни чувства с другими и ошибочно запустил механизм, не может быть верным по многим причинам. О, — говорит он внезапно, глядя на часы, — пора вынимать иглы. Доктор подкатывает столик ближе, растирает-разминает сухие жилистые руки и снова начинает делать Джебому больно. Перед тем, как вытащить иглу, он постукивает по ней, прокручивает, и только потом вытягивает, подкрепляя свои действия такими же ранящими словами, убивающими последнюю надежду на лёгкий и быстрый исход событий. Он говорит — только искреннее признание, чувство взаимности, надёжности и защищённости вызовут нужное количество окситоцина и, тем самым, остановят болезнь, а Джебом в это время скулит на кушетке и отказывается верить. Это же абсурд. Так не бывает. Люди встречаются, влюбляются и расстаются. Или не расстаются и живут долго и счастливо. Или не долго. Или не счастливо. Но, в любом случае, они знают того, кого любят или любили. А он, кажется, имеет все шансы умереть от несуществующих чувств к несуществующему человеку. — Ну, вот и всё, — произносит доктор, вытаскивая последнюю иглу, — можете одеваться, и, если вы не против, идёмте выпьем по чашке чая. Всё равно вам нельзя так сразу выходить на улицу, а на сегодня моя работа окончена, — открывает дверь и кричит куда-то в темноту коридора, прежде чем Джебом успевает отказаться, — Сюин, милая, приготовь нам всё к чаю на мансарде! Доктор деловито перекладывает иглы, стягивает перчатки и быстро выходит, что-то бубня себе под нос. Джебом провожает его замученным взглядом и, пыхтя и разминая затёкшие руки, принимает вертикальное положение. Он совсем не хочет чай, не хочет больше говорить, не хочет слышать весь этот бред. Он хочет проснуться и узнать, что последние несколько месяцев были просто страшным сном. Джебом лениво натягивает футболку, путается, просовывая голову в рукав, неловко возится и неаккуратно сползает со стола, содрав кожу над коленкой. Обидно и нелепо. Выйдя в коридор, он снова оказывается в плену разномастных рам с цветами. Целенаправленно двигаясь к выходу, он машинально рассматривает их. Ромашка, роза, вонючий домашний цветок, название которого он не может вспомнить… — Джебом-ши, — раздаётся откуда-то сбоку, — доктор Хэн Чжу ждёт вас на мансарде, идите за мной, пожалуйста, я вас провожу. Джебом вздрагивает, едва не ругаясь вслух, но вовремя одёргивает себя: — Я… я искал туалет, — идиотски врёт, но всё равно ничего больше в голову не приходит, — мне, знаете, пора, наверное… Девушка улыбается одними уголками губ, а глаза её остаются настолько серьёзно-осуждающими, что Джебому становится непомерно стыдно за свою дурацкую попытку бегства. Так что он послушно сначала идёт в сторону, где должен быть туалет, а потом обречённо шаркает по ступенькам в сторону залитой оранжевым светом мансарды. Джебом думает, что там в такую жару будет невыносимо, но окна прикрыты тонкими цветными шторами, а прямо над дверью тихонько гудит кондиционер. Доктор расслабленно сидит в глубоком кресле, листая какой-то журнал, а перед ним на стеклянном столике стоит пузатый глиняный чайник и чайная пара, расписанная ярко-красными пионами. — Заблудились? — он откладывает журнал и жестом предлагает Джебому опуститься в кресло напротив. — Засмотрелся на вашу коллекцию цветов, — почти не врёт Джебом и аккуратно приземляется на своё место. Мягко. Даже слишком. — Все эти рамы, — говорит доктор Хэн Чжу, разливая ароматный чай по чашкам, — напоминания о моих пациентах. Таких как вы. Он прерывается, когда всё также тихо и абсолютно незаметно им приносят блюдо с вкусностями. Джебом откуда-то знает, что это вот всё называют “Димсам-завтрак”. — Сейчас уже не утро, конечно, — продолжает доктор, — но Сюин восхитительно готовит. Не стесняйтесь, угощайтесь, — и первым берёт с одной из пиал вкусно пахнущие чем-то