Уничтожение
25 августа 2019 г., 11:22
Раньше, до того как Чимин стал по сути сиротой без статуса и громкого имени, слова жалости и беспокойства произносимые в страхе за его состояние, вызывали в принце некоторое чувство превосходство. Он понимал, что вызывает к своей персоне больше внимания, чем к остальным и поэтому, эти слова были ему приятны и не вызывали отторжения. Однако это было тогда, а сейчас фразы на подобии «как вы себя чувствуете», «примите мои соболезнования» и коронное «время лечит» пробуждали в Чимине лютую ненависть и селили в каждой клеточке его тела раздражение, которое, накапливаясь в нем грозилось вырваться в любую минуту и унести вслед за собой несколько особенно надоевших персон, имевших наглость считать, что им предоставлено особое право говорить все эти слова чаще, чем остальным.
Само собой выразить ему свое мнение по поводу его потери стремились все, от простолюдинов, до герцогов и баронов, что потеряв свои земли и статус в той же трагедии, что и принц. Со временем, медленно, но верно эти благородные господа стремились к уровню простых смертных, забывая о своих именах, которые в густых лесах, служивших им домом уже более полугода, ничего не значили. Чимин же, в отличие от всех, оставался все так же высокомерен по отношению к другим людям, а его честолюбие преобразилось в брезгливость, которая граничила с искаженной гордостью и представляла собой не самую лучшую смесь человеческих пороков, нашедших свое пристанище в теле молодого принца. Из-за такого отношения к людям круг его общения сводился лишь к тем, кого он считал «достойными» своего общества.
Вот и сейчас, получив от одного из беженцев коронной фразой по зубам, Чимин выплескивал свое негодование на Намджуна, которого юный принц обнаружил растянувшимся на небольшой полянке в километре от поселения.
— Почему каждый из них так отчаянно хочет проявить ко мне жалость? — Уже второй час к ряду негодовал Чимин, взмахивая руками перед самым лицом солдата. Он, конечно, мог бы потратить это время с большей пользой, например, тренируясь с Юнги, на которого спихнули молодого принца после его полного физического восстановления, но Чимин не был бы собой, если бы исправно, раз или два в неделю не сбегал с адских тренировок, предпочитая мрачной атмосфере, которая, даже по прошествии полугода с их знакомства, окружала Юнги со всех сторон, его более разговорчивого и улыбчивого старшего брата, который всегда был только рад обществу высокомерного юноши.
— Дело не в том, что они хотят тебя пожалеть, а в том, что таким образом они жалеют себя. — Решив все-таки прервать затянувшийся монолог, Намджун поднялся с травы, которая примялась под весом его тела, и протянул руку сидевшему в позе лотоса Чимину, за которую тот, не задумываясь, ухватился, вытягивая себя в вертикальное положение.
За шесть месяцев изнуряющих тренировок с Юнги, хватка некогда хрупкого и изящного принца превратилась в стальной захват, мягкая кожа ладоней несколько огрубела и покрылась мозолями, точно такими же, как и у всех людей, что умели держать в руках меч. Алебастровая кожа оказалась склонной к загару и превратилась в бронзу, которая обтягивала появившиеся мышцы. Блестящие волосы цвета пшеницы отрасли и теперь собирались на затылке в небольшой хвост, а пара прядей, которые все-такие выбивались из него обрамляли лицо, на котором двумя ледяными пустошами выделялись голубые глаза.
— Я не понимаю. — Недовольно выдыхает Чимин, поднимая с земли свой меч и пристегивая его обратно на пояс.
— Ничего страшного, ведь для того, чтобы понять у тебя есть вся жизнь и за это время ты не раз и не два поменяешь свое мнение по поводу их поведения. — В голосе Намджуна проскальзывают насмешливые нотки, которые вызывают в Чимине некоторое недовольство, но он быстро от него отмахивается, надеясь, что его реакция на такой расплывчатый ответ не отразилась на похудевшем, от скудности пищи, лице. — К тому же, если я буду рассказывать тебе о всех вещах, которые ты не понимаешь, то ты никогда не научишься воспринимать и оценивать их самостоятельно, а в нашем жестоком мире уметь распознавать и контролировать свои эмоции и чувства это один из ключей к выживанию.
— А Юнги говорит, что для того, чтобы выжить нужно уметь драться. — Чимин легко усмехается и пожимает плечами, как бы говоря, что без понятия кому именно из вне гласных учителей ему следует верить больше.
