Спаси меня, любимый

      Аарон громогласно объявил о том, что боги одарили его возможностью стать отцом священного дитя.       Так он называл ребенка, о зарождении которого теперь знало все западное племя. Они восприняли эту новость как что-то само собой разумеющееся, ведь их возвышенная вера в несуществующих божеств и их предназначение туманила здравый рассудок. Эти варвары, ведь по-другому их назвать нельзя, со рвением принялись совершать жертвоприношения и обряды, вымаливая поддержки у небес. Душераздирающий вой волков, которых они резали прямо на улицах деревни, рычание диких кабанов, которым на живую вырывали клыки, – все это походило на зачинающийся конец света. Находиться среди западников становилось все опаснее, и Элл прекрасно понимал, к чему катится солнца шар.       Воодушевленный новостью о том, что во время священного обряда им все же удалось зачать дитя, собрав отряд, Аарон повел людей на одну из соседних деревень, возжелав утолить голод в убийствах и разбое. Руки горели в желании схватить оружие и проткнуть чье-нибудь сердце, нанизывая то на пик и вознося над головой в яростном рыке. Эту потребность в самоутверждении за счет чужой смерти ему прививали с детства. Таковой была жизнь западных кочевых племен: ты должен убивать ради забавы, ты должен убивать ради выживания, убивать во имя мести или во имя богов.       С того дня, как ранняя беременность Элла стала всеобщим достоянием, прошел почти месяц. Во время отсутствия Аарона в деревне за омегой стал присматривать целый отряд западников. Они сменяли друг друга, чтобы контролировать каждое движение. Целебные настойки перестали предлагать, теперь их заставляли пить силой. На вкус это было что-то сродни земли, размешанной родниковой водой. Отвар имел характерный запах и землистое послевкусие, из-за чего хотелось поскорее ополоснуть рот. Западники, пользуясь этим, предлагали запивать первый отвар вторым с уже меньшей степенью противности, но с теми же свойствами. Элл был несколько удивлен познаниями в травничестве варваров, которые так далеки от цивилизованного ведения мира. Да и выбора у него не оставалось, ведь если он начинал противиться, то его тут же хватали под руки, насильно раскрывали рот и вливали мутную жижу, попутно заставляя глотать. Прочувствовав всю «нерадость» подобного принуждения, Элл привык к тому, что сопротивления бесполезны.       В перерывах между осмотрами и принятием лекарственных средств Элл, оставаясь на некоторое время наедине с собой и своими мыслями, предавался воспоминаниям о том, как покинул родную северную деревню, распрощался с дядюшкой Хоумом и обрел новый дом уже в южном поселении, где его приняли тепло и радушно. В тот момент казалось, что новая жизнь будет лучше тех лет, которые Элл провел в затворничестве, помогая северному травнику после смерти родителей. Но судьба сыграла с ним злую шутку.       «Мне просто хотелось заниматься травничеством, помогать людям и видеть их благодарные улыбки, — грустно думалось Эллу».       Омега никогда не грезил о семейных отношениях, о теплом и уютном доме, где вкусно пахнет свежей выпечкой и царят любовь и взаимопонимание. Наверное потому, что с детства никто не смог показать ему всю важность этого института. Родители Элла покинули мир слишком рано, не согрев сына родительской любовью, поэтому он не знал, что это такое. Дядюшка Хоум пусть и был любезен в отношении своего подопечного, но не по силам было старику-затворнику подарить мальчишке счастливое беззаботное детство. Взамен этого он дал ему возможность изучать травничество, научил помогать людям, поделился своими знаниями и хитростями. С раннего возраста Элл приспособился к размеренной тихой жизни и с удовольствием стал помогать в обиходе своему наставнику; все те знания, полученные им за много лет, омега надеялся использовать во благо.       Разве не это было его предназначением? Но где же он сейчас оказался?       Одним из обычных поздних вечеров, разрешив осмотреть себя со всех сторон и без сопротивления выпив мутную жижу, которую ему принесли, Элл подождал, пока западники покинут шатер, и соскочил с постели. Ступни тут же прочувствовали холод ковров, которые лежали прямо поверх промерзлой земли. Элл поморщился и поспешил отыскать какую-нибудь обувь. Западники снабжали его чистой одеждой раз в два дня, а вот об обуви никогда не заботились с мыслями, что Элл все время проводит в постели и данный предмет гардероба ему попросту не в нужде.       «Как же здесь все-таки грязно».       