рыбным шарики. Джебом тянется к соседней тарелке и аккуратно вытягивает то, что знает — паровой пирожок. Он широко кусает, и едва не мурчит от того, насколько это вкусно. Жует, сладко зажмурив глаза и слышит: — Вы так аппетитно и хорошо кушаете, ваши родители должны быть спокойны. Джебом разом как-то тушуется и прикрывает рот ладонью. Он пытается быстрее прожевать огромный кусок и чуть не давится. — Ну-ну, простите, не хотел вас смущать, ешьте спокойно. — Извините, — сипит Джебом, проглотив, наконец, — это дурная привычка, от которой так просто не избавиться. Когда мы все были стажерами, у нас было около пятнадцати минут на еду. И, в общем, вот, — заканчивает, смутившись еще больше. — Детская травма, я понял, — говорит доктор и очень канонично, по-китайски, с оглушающим хлюпом отпивает из своей чашки. Немного чая проливается прямо на бороду и светлые брюки и доктор, забавно цокая, начинает спешно обтираться салфеткой: — Вот же растяпа! — Доктор Хэн Чжу, — спрашивает, наконец, Джебом о том, что его волнует, — а сколько… как часто умирают от “Ханахаки”? И как быстро? — Вы обратили внимание на цветы, — Джебом кивает, уткнувшись носом в свою чашку, — но не на рамы. Белые — те пациенты, которым я помог. Чёрные… Думаю, вы понимаете. Он молчит немного, а потом задумчиво произносит: — Знаете, я помню каждого. Каждый цветок, каждую историю. И, можете не верить, но люди умирают от любви куда чаще и быстрее, чем все думают. Они молча пьют чай. Джебому больше не лезет кусок в горло, и он просто держит свою тёплую кружку двумя руками. Всё действительно серьёзно. — А у вас есть друзья? — прерывая вязкую неприятную тишину, внезапно спрашивает доктор, — кто-то, с кем вы особенно близки? — Все мои друзья сейчас служат, — хмыкает Джебом, — да и из-за моей работы, мы уже не настолько близки, как раньше. Не знаю. — Интересно, что вы не назвали кого-то из своих коллег. — Э? Вы имеете в виду ребят из группы? — доктор кивает и снова звучно отпивает. Джебом стоически терпит, пока этот кошмарный звук затихнет, и продолжает: — Я их не воспринимаю как своих друзей, наверное. Скорее, как… Как часть себя? Это куда ближе, чем просто “Друг”. Он ужасно стесняется озвучить то, о чем думал совсем недавно, лёжа между Джинёном и Джексоном, но всё равно говорит, глядя в стену напротив: — Мы словно единый организм. Семь как один, понимаете? — Понимаю, — доктор кивает, тепло улыбаясь, — У каждого своё определение дружбы. Для вас дружба — такая. И это прекрасно. Но, в любом случае, есть кто-то, с кем вы имеете особо тёплые отношения? Кого вы выделяете чуточку больше. — Джинён, — даже не задумываясь отвечает Джебом, — мы с ним вместе бесконечное количество времени, — он смущенно трёт кончик носа, — иногда думаю, что наши могильные камни будут стоять рядом. Я рассказал ему про то, что со мной происходит. И, по правде сказать, благодаря ему мы тут с вами сейчас пьём чай. — О, Джуниор, — протягивает задумчиво доктор, — значит, вы с ним настолько близки, что… — Это вышло случайно, — снова перебивает его Джебом, — я бы и не подумал его нагружать, но он, к сожалению, оказался в нужное время, в нужном месте… И, извините, — неловко улыбается, — он больше не Джуниор. Он Джинён. — Ладно-ладно. Джинён, так Джинён. То есть, у вас всё же не настолько доверительные отношения? Знаете поговорку? Взаимное доверие — основа дружбы. Джебом ёрзает в своём кресле и не совсем понимает, к чему вся эта психотерапия. Ему неприятно признаваться самому себе в этом, но они с Джинёном всё реже проводят вместе время как раньше. Они, несомненно, родственные души, вместе пуд соли съели, о чем может быть речь, но, выбирая между совместным походом в кафе и возможностью просто поспать в комнате, Джебом точно выберет второе. Да и Джинён скорее откажется в пользу книги или