— Ну, Юнги в своем роде тоже прав, но ты же видел его лицо, ему никогда не нужно было учиться контролировать свои чувства, он это умел еще до нашего знакомства. — Намджун перепрыгнул через старый ствол поваленного дерева, и сладко потянувшись, разминая затекшие мышцы, подставил лицо солнечным лучам, что пробиваясь сквозь изумрудные листья, рисовали на смуглом лице золотые узоры.
— Да уж, в этом ты точно прав. — Чимин следует примеру Намджуна и, запрокинув голову вверх, из-за чего густой конский хвост забавно запружинил на затылке, устремил свой задумчивый взгляд в пустоту, вспоминая, какого было его удивление, когда от Намджуна он впервые узнал причину столь мрачного характера своего наставника.
Узнав об этом, Чимин долго не мог поверить, что такой человек как Юнги, который словно сторожевой пес охранял Кима от любых опасностей, был когда-то не просто дворянином, а самым настоящим королем. Однако, кроме непомерной гордости, которая за годы странствий, по словам Намджуна, стала только сильнее, в Юнги не было больше никаких качеств, которыми, по мнению Чимиа, должен был обладать король. Поэтому, само собой, он считал, что, как и те дворяне, которые позволяли себе произносить те запретные слова чаще, чем остальные, Юнги потерял свою честь и забыл о своем имени и титуле, которые делали его выше простых смертных и, как не прискорбно, думал про себя Чимин, выше его самого.
Молодой принц не испытывал к Юнги чрезмерного чувства уважения или почитания, хотя тот, несомненно, был силен и его взгляд, парой, даже по спине Чимина разносил табун неконтролируемых мурашек, а кончики пальцев заставлял подрагивать в ощущении животного страха. Правда, это не порождало в нем искреннего восхищения, кое он испытывал к тем людям, которые держали под своим контролем всех жителей лагеря беженцев. К таким людям относился и Намджун, который в глазах этих людей был их королем и никак не меньше. В отличие от старшего Кима, холодного и мрачного Юнги, считали не более чем обычным телохранителем, которому было позволено высказывать свое мнение, но никак не влиять на решения Намджуна.
Правда, Чимин нередко замечал, что и сам Юнги вызывает в людях чувство благоговения и восхищения, исходящее правда лишь от тех самых людей, языка которых не мог понять ни он, ни кто-либо еще, из живущих в лагере. Да и эти иноземцы, не смотря на то, что делили со всеми остальными землю, на которой поселились, не сильно стремились сближаться с окружающими, а потому создали на самом краю поселения свою собственную, обособленную от остальных, но при этом являющуюся их частью, деревеньку, которая подчинялась Юнги и только ему. В глазах Чимина, такое решение было не логичным и даже не безопасным. Ведь, не смотря на то, что все эти иноземцы били под защитой Юнги, а значит, если что случиться, их до последнего будет защищать и Намджун, их было меньше чем остальных, а потому, существовала опасность того, что этих людей, под влиянием злой толпы, которая не согласна с образом их жизни, будет решено бросить на произвол судьбы. Люди, не знавшие их языка, были бы самой легкой добычей для людей Империи и, в конце концов, вымерли бы, как раса под натиском Ашии.
— Знаешь. — Отвлекая принца от мыслей, подал голос Намджун, внимательно следивший за эмоциями, что так стремительно меняли лицо молодого принца. — Даже если он не умеет правильно общаться с людьми и не в силах заставить себя зародить в их головах определенную идею, как истинный король, защищающий свой народ, он всегда был невероятен. Уж поверь мне, ведь я знаю его не первый год и вместе с ним попадал в такие передряги, о каких не может помыслить не одна душа, считающая, что именно я их повелитель. Так что, не делай об этом человеке поспешных выводов, ведь через год или через два, он может открыться для тебя с самой неожиданной своей стороны.
Чимин непонимающе склонил голову, почти соприкасаясь щекой с плечом. Намджун уже давно выучил значение этого жеста, так что знал, какое непонимание и недоверие вызвали его слова в душе высокомерного юноши, не умеющего фильтровать и понимать добрую половину своих чувств и эмоций.
— Чимин, неужели ты мне не доверяешь? — Секунду поразмыслив, в голову Намджуна пришла великолепная идея, к которой он с радостью решил прибегнуть, увидев в этом возможность преподать парню урок. — Раз так, то не хочешь проверить мои слова?
— Как? — С капелькой интереса и зарождающегося азарта поинтересовался парень. Его ледяные глаза на секунду вспыхнули, по радужке пронесся лазурный вихрь, но быстро угас, возвращая его взгляду прежнюю холодность.
