Спаси меня, любимый

      Элла прижали лицом к стволу дерева с такой силой, что короткие колючие ветки больно впились в кожу, исцарапав щеки до крови. Рот зажали грязной, отвратительно пахнущей ладонью и приказали не дергаться понапрасну. Высокий, больше похожий на йети, чем на человека, мужчина загоготал где-то над самым ухом, заглушая остальную возню.       — Думал, я позволю пометить мальчишку прямо у меня на глазах? — выплюнул Аарон, разводя руками.       Раздался сдавленный стон Киприя, которого неожиданно окружили четверо человек и повалили на землю, утыкая лицом в грязь. Предводитель южан попытался встать, сделав финт ногой и оттолкнув одного западника, но тут же был скручен остальными. Удар ногой в живот выбил из него всю прыть, заставив скрючиться от вспышки боли. Песок, смешанный с черноземом, забился в глаза и рот: Киприй оказался полностью дезориентирован и даже быстрее, чем предполагалось. Аарон снова довольно хмыкнул, оборачиваясь и обращаясь уже к Эллу:       — Рад, что ты помнишь меня, Элл, и одновременно с тем удивлен, — он подошел к извивающемуся парню вплотную, отодвигая своего товарища, и аккуратно, почти бережно провел ладонью по его макушке.       Каштановые локоны, заплетенные в тугую косу, были намотаны на кулак и бесцеремонно обнюханы. Элл дернулся от неприятной близости, но был еще сильнее прижат к стволу дерева. Щеки нещадно саднили от ран: в них продолжали впиваться короткие ветки.       — Отпусти меня, — зашипел омега и снова дернулся. — Зачем вы так поступаете?!       Не обращая никакого внимания на недовольные восклики, Аарон окинул взглядом заросли и кивнул.       — Уходим, пока их охотники не узнали о произошедшем, — альфа схватил Элла на руки и небрежно закинул того к себе на плечо, бесстыдно похлопав ладонью по заднице. — Нужно успеть вернуться до рассвета. Иначе мы можем не успеть.       Оскорбленный, но еще больше испуганный Элл всхлипнул, продолжая барабанить кулаками по широкой спине. Перед тем, как они завернули за высокие кустарники, парнишка успел кинуть последний взгляд на Киприя, валявшегося на земле и предпринимавшего безуспешные попытки подняться. Все-таки эти четверо хорошо приложили его головой об землю.       Пустынные равнины и высокая трава быстро сменились хвойными деревьями. Запах затхлой травы, покрытой вечерней моросью, ударил в нос. Приученные к скрытности, умеющие быстро передвигаться и на удивление хорошо знающие местность, западники быстро вернулись в свой импровизированный лагерь. Здесь, на границе, покорно ожидая, стояли несколько вороных скакунов, мерно пережевывая зелень.       — По коням! — послышалось воодушевленное улюлюканье.       Элл был небрежно закинут животом на лошадь и тут же придавлен тяжестью мужского тела, от которого еле сносно разило потом. Седло было жестким, но никто здесь и не собирался заботиться о комфорте. Дикари, именуемые западниками, отпуская колкие шуточки о южанах и их расторопности, несостоятельности и чрезмерной рассудительности, понеслись по вытоптанной дороге в глубь леса.       Дорога до западного поселения оказалась на удивление недолгой.       Элл не сумел запомнить всего пути от мрачных лесов до степей, свойственных лишь дикому во всех смыслах западу. Все время, что он провел перекинутым через седло, пришлось созерцать лишь землю и ворох пыли под копытами ездовых животных. Цокот заглушал его крики, вопли, порой угрозы и даже мольбы; никто не обращал внимания на пленника, продолжая переговариваться между собой, обсуждая удачную «охоту» и полученный трофей. Аарон, ведущий отряд за собой и следящий за дорогой, изредка опускал взгляд, чтобы полюбоваться красочной картиной. Зрелище было прекрасным: уставшее дергаться и изнеможенное дорогой, хрупкое тело безвольно свисало, слегка подпрыгивая в такт галопу; каштановая коса словно в агонии билась о грязное пузо жеребца, отчего тот порой недовольно фыркал. Аарон поймал себя на мысли, что больше всего на свете сейчас ему хочется намотать эту косу на кулак и как следует натянуть ее, дабы услышать вопль, полный боли и отчаяния. Только лишь он мог возместить все бессонные ночи, бесконечные вылазки и годы ожидания одного единственного момента... Момента, когда он наконец сможет исполнить волю богов и свой долг перед отцом. Сколько он ждал этого дня? Все двадцать семь лет, что ему довелось прожить на этой земле.       — Я предупреждал тебя, говорил, что в лесу может быть опасно во время сезона охоты. Был настолько вежлив с тобой, что самому до сих пор не верится. А сейчас, где же ты? — монотонно проговорил Аарон. — Можешь кричать сколько угодно Твое будущее уже предрешено.       По обеим сторонам ехали остальные члены западного отряда и весело перекрикивались, предчувствуя скорый рассвет. Они ехали вот уже несколько часов, не останавливаясь и не сбавляя темпа, чтобы успеть в свое поселение к раннему утру. Этот день обязательно впишут в историю, чтобы потомки знали, когда прогремел первый гром и сверкнула первая молния.       — Наконец-то, — довольно произнес Аарон, завидя первые палатки, и одобрительно кивнул западникам, чтобы те неслись вперед и предупредили жителей о возвращении главного охотника. — Вот мы и дома.       Западное поселение расположилось в низине. Оно было скрыто среди высоких кустарников и окружено болотами, повсюду слышались кваканье жаб и неприятный стрекот. Вальяжно разбросанные по небольшой территории шатры больше напоминали неказистые палатки. Черепа животных, привязанные на длинные палки, были воткнуты перед каждым входом, словно что-то символизируя. Когда отряд спешился, и Элла сняли с лошади, придерживая за локти, он с ужасом рассмотрел разбросанные повсюду деревянные плошки с кровью и внутренностями животных. Апогеем жуткой картины был небольшой, выложенный из камня пьедестал, больше напоминавший алтарь. И, судя по следам засохшей крови, для жертвоприношений.       Накатившая волна тошноты заставила северного омегу скрючиться и упасть на колени, прикрывая рот ладонями. Окружившие их жители поселения слились в одно черное пятно, а их смех и разговоры – в ненавязчивый фон. Уши словно заложило, из-за чего все вокруг больше напоминало немое кино. Живот все еще болел от долгой езды вздернутым, но даже разодранные щеки волновали меньше, чем зачинающаяся тошнота. Внезапный порыв холодного ветра ударил в лицо. Все вокруг разило гнилью и паленой кожей. Как можно было жить в таком месте? Как вообще можно назвать это жизнью? Элл начинал понимать, почему все ненавидели жителей запада: они были настоящими чудовищами в человеческом обличии.       Как его приволокли в один из шатров омега запомнил с трудом. После долгой и изнурительной поездки, шокирующих зрелищ сознание просто отказывалось оставаться с Эллом и решило покинуть его на некоторое время. На минуту, а может быть на час, но, когда омега очнулся, рядом с ним стоял Аарон, пристально рассматривая.       — Ты можешь немного отдохнуть и набраться сил, — заявил мужчина и присел на край того, что отдаленно напоминало кровать. — Сегодняшней ночью они тебе понадобятся.       — Зачем? — прохрипел Элл, чураясь близости с мужчиной, который склонился над ним и провел пальцами по расцарапанной щеке.       В горле пересохло. В голове все еще путались мысли, ползая в чертогах сознания, словно змеи, лишенные возможности найти выход. Они переползали из угла в угол, но все равно не могли понять сути происходящего. Тысячи и тысячи вопросов множились один за другим, а ответов на них не было. Если бы западники хотели его убить, то Элла уже давно не было бы в живых, но раз он все еще жив, то нужен им для чего-то другого. Образ дядюшки Хоума, который постоянно твердил про какую-то опасность, тут же всплыл в памяти. Старик всегда бережно заботился о своем ученике, равно как о родном внуке, но иногда его контроль казался тотальным: он знал что-то, но держал это в тайне от Элла. Он знал. Но не успел рассказать.       — Обряд возмездия, — задумчиво произнес Аарон, продолжая грубо поглаживать омежьи щеки грязными пальцами. — Для того, чтобы доказать божествам свою преданность этой ночью, нам с тобой потребуется много сил и энергии.       О каких богах он говорил и зачем им доказывать свою преданность было известно лишь одному Аарону. Но то, с каким упованием альфа предвкушал задуманное, не могло не пугать.       — Вы собираетесь принести меня в жертву? — выпалил первое, что пришло в голову, Элл.       Аарон звучно рассмеялся и с иронией ответил:       — Если бы все было так просто!       