просмотра старого фильма у себя в закутке. Хотя раньше они частенько ходили куда-то только вдвоём. Сейчас же компанию Джебому в основном составляет Джексон. Когда тот не летит в свой Китай сломя голову. Он, конечно, невыносим и чересчур энергичен, последние полгода убивает своей гипер-заботой и абсолютным отсутствием понимания личного пространства, но с ним неожиданно хорошо оказалось сидеть в тишине. Просто молчать. Мало кто знает, что за дверями комнаты их солнечный Джексон может мрачно лежать поперёк кровати и делиться вполголоса тем, что накопилось. Джебом даже не уверен, видел ли кто из группы Джексона таким: разбитым, усталым, дико скучающим по матери и ругающим на чем свет стоит всю эту жестокую индустрию со своими бесконечными глупыми “Нельзя”. В такие моменты он как-то по-особенному распахнутый, уязвимый, трагично печальный. Кто-то может подумать, что их вдвоем нельзя оставлять вместе, но Джебом не знает человека, с кем бы ему было насколько же комфортно в последнее время. С Джексоном можно дурачиться и доводить Джинёна до бешенства, можно устроить соревнования в танцзале, а потом валяться прямо на паркете до темноты, шумно выясняя, кто пойдет за водой; можно выпить красного вина в ресторанчике рядом с общагой и до самого утра, до сипящего горла, пьяно говорить обо всём на свете, можно подраться за возможность спать на нижнем ярусе под вентилятором, а потом, толкаясь и пихаясь, лежать на кровати вместе под едва прохладными дуновениями воздуха, так и не уступив друг другу. С Джексоном не стыдно быть собой: можно кривиться от боли, можно просить помощи, можно спрашивать совета и быть уверенным, что не будешь осмеянным. Но и под дулом пистолета Джебом не признается, что, когда Джексон в очередной раз надолго улетает, ужасно беспросветно скучает. — Глядя на ваше лицо сейчас, могу предположить, что у вас произошёл выброс дофамина в кровь, — насмешливо говорит доктор со своего места, — о чём задумались? Джебом, словно очнувшись, дёргается и проливает на себя остатки чая из чашки. — Ох, аккуратнее, — доктор протягивает ему салфетки и шутит, — ну, теперь мне не так обидно сидеть одному с пятнами на брюках. Смотрит, как Джебом суетливо промакивает порезанные на коленках джинсы и снова спрашивает: — Так о чем задумались? Или, точнее будет спросить, о ком? — О друге. — Не о Джинёне? — Не о Джинёне. Доктор многозначительно хмыкает куда-то себе в бороду: — А этот друг, случайно, пионы не предпочитает? Красные. — Понятия не имею, какие цветы он любит, — рассеянно отвечает Джебом, а потом, вынырнув из своих мыслей окончательно, добавляет возмущенно, — кажется, я уже говорил вам, что такие намёки неуместны! — А я ни на что и не намекал, — лукаво улыбается и отставляет чашку, — вы же сами додумали. В вашей голове и мысли нет, что девушка может быть просто другом, да? Ах, юность… Джебом вспыхивает весь разом, сконфуженно сползает в кресле и бурчит: — Извините. — Молодые люди часто путают дружбу и любовь по неопытности, поэтому я и интересуюсь. Возможно, вы просто сами не понимаете, что те чувства, которые испытываете, уже не совсем дружба, — он смотрит на него поверх своих очков-половинок и переплетает пальцы на коленях, — я ни в коем случае не хочу вас скомпрометировать. Моя задача — помочь преодолеть недуг. Но вылечить вас я не могу. Нет в мире ни таблеток, ни сиропа от кашля, которые исцелят вас за неделю. Только вы сами в состоянии это сделать. Джебом хочет извиниться еще раз, но тут его телефон щекотно вибрирует, и он долго возится, вытаскивая его из кармана. Мелодия начинает играть по второму кругу, когда он, наконец, отвечает. На другом конце провода менеджер интересуется, живой он там или не совсем, и долго ли ему еще торчать тут, а то “я не знаю что произойдёт раньше: умру от скуки или от