— Ну… — Как бы задумавшись, протянул Намджун, почесывая подбородок с отросшей на нем щетиной. Спустя мгновение затянувшегося молчания лесную глушь, куда Джун забрался в надежде побыть наедине со своими мыслями, разорвал звук щелчка. — Проследи за ним!
Восторженно воскликнул Намджун повторно разрывая мирную жизнь леса, и спугивая с веток деревьев, которые опоясывала густая крона, пару тройку птиц. Они, взметнувшись ввысь, стремительно пронеслись над их головами и, с силой взмахнув широкими крыльями, поднялись над самыми верхушками своих жилищ, улетая в голубую даль.
Проследив за их удаляющимися силуэтами, Чимин опять обратил свой взгляд на весело улыбающегося Намджуна, который, видимо, будучи в восторге от предложенной им идеей пребывал в самом лучшем своем настроении.
— И как ты себе это представляешь? — Немного недоверчиво поглядывая на своего старшего друга, осведомился Чимин, вновь склоняя голову к плечу. — Что-то я сильно сомневаюсь, что он не заметит меня с его то навыками и сверх настороженностью.
— На счет этого, можешь не волноваться, я раскрою тебе один секрет. — Старший поманил молодого принца к себе, приказывая тем самым подойти к нему как можно ближе и, склонившись к его уху, зашептал, рассказывая парню о способе, который поможет ему безнаказанно следить за Юнги столько, сколько тому захочется.
Спустя пару часов, Чимин, уже на практике применял данный Намджуном совет и, стоя за деревом со стороны слепого пятна Юнги, наблюдал за тем, как он прогуливался в толпе чужеземцев и здоровался с каждым из них. С некоторыми, этот человек, из которого было невозможно вытянуть хоть слово, даже заводил долгий и не понятный для Чимина разговор. В таком гуле различных голосов, в который превращались незнакомые слова, он все никак не мог выловить знакомый низкий и хрипловатый тембр, да и стоял он на приличном расстоянии от Юнги, так что с его стороны было бы глупо даже стараться. Однако ближе подойти он просто не мог, иначе, по словам Намджуна его бы сразу обнаружили, и затея не увенчалась бы успехом.
— Ну и зачем я это делаю? — Спрашивал сам себя Чимин следя за Юнги, который уже второй, а то и третий час к ряду любезно беседовал со своими людьми. Наверное, он бы сдался уже через пару минут, если бы вдруг, на всегда настороженного и агрессивного Юнги, который ни раз и ни два перекидывал через себя Чимина, имеющего неосторожность подойти к нему со спины, не налетела целая свора мальчишек и девчонок. По мнению Чимина самому старшему из всей этой группы, состоящей из шестнадцати человек, было не больше семнадцать, а самый младший сидел за спиной у девчушки лет пятнадцати и выглядел как минимум года на три, если не меньше.
Однако самым большим потрясением для Чимина стало то, что налетев на него, вся эта свора наперебой, пытаясь, перекричать друг друга, называла его папа. Конечно, Чимин не мог быть до конца уверен, что ему не показалось, однако такие слова, как мама и папа, отчего-то, почти на всех языках в мире имели одинаковую эмоциональную окраску. И даже Чимин, которому было так сложно понимать эмоции, все равно смог ощутить с какой теплотой и преданностью эти дети назвали Юнги отцом.
С этого мгновения Чимин начал следить за Юнги почти каждый день, и все это время оставался незамеченным. Конечно, иногда было до безумия скучно, но в тот самый момент, когда к мужчине подбегали дети, все приобретало совершенно другое настроение. Вечно хмурый и бесстрастный Юнги растягивал узкие и бледные губы в еле заметной улыбке, а черные глаза словно оттаивали и приобретали цвет сырой земли, которая давала жизнь этому миру.
А затем он незамедлительно прощался со своим собеседником, крепко пожимая тому руку, и отправлялся вслед за детьми, куда бы они его не вели. В первую пару дней они играли на поляне, где трава была не такой высокой, чтобы мешать детям со всей скоростью, которую им позволяли развивать их ноги, носиться на перегонки, пытаясь поймать все время ускользающего от них Юнги. Здесь, вдалеке от людей, наедине с детьми этот мужчина преображался в такого же озорного ребенка. Эмоции на его лице все еще оставались довольно сухими, но глаза, даже с расстояния в десять метров Чимин мог видеть, с какой силой сияют его глаза и этот блеск, кажется, что-то зародил в молодом принце, заставляя его день за днем проводить в слежке за Юнги.
