Спаси меня, любимый

      Прошло несколько недель с тех пор, как Элла варварским образом приволокли в западное поселение и насильно заставили подчиниться воле богов, о которых ведали лишь одни западники.       После обряда, уничтожившего достоинство Элла и искалечившего его хрупкую душу, омегу отнесли в отдельный шатер, который располагался на самом отшибе, и оставили одного до самого утра, укрыв при этом одним лишь покрывалом и разбросав поверх «священных» трав и листьев. Тем вечером все тело болело: запястья, за которые крепко хватался мужчина, назвавшийся Аароном, ныли; поясницу жгло, как будто ее обмотали тряпками, обсыпанными жгучим красным перцем; липкие соки неприятно стекали по внутренней стороне бедер. Элл был унижен настолько, насколько это было возможно.       Что бы ни говорили про западников, каким бы зверьем их ни представляли и какими бы варварами ни нарекали, все это было неправдой. Эти люди были гораздо хуже всяких сквернословий. Такие выводы сделал для себя Элл, прожив бок о бок с варварским племенем некоторое время. Каждое утро в шатер приходил мужчина и проверял самочувствие омеги. Они не обменивались ни единой фразой, мужчина просто выполнял наказанное ему поручение и быстро ретировался из шатра. Поначалу это не доставляло никаких хлопот и Элл даже свыкся с его каждодневным посещением, но ближе к концу первой недели омеге начали предлагать укрепляющие настойки из целебных трав.       — Я не настолько глуп, чтобы пить это, — Элл отказывался контактировать с кем бы то ни было и особенно принимать неизведанные лично им лекарства.       — Это настой корня ильбрусия, — отвечал странный мужчина, искрашенный ритуальными знамениями. — Сын леса приказал поить тебя этим, чтобы ребенок в твоем чреве рос крепким и здоровым.       — Да нет во мне никакого ребенка! — кричал в ответ Элл.       Приходящий в шатер западник постоянно твердил о «сыне леса» и о том, что боги соблаговолят ему в его желаниях и стремлениях, о том, что он поведет западное племя за собой и добудет для них извечное господство и безграничное властвование над континентальными землями. Сын леса… Так за глаза называли Аарона, потому что он был единственным охотником в западном поселении, кто изучил всю лесную местность континента и прекрасно ориентировался среди лесных чащоб.       Стены у шатров были неплотными, и Элл часто слышал, как западники обсуждают будущее сына своего предводителя и с каким упованием нарекают его «спасителем». Они видели в нем не только того, кто способен подарить им светлое будущее, но и того, кто своей грудью укроет их от ненастий и опасностей.       «Обращаются с ним, как с одним из своих почитаемых богов, — скептически отмечал Элл пока не понял, что Аарон для них и есть Бог».       Уклад жизни западного поселения категорично отличался от того распорядка дня, к которому привык Элл, когда жил на севере и даже на юге. Здесь ложились спать рано в обед, после плотной трапезы, а просыпались для бодрствования глубокой ночью. Зачастую в деревне оставались лишь пара-тройка человек, выполняющие обязанности ухаживающих за поселением, остальные же отправлялись в леса и соседние деревни для разбоя и затаривания продовольствием. Несколько раз, превозмогая отчаяние и боль во всем теле, Элл вставал с постели и прислушивался к происходящему извне: мысли о побеге все еще имели место в его повседневных размышлениях, но снаружи шатра постоянно кто-то находился. Элла стерегли с такой настойчивостью, как будто знали, что рано или поздно он попытается сбежать из своего заточения.       Так проходили дни.       О том, что же происходило все это время в западном поселении, Элл мог лишь догадываться, потому как все время проводил в шатре, лежа на кровати и отказываясь идти на контакт с любым, кто приходил его проведать. Узнав о том, что омега отказывался не только разговаривать, пить целебные отвары, но и трапезничать, его решил проведать сам Аарон, который как раз вернулся с очередной охоты, на которую решил отправиться сразу после священного обряда.       