голода”. Джебом тихонько смеётся и просит подождать еще немного, затем отставляет кружку и, вспомнив о традиции, ударяет тремя согнутыми пальцами о столик. Он надеется, что ничего не перепутал. Доктор удивлённо смотрит на него, а потом расплывается в улыбке: — Какой воспитанный. Кто вас обучил “Коутоу”? Джебом торопливо поднимается с кресла и нетерпеливо переминается с ноги на ногу. Ему бы уже идти, а не трепаться, но всё равно отвечает, также улыбаясь: — Это Джексон. Как-то он проводил мне тренинг по чаепитию в Гонконге, — треплет себе чёлку, пытаясь скрыть смущение, — правда я не знаю, откуда вы родом. Но, подумал, раз у нас тут почти что “Димсам-завтрак, то… — Всё в порядке. Это было уместно, и мне очень приятно. Доктор и Сюин провожают его вдвоем. Джебом торопливо завязывает шнурки, стоя перед дверью. Рядом, прямо на полу, лежит ворох рекомендаций по лечению его травмы: массажи, еще восемь сеансов иглоукалывания и какие-то списки мудреных настоев, которые нужно принимать строго по часам. Он точно знает, что не собирается ни на массаж, ни на иглоукалывание, но отказываться было бы совсем неудобно. Так что небрежно мнёт листки и впихивает их куда-то в недра своей сумки, а потом отвешивает вежливый глубокий поклон. Джебом уже почти выходит под палящее солнце, как в голове возникает еще один волнующий его вопрос: — А “Ханахаки”... это навсегда? Я имею в виду, — уточняет он, угадывая непонимание в глазах доктора, — если мне удастся вылечиться в этот раз, а потом, спустя время, я влюблюсь еще раз, так же бывает, то всё начнётся по-новой? — Нет, что вы. Знаете, это как с ветрянкой. Переболеть можно лишь однажды. И желательно, как можно раньше.

***

— Что думаешь? Даже не пытайся убедить меня, что не подслушивала, егоза, я слышал тебя за дверью. Сюин хитро улыбается и с аппетитом доедает то, что осталось на подносе. — Должна же я как-то учиться, дедушка, — она, совсем как доктор, шумно и вкусно отпивает чай из кружки и продолжает, — он симпатичный. Даже очень. Еще в интернете пишут, что он будто бы умный и начитанный. Но судя по тому, что я видела… Ведет себя как полный идиот. — Он ведёт себя соответствующе ситуации, Сюин. Напуган и ужасно смущен. На нём огромный груз ответственности, как он считает, и из-за этого ужасно себя подавляет, ежеминутно контролирует. Дурацкая черта всех коренных жителей этой страны, не дающая им жить по-настоящему счастливо, — доктор выливает остатки чая себе в кружку и наполняет чайник кипятком еще раз, — я думал, что молодое поколение уже переросло это, но не он. Просто комок нервов. — Думаете, он справится? Видели реакцию на предположение, что он мог запасть на парня? Я подумала, он сейчас встанет и выйдет как был — полуголый и в иголках. — “Идиот”, “Запасть”... Сюин, что это за лексика, ты же девушка, — доктор тяжело вздыхает, а Сюин корчит озорную рожицу с другой стороны стола, — Очень темпераментный, ты права. И непомерно консервативный. Либо просто хочет таким казаться, потому что считает это правильным поведением. Ему придётся справиться, какие у него варианты. — “Петля на шее”, например. Чем не вариант? — Сюин натыкается на укоризненный взгляд напротив,и моментально переводит тему, — Это же его друг, да? Интересно даже, насколько это всё затянется. — Заметила? — Сюин запихивает в рот печенье и так активно начинает кивать, что крошки сыпятся прямо на шёлк платья, — Милая, ну что это такое… Выдать бы тебя замуж! Она фырчит с полным ртом, трясёт подол и невнятно говорит: — Я еще не нашла свою истинную любовь. А вот наш пациент точно неровно дышит к своему якобы другу. У него только на лбу написано не было, что он влюблён. — А он утверждает — нет. Упрямый мальчишка. — Говорю же — полный идиот, — Сюин допивает чай и, словно ставя точку в разговоре, со стуком опускает чашку.