В какой-то момент, Чимин попытался сопоставить то, каким Юнги был здесь и то, каким он был с ним и со многими другими людьми в поселении. Но не одна из тех эмоций, которые он демонстрировал с этими детьми, не сходилась даже с самой скудной из его насмешливых улыбок, которые он мог направить на принца.
По прошествии недели, которую молодой принц провел, разглядывая весь спектр эмоций, который мог позволить себе младший Ким, Чимин больше не стремился пропускать тренировки и выкладывался на них по полной, стремясь хотя бы раз задеть острием своего меча так умело и мастерски уклоняющегося от него Юнги. От чего-то ему захотелось заставить этого человека улыбнуться так же, как он делал это перед сворой детей.
Правда, сколько бы он не пытался ему все никак не удавалось задеть, того, кто мастерски владел и мечем и своим телом. Юнги ускользал, а затем нападал в ответ, и лишь у него одного получалось наносить удары, которые потом саднили неприятной болью, расцветая на загорелой коже красными, неглубокими полосами, а затем и белыми шрамами, которых и так было в достатке на его теле.
— Подожди секунду! — Как-то в одну из таких тренировок Чимин просто не выдержал. Воткнув меч в землю, он выставил перед собой руку, давая понять, что на сегодня с него хватит, а затем плюхнулся на землю, вытирая со своего лица выступавшие капли пота. — Мне нужно передохнуть.
— Когда ты будешь на настоящем поле боя, у тебя не будет возможности взять паузу. — Со сталью в голосе проговорил, как всегда мрачный Юнги и подошел к принцу, который звездочкой распластался на земле, пачкая свою пропитанную кровью рубаху еще и в пыли. Мужчина вынул его меч из земли и, прокрутив его в воздухе с такой легкостью, будто бы это был обычный деревянный макет, приставил острее к часто вздымающейся груди Чимина. — Секунда промедления и ты умрешь и все, кто так отчаянно хотели, чтобы ты жил потеряют ту единственную причину, по которой отдали свои жизни.
Чимину показалось, что меч, который Юнги держал у его груди, заскользил в промежутке между ребрами и пронзил трепыхающееся сердце, так ему стало больно от этих запретных слов. Он сразу вспомнил мать и отца, брата и своего лучшего друга, с его прямоугольной, яркой словно солнце улыбкой. Открыв глаза, он встретился с абсолютным безразличием напротив и весь тот интерес, который он начал испытывать к этому человеку моментально сменился на ледяную ярость.
— А ты умеешь быть жестоким. — Прошептал Чимин, садясь на землю и упираясь руками позади себя. Острее его собственного оружия все еще впивалось в кожу и уже проткнуло ее, из-за чего распоротая рубаха пропиталась кровью от нового источника кровотечения. — Хочешь, чтобы я ненавидел тебя, а?
Чимин поднял свой ледяной взгляд на Юнги и, схватив меч за лезвие, сжал его рукой. Кожа под натиском заточенного железа разошлась с невообразимой легкостью и по острию потекли красные капли крови, марая лезвие.
— Мне все равно, какие чувства ты будешь испытывать ко мне, любовь, ненависть или безразличие, в конце концов, мы не настолько близки, чтобы давать определение нашим отношениям.
Мужчина выпустил меч Чимина из рук и, развернувшись к принцу спиной, пошел прочь с тренировочной поляны.
— Лечи свою руки, а затем приходи на следующую тренировку. — Не разворачиваясь, бросил Юнги, а затем скрылся в густых лесах. Чимин знал, куда он идет, и точно знал, что этот человек, дойдя до пункта своего назначения, сменит безразличие на нежную улыбку, на ту улыбку, которую самому Чимину, когда-то дарила его семья. Чимин с самого первого дня сразу понял, что для Юнги, эти дети являются семьей и, точно так же, как и отец Чимина, Юнги будет дарить эту нежность лишь этим детям, но ни как не ему, человеку, который является лишь одним из тех многочисленных людей, которых младший Ким встречал на своем пути.
В этот момент, сидя на земле, перепачканный собственной кровью и потом Чимин впервые за те полгода, что он провел в этом месте, понял, что у него больше нет семьи, которая могла бы заставить его чувствовать счастье, любовь и всепоглощающую нежность. Это осознание полностью разрушило ту стену, за которой он спрятал свою боль и которую замаскировал под принятие неизбежного. В этот момент, когда по лицу, что не выражало абсолютно никаких эмоций, скатилась последняя слеза, все, от боли и грусти, до счастья и любви было запечатано в самой глубине изуродованного, испещренного шрамами сердца.