Это было одним ясным утром. Мужчина властно отодвинул штору и широким шагом прошел в шатер.       — Ты отказываешься есть, — утвердительно произнес он сразу после того, как окинул пространство изучающим взглядом. С тех пор, как он покинул деревню для того, чтобы поохотиться, здесь ничего не изменилось: на прикроватных тумбах простаивали нетронутые порции съестного, рядом с ними стояли полными до краев деревянные плошки с отварами, пол устилали грязные шкуры. — Почему? Тебе неугодна наша пища?       Элл продолжал лежать на постели, плотно укутавшись в простыни и покрывала, не желая отвечать. В том, что он отказывался есть, была лишь доля правды. Когда живот начинал несносно болеть, желудок ныл, а силы ощутимо покидали тело, Эллу приходилось впихивать в себя то, что ему приносили. Раз в несколько дней он исправно набивал желудок теми помоями, которыми здесь питались. Иногда случалось, эти помои рвались наружу, но Элл упорно удерживал все внутри.       — Ты нуждаешься в чем-то? — спросил Аарон, продолжая стоять над душой. — Если ночью будет слишком холодно, все-таки скоро придут первые заморозки, ты можешь попросить меховое одеяло.       — Мне ничего не нужно, — резко, но слабо выпалил Элл, забившись в свое излюбленное место – угол кровати.       Мужчина продолжал настаивать на своем, явно не собираясь обрубать диалог на корню.       — Ты уверен?       Элл промолчал, выказывая всем своим видом, что ни с кем не собирается разговаривать. Мужчина, видя отстраненность омеги по отношению к нему, подошел ближе и склонился, утробно прорычав: «Ты должен беречь свое тело для того, чтобы взрастить моего сына». Место на шее омеги, где красноречиво виднелась засохшая ранка от метки, защипало, стоило только альфе продемонстрировать всей своей сущностью то недовольство, которое вызывало поведение Элла. Рука невольно метнулась к ранке, и, нащупав ту пальцами, парень охнул и зажмурился: она вновь закровоточила.       Природа предусмотрительно заложила в недра омежьего сознания желание подчиняться тому альфе, чью метку он носил, но вот что происходило, когда омега начинал противиться своему предназначению. Тело отделялось от сознания и начинало жить своей жизнью.       Аарон цокнул языком и сел рядом, вылавливая руками руки Элла, который тут же стал сопротивляться неминуемой близости. Мужчина почти что рыкнул, когда ему по лицу неосторожно ударили ладонью в попытках высвободиться из железной хватки. Пришлось прижать своим телом тело Элла и дотянуться до тонкой шеи, чтобы начать зализывать кровоточащую ранку.       — Чт… что ты делаешь?! — истерично закричал омега, все еще помня те грубые прикосновения, что Аарон дарил ему в ночь обряда.       — Помогаю твоему телу, — бросил альфа и продолжил проводить по метке своим языком, как будто выпрашивая у нее прощения.       Скользкие теплые движения поначалу казались противоестественными: язык скользил по щиплющей коже, слизывая капельки алой крови, оставляя за собой влажные следы. Но с удивлением Элл обнаружил, что то место, которое несколько минут назад отдавало болью, перестало щипать и жечь. Слюна альфы действовала успокаивающе.       «Как такое возможно? — пронеслось в голове у Элла. Рука машинально дернулась к метке и нащупала прежнюю корочку, которая уже не кровоточила».       — Впервые видишь, что происходит с телом омеги, когда рядом находится альфа, который его пометил? — хмыкнул Аарон и чуть отстранился, слизывая с губ капли с металлическим привкусом.       Чуть помедлив, мужчина вновь склонился над Эллом, но тот на удивление не отдернулся в сторону, все еще пребывая в замешательстве. Носом альфа уткнулся в ложбинку между выступающих ключиц и звучно втянул носом омежий аромат, отмечая про себя, что тот стал чуть ярче и насыщенней, чем в ночь проведения священного обряда. Кончик его носа дернулся и плавно заскользил вниз, задевая глубокий вырез просторной туники, и, чуть оттянув хлопковую материю, обвел им сразу же затвердевшую горошину соска.       — Хватит, — Элл попытался воспротивиться откровенной наглости, но Аарон не позволил ему сделать этого.       Своими руками он принялся стягивать с хрупкого тела одежду, обнажая то, на что хотел посмотреть, – грудь. Чуть вспотевшие ладони бесстыдно коснулись одной из груди, мягко ощупав ее и проведя по соску большим пальцем. Элл вздрогнул и напрягся всем телом, недовольно запыхтев, но, как бы сильно он не хотел противиться этому осмотру, тело как будто не слушалось, отказываясь подчиняться вразумительным доводам сознания, вопящим: «Оттолкни его немедленно!»       Язык Аарона, который несколько минут назад вылизывал метку на омежьей шее, сейчас вольно гулял по нежно-розовому ореолу соска, словно пробуя его на вкус. Причмокнув, мужчина втянул в рот мягкую плоть и попробовал потянуть ее на себя. Глаза его моментально расширились от изумительного вкуса прыснувшей ему в рот молочной жидкости.       — Оставь меня в покое, — прохрипел Элл и уперся дрожащими ладонями в широкую мужскую грудь.       Внизу живота что-то щекотно засаднило, а затем, взорвавшись, растеклось до самых кончиков пальцев приятным покалыванием. Ощущения от странной реакции тела на подобные ласки передались и самому мужчине, который тут же отпрянул.       — Твоя грудь наполняется молоком, — восторженно заявил альфа. Он хотел было снова прикоснуться к припухлой груди, но, глядя на парня, который казался слишком уж напуганным, не стал делать этого. Подтверждений больше не требовалось, он чувствовал, что в утробе лежащего под ним омеги зарождается новая жизнь.       Элл и Аарон посмотрели друг на друга.       Первый был взволнован, взлохмачен, а щеки его чуть раскраснелись. Под пристальным вниманием альфы и его странными прикосновениями омеге стало и вовсе не по себе. Хотелось скинуть с себя мужчину и освободиться от мертвенно-болезненной хватки, но у него не было достаточно энергии, чтобы двинуть хотя бы пальцем.       — Хочу пить, в горле пересохло, — вымученно признался Элл и заскулил. Глаза заволокла пелена слез, которые принялись маленькими градинками скатываться по щекам и пачкать наволочки, оставляя на тех соленые разводы.       — Принесите воды! — так громко, чтобы его услышали за пределами шатра, приказал Аарон, продолжая удерживать омегу в своих руках и смотреть на него сверху вниз.       Когда горло было смочено прохладной жидкостью, Элл наконец успокоился и перестал рыдать. Ему захотелось вновь уткнуться в угол постели и засопеть. По телу растеклась приятная нега. Где-то сбоку мерно задышал Аарон, прижимаясь всем своим телом, выделяя при этом феромоны, которые и сопутствовали успокоению омежьей сущности. Они пролежали так некоторое время, пока к Эллу возвращалось самообладание. Что именно заставило его расплакаться перед этим варваром, не представлялось возможности понять: с того момента, как мужчина навис над ним, тело оказалось во власти феромонов альфы, отказываясь подчиняться воле своего хозяина. Как будто на некоторое время Аарон проник в недра сущности Элла и подчинил ее себе. Впервые за все время пребывания в западном поселении похищенный омега не чувствовал себя уязвленно или удрученно, по странному стечению обстоятельств он чувствовал себя в полной и безграничной безопасности.       Утыкаясь в каштановую макушку, продолжая втягивать носом насыщенный омежий аромат, Аарон принял решение провести так еще какое-то время, настойчиво обволакивая омегу в своих объятиях. Ему хотелось удостовериться в своей правоте. Чувство наполненности передавалось на уровне феромонов: так Аарон мог понять, что же происходит с телом омеги, которого он пометил.       В этих изучающих объятиях Элл совершенно не заметил, как провалился в сон.