Его смех заполнил шатер, но вдруг спустя лишь секунду альфа стал мрачнее тучи, поднялся с постели и с серьезным видом принялся стягивать с себя тряпье, пропитавшееся за несколько дней носки потом и пылью. Сначала с его плеч сползла рубаха, затем он расстегнул ремень и отшвырнул его куда-то в сторону. Элл наблюдал за процессом с паникой в глазах, но не мог встать или хотя бы просто приподняться на локтях: тело отказывалось слушаться.       — Мы, жители западных земель, потомки божественных существ, посланные на континент вершить правосудие. Убивать, уничтожать, пить кровь наших врагов.       Альфа проговаривал это словно мантру, пока раздевался и швырял одежду в разные стороны.       Когда перед ним предстал полностью обнаженный мужчина, Элл поморщился и отвернулся. Слегка оскорбленный, но не до глубины души, Аарон вновь подошел к кровати и настойчиво повернул к себе омежье лицо, сжав подбородок.       — Смотри на мое тело, как на запретный плод, который тебе предстоит вкусить этой ночью. Желай меня. Поклоняйся мне. Подари сына, который с благоволения богов станет властителем мира и заставит всех встать на колени перед западом. Отныне твое место за моей спиной, а если нет, то на пике у алтаря.       Колени мелко задрожали. Прожигающий взгляд глаз смотрел словно в душу, минуя плоть. Элл дернулся, чтобы отвести взгляд, но был снова схвачен за подбородок.       — Смотри, — снова приказал Аарон.       Лицо Элла находилось на одном уровне с его мужским достоинством, и альфа не упустил возможности придвинуться чуть ближе и потереться им об омежью щеку. Ствол стал мелко подрагивать и подниматься, прижимаемый к чему-то мягкому и теплому. Он был грязный, обрамленный черными кудрявыми волосами, которые давно слиплись от пота. Элл никогда не был настолько близок с другим человеком, и все происходящее вызывало в нем отвращение. Он жмурился, лишь бы не видеть столь бесцеремонно поднявшегося члена стоявшего перед ним мужчины, а по горлу гуляла накатывающая тошнота, желая немедленно выплеснуть содержимое желудка наружу. Все творящееся было отвратительно до невозможности, но Элл ничего не мог сделать, и эта беспомощность пугала.       Попытавшись как-то отпихнуться, отодвинуться, Элл выставил руки вперед. По щекам скатились первые капельки слез, вычерчивая соленые дорожки.       — Мне противно, — зашипел омега. — От одного только твоего вида.       За сказанное он был награжден пощечиной. Прижав ладони к месту удара, Элл зло сверкнул глазами и забился в угол, продолжая:       — Это отвратительно! Ты животное. Если твои боги допускают подобное, то я никогда не признаю их существование.       Нагой мужчина поднял с пола какую-то тряпку и повязал на бедра. Его движения были безэмоциональны, скорее машинальны.       — Обряд возмездия заставит тебя.       С этими словами, полуобнаженным, он вышел из шатра, оставляя Элла наедине со своими страхами.       Вокруг западников всегда ходило много легенд, но все они больше походили на сказки, отчего и казались безобидными. Пришедшие из-за моря и обуздавшие болота и степи, эти кочевые племена были неподвластны никому и ничему: ни погоде, ни природе, ни остальным людям, населявшим континент. Элл никогда не интересовался их историей, богами, в которых они верили. И оттого, оказавшись здесь, был напуган и совершенно не понимал их веры, поступков и образа мышления.       Дядюшка Хоум религиозностью не страдал, прививал Эллу свободное вероисповедание и всегда советовал тому полагаться только на себя и свои силы, не используя веру как фундамент помыслов. Поэтому омеге было еще боязней, ведь он совершенно не понимал: для чего и почему западники поклоняются существам, которых они никогда не видели и вряд ли увидят.       Проведя остаток дня в темноте шатра, так и не найдя желания сдвинуться с места, Элл уже с ясностью осознал, что попал в беду. Все это время он вспоминал свой приезд на юг, знакомство с Киприем, затем их короткий разговор в зарослях, неожиданное нападение и боль… Боль и страх, которые он почувствовал, оказавшись перекинутым через седло. А потом все так быстро завертелось, и омега не успел опомниться, как перед ним уже стоял обнаженный Аарон с ехидной ухмылкой на лице и говорил о каком-то обряде возмездия.       «Немыслимо, — именно то слово, которое навязчиво крутилось в голове».       Жители западного поселения выглядели и вели себя очень странно. За одежду они считали грязные тряпки, которыми обматывались как придется, и никогда не стеснялись наготы. А вместо приветствия хватали друг друга за волосы и прикладывались лбами. Сектантские замашки для них были в порядке вещей, а для Элла все это казалось безумством. Разве нормальные люди будут разделывать тушу убитого зверя прямо посередине улицы, с довольной ухмылкой черпая еще горячую кровь?       Абсурдное зрелище.       Блуждая в недрах своего сознания, до Элла не сразу дошло, что его трясут за плечо. Перед кроватью стоял мужчина и протягивал ему деревянную плошку. Его лицо было изрисовано странными знаками и символами, а в глазах читался неподдельный интерес. Видимо, он еще никогда прежде не видел северного жителя так близко и был впечатлен его красотой.       Не секрет, что каждое из поселений было чуждо соседнему. И если южане смуглые и гостеприимные хозяева, которым присущ лишь светлый цвет волос и светлые глаза, то северяне контрастно молчаливые, с тонкими чертами лица и густыми копнами волос цвета серебра. Элл знал, что отличался от остальных жителей севера и был словно бельмом на глазу, но дядюшка Хоум объяснял это тем, что омега был особенным.       Уклад жизни каждого поселения также разнился. Южане промышляли овощами, зерном и целебными травами, а северяне мехом и шкурами. Но, даже невзирая на явные отличия во внешности и обиходе, сосед не испытывал неприязни к соседу. Юг помогал северу, север помогал востоку, и только лишь запад был вне этой цепочки. Здесь все по-другому. Они вели затворнический образ жизни, предпочитая мирным переговорам разбой и войны. Лишить другого человека жизни для каждого западника было чем-то сродни развлечению. Даже если это сосед и когда-то вы хорошо ладили. Равно как и забрать, отдать жизнь они не боялись, придерживаясь веры в лучшее бытие на небесах среди древних божественных существ.       — Поешь, — угрюмо произнес мужчина и поставил тарелку на прикроватный стол.       — Я не хочу, — замотал головой Элл, вновь уткнувшись лицом в угол и не желая смотреть на очередного грязного западника.       В животе жалобно заурчало, словно опровергая сказанное, но парень не подал и вида. Никогда и ни за что он не притронется к чему-то, что так или иначе будет связано с западниками, с этими варварами и убийцами. То, что они называли едой, мало походило на съестное. Непонятное коричневое месиво не вызывало никакого желания удовлетворить голод.       — Ты хочешь есть, просто упрямишься, — покачал тот головой и придвинул тарелку чуть ближе. — Это вкусно, попробуй.       — Я не хочу есть! — закричал омега и со злобой отшвырнул от себя деревянную плошку, опрокидывая ту на пол.       Мужчина никак не отреагировал на агрессию. Он все так же с любопытством продолжал стоять и рассматривать миловидное лицо северянина. Его тонкие приятные черты лица, аккуратный нос, растрепавшиеся золото-медовые копны волос…       — Ты избранный, — вдруг повисло в воздухе.       — Это вам сказали ваши «боги»? — язвительно спросил Элл, со злобой оглядываясь на кивающего в ответ мужчину.       — Да, ты именно тот, о ком написано в древних сказаниях, — произнес он и, прикрыв глаза, стал шептать, словно мантру: — Его пылкий нрав удастся приручить лишь воину леса, сыну отца запада. Он будет тем, кто смешает в своем чреве северную и западную крови и породит на грешную землю дитя, которого потомки назовут воином света, и будет он тем, кто поставит весь мир перед западом на колени.       Элл напрягся, не различив ни слова из самозабвенного монолога. С каждым часом нахождения в западном поселении происходящее вокруг казалось все немыслимее и немыслимее. Один только вид человека, читающего молитвы, произнося при этом чистой воды несуразицу, мог ввести в ступор.       После этого странного, не внушающего особого доверия западника к Эллу больше никто не приходил вплоть до самого позднего вечера. Когда солнце стало лениво скатываться за горизонт, а небо окрасилось багрянцем, в шатер вошли трое. Они схватили северянина под локти и, невзирая на протесты, повели того в соседнюю «комнату», отделенную от общего пространства лишь плотной занавесью.       — Что вам от меня надо? — завопил Элл, пока они заталкивали его в деревянный бочонок, чтобы омыть и завершить приготовления к обряду возмездия. Сколько раз за последнее время Элл срывался на крик? — Не прикасайтесь к моим волосам! Не трогайте мои руки! Оставьте меня в покое.       Спустя несколько минут криков и воплей Элл замолчал, поняв, что еще немного и он охрипнет. К завершению водных процедур, где омегу нещадно намыливали и обтирали, обливая прохладной водой, горло раскраснелось и стало саднить. Для западников это же было в порядке вещей, и на истеричное поведение они мало обращали внимания, продолжая укутывать омегу в полотенца и сушить его волосы. Когда на тело накинули просторную рубаху, а на голову нацепили венок из пожухлых сиреневых цветов, Элл окончательно сдался. Да и был ли смысл бороться, когда тебя практически сжимают трое крепких парней?       Они еще о чем-то говорили на своем «странном» языке и о каких-то странных вещах, а затем затихли, встали перед северянином на колени и несколько раз проговорили фразу: «Время пришло».       Из шатра Элла выводили под руки под громкое улюлюканье, выкрики и смех. Для западников это было целым представлением: наблюдать, как кого-то ведут к алтарю. А в особенности чужеземца, раскрашенного ритуальными знаками и увешанного тотемными украшениями.       Аарон стоял близ каменного ложа, устланного шкурами и мягкими пледами, в окружении десятка людей. Все они поголовно были вооружены: начиная луком со стрелами, заканчивая маленькими перочинными ножами, привязанными к лодыжкам. На главном охотнике поселения была лишь белая рубаха до колен; темно-каштановые волосы бились словно в агонии, повинуясь резким порывам ветров.       Можно было бы предположить, что все вокруг спятили или лишились рассудка, но происходящее было реально. Настолько реально, что Элл чувствовал, как клокочущий внутри него страх разъедает остатки самообладания.       — Я, воин леса и сын отца западного народа, готов здесь и сейчас пожертвовать путем главного охотника и посвятить всего себя рождению и воспитанию священного дитя, — громко оповестил Аарон, словно обращаясь к небесам.       Элл напрягся и, решившись наконец поднять взгляд, посмотрел на альфу. Голос его был тихим, поза уверенной, карии глаза смотрели в небеса, на собирающиеся грозовые тучи, а руки были сложены в молитвенном жесте. С виду он казался вполне обычным человеком, если бы не слова, слетающие с его уст.       Еще не совсем понимая сути происходящего и до этого момента словно наблюдая со стороны, Элл вздрогнул от осознания. Его насильно подвели к алтарю. У изголовья покоилась странная ваза с засохшими травами. Повсюду горели свечи. Западники притихли, когда Аарон стянул с себя белую рубаху и, отодвинув тех, кто держал северного омегу под руки, подтолкнул парнишку вперед. Сначала легким движением руки, затем чуть настойчивее. Когда альфа принялся развязывать шнуровку на спине Элла, тот наконец понял, чего все вокруг ожидали.       — Нет! — закричал он резко и дернулся было вперед, но был удержан за шиворот. — Не трогай меня! Ты… ты хочешь…       — Да, хочу, — заявил Аарон. — Хочу сделать тебя своим прямо здесь и сейчас. Не волнуйся, на этом алтаре творились вещи и похуже. Наше племя уже ничем не удивишь.       Аарон молча продолжал раздевать омегу, приговаривая под нос какие-то молитвы на ведомом только лишь западникам языке. Все вокруг неосознанно стали повторять за ним, создавая купол из звуков.       — Подари моему народу безграничную власть, — шептал мужчина, наматывая каштановые локоны на кулак и силой укладывая извивающегося омегу на лопатки. — Подари мне сына.       — Гореть вам всем в аду, — прохрипел Элл, чувствуя, как по его телу гуляют чужие руки.       Аарон просунул ладонь в глубокий вырез его рубашки и нащупал маленькую горошину соска, потирая ту пальцами.       — В твоих же интересах закончить это поскорее, поэтому перестань упрямиться, — многозначительно пробормотал мужчина, нависая над омегой и проводя горячим влажным языком по его щеке.       Втянув воздух через нос, Элл сжал зубы, чтобы не разразиться криком. Щеки и даже кончики его ушей залились краской. Никогда прежде он не делил ложе с мужчиной и уж тем более не занимался всякими непотребствами на публику. Ощущать себя в роли игрушки, с которой прилюдно развлекаются, было не из приятных.       — Ты животное… — омега задохнулся в стоне, когда Аарон стянул с него штаны и провел ладонью по внутренней стороне бедра.       — Вот так уже лучше, — надменно усмехнулся тот, вырывая своими ласками из уст Элла еще один красноречивый стон. — Гораздо лучше.       «Этот запах, — Элл начинал путаться в своих же мыслях, бродя взглядом по стоявшим неподалеку кувшинам с травами. — Я помню его, это ларьерист душистый».       Аарон стал целовать его шею и плечи, возбуждая и возбуждаясь с каждой минутой все больше. По его мутному взору можно было понять, что ларьерист душистый подействовал и на него, затуманивая рассудок и заставляя желать лишь похоти и страсти. Как странно было лежать под этим альфой, но чувствовать желание, затмившее презрение и страх. Очень странно… Особенно когда несколько минут назад был готов предпочесть смерть этим грязным прикосновениям. Сейчас же ласки не казались столь противными.       Все вокруг с упованием наблюдали за двумя телами, ластящимися друг к другу и играючи сплетающимися.       — Все смотрят, — остатки тревожности утонули в новой волне накатившего наслаждения, и Элл откинул голову, жадно глотая ртом воздух. — Пожалуйста, прекрати это.       Аарон его словно не слышал, продолжая осуществлять таинство. Или слышал, но не хотел отвлекаться. Протянув руку, он погладил упругую плоть омежьих ягодиц, пытаясь сдержать желание накинуться на того и безжалостно отыметь. Он старался все делать по канонам, по предписаниям и ублажать не только себя, но и партнера. Чуть подвинувшись, альфа прошелся жадными поцелуями по груди Элла, оставляя бордово-синие следы.       — Хочешь сказать, что тебе не нравится? — с придыханием спросил Аарон, проводя пальцами по узкому колечку мышц, из которого обильно сочилась смазка. — Твое тело честнее твоих слов.       — А солнце восходит на востоке и заходит на западе, — процедил Элл, стараясь дышать ртом, чтобы запах зажженных трав не дурманил еще сильнее. — Как и ларьерист душистый – наркотик в чистом виде, особенно аромат его паленых листьев.       Внутрь омеги резко проник кончик пальца, и он взвизгнул от неожиданности. Видимо, Аарону надоело играться с извивающимся под ним омегой, и он решил перейти к делу.       — Тебе не придется долго выносить мою страсть, — пообещал Аарон, разглядывая обнаженное тело. — Я сделаю все быстро.       На мгновение Эллу показалось, что на лице нависшего над ним мужчины изобразилась жалость, но только лишь на мгновение. В следующую секунду альфа развел его ноги и, схватив стройные бедра, резко и до основания погрузил свою плоть. При этом он отчаянно старался сдержать желание, не выжидая ни секунды, начать вдалбливаться в омегу. Элл завопил и изо всех сил сжался, доставляя альфе неописуемое удовольствие. Аарон не понаслышке знал, как приятно иметь кого-то в момент, когда тому предельно больно или он вот-вот умрет. В такие моменты они сжимались особенно сильно. Это было очень приятно.       Западные жители, внимательно наблюдавшие со стороны, притихли, когда раздался первый крик северного омеги, и с упованием подняли руки к небесам. Меж темных грозовых туч заискрили первые молнии, которые сопроводил раскат грома.       Стремление овладеть омегой было поистине безграничным, потому что не прошло и нескольких минут, как Аарон исторгнул в Элла свое семя.       Закрывая лицо ладонями, Элл страдал. Из глаз его текли слезы, а сердце с каждым ударом билось все больнее. Он чувствовал, как этот грязный западник обжигает его изнутри, связывая их узлом на некоторое время. И это были самые тяжелые минуты ожидания в его жизни. А затем, перед тем как оставить обессиленного омегу на алтаре, Аарон прокусил нежную кожу, оставляя на тонкой шее, покрывшейся испариной, свою метку.       Элл был в разбитом состоянии. Он чувствовал себя совершенно опустошенным и не испытывал ничего, кроме омерзения. Над его телом и душой надругались, как только могли, и все, чего ему хотелось, это вдохнуть последний раз горьковатый аромат жженого ларьериста и больше никогда не открывать глаз. Тихо и молча умереть... Прямо на этом холодном каменном алтаре