Лежа в постели, Элл мало обращал внимания на окружающую обстановку. Он долгое время приходил в себя морально и физически после того, как ему довелось пережить собственное похищение и грубость чужих ласк в ночь священного обряда. Отказываясь от еды и воды, омега надеялся, что не сможет долго протянуть, но западники, предугадав пассивные попытки свести счеты с жизнью, сообщили об этом сыну своего предводителя, который приказал кормить того насильно.       Известие о беременности стало неожиданным и для самого Элла, потому как он был уверен, что это невозможно. Природа истинности не должна была позволить произойти подобному. Элл был в замешательстве. Той радостью, которой светились глаза Аарона, Элл вдохновлен не был, скорее наоборот. Растерянность, некий страх и даже ненависть к самому себе – вот что ощутил Элл в тот момент, когда Аарон, нависая над ним, горделиво произнес: «Твоя грудь полна молоком. Ты носишь моего ребенка».       — Ах, — наступив на что-то остроконечное, омега присел и схватился за стопу, интенсивно растирая ту пальцами, чтобы унять резкую боль.       Поверх ковров валялись маленькие камушки, в углах кучками скопилась пыль от чернозема. Осмотрев окружающую обстановку, омега тяжело втянул носом пыльный воздух. Сколько недель прошло с того момента, как его заперли в этом шатре? Пять? Может быть, шесть… Элл совсем потерял счет времени. Холодок пробежал по спине, когда к нему внезапно пришло осознание происходящего. Пальцы мелко задрожали и резко вцепились в собственный живот, изучая неестественные для его положения впалую плоскость и обтянутые кожей, уродливо выступающие ребра. Хотелось соскрести с себя ощущение использованности. Подумать только, он провел здесь столько времени и только сейчас смог вернуться к здравому рассудку!       Виной невнятного состояния становилась близость с Аароном и влияние его феромонов, которые словно дурманили разум. С тех пор, как альфа покинул западное поселение, отправившись на охоту, прошло достаточно дней, чтобы Элл наконец очнулся от состояния опустошенности и неестественного покоя. «Наступила ли осень? Или, может уже зима?»       Иногда Элл терял представление о времени, но для того, кто провел месяц в заточительстве, это было нормальным явлением.       В вырезанном на одной из стен импровизированном окне, из которого в шатер задувал прохладный ночной ветер, виднелось небо, усыпанное тысячами звезд и освещенное ярким светом полной луны. Элл укутался в измятое покрывало и подошел к окну. Как же давно он не выходил, чтобы подышать свежим воздухом, предпочитая проводить все время в постели. Да и вряд ли кто-нибудь позволил бы ему покинуть шатер и пройтись по улочкам западной деревни. Внимание омеги привлекла еле заметная полоса мелких огоньков на горизонте. Словно северное сияние, что было так привычно для северных просторов, они вырисовывали непонятные фигуры, постепенно приближаясь к деревне западников. Элл стал заинтересованно следить за тем, как ярко-оранжевые фонарики, больше похожие на огненные шары, медленно пересекали болотные степи и продолжали приближаться, визуально увеличиваясь в размерах. Шатер расположился на небольшом возвышении и потому степные просторы были словно на ладони.       Элл вдруг рассмеялся, почувствовав себя совсем уж спятившим, но затем на мгновение онемел.       — Это… факелы, — прошептал он себе под нос и дернулся в сторону от окна, пораженный зрелищем.       Десятки, нет, сотни людей, вознесших перед собой ярко горящие факелы, уверенно шли на западное поселение.       — Киприй! — Элл выпалил первое, что пришло на ум. — Ох, нет… этого не может быть, ведь так? Они бы не стали… никто бы не стал… только глупцы.       — Отправьте гонца в соседнюю деревню и сообщите сыну леса!       Услышав резкий восклик, Элл инстинктивно пригнулся. Мимо окна пробежал западник. Один из тех, кто обычно приносил ему травяные настойки. Он кричал еще о чем-то, но омега не мог разобрать, потому что его голос заглушили десятки других: в западном поселении поднялась настоящая шумиха, когда все заметили приближающихся охотников с факелами и оружием. Сердце отчаянно забилось, гулом отдаваясь в голове многочисленными ударами. Кто-то шел на западников войной, но как такое было возможно?       — Они все просчитали, — снова раздалось из окна. — Выждали, когда сын леса покинет деревню, и только тогда напали!       «Неважно, кто напал на западников, но разве это не та самая возможность, за которую следует ухватиться?»       Сидя на корточках и продолжая кутаться в измятые простыни, Элл вдруг почувствовал, что просто обязан воспользоваться ситуацией и попытаться сбежать. Решение было отчаянным, ведь по улицам деревни все еще шерстили отряды охотников, но из-за того, что большая их часть отправилась на охоту вместе с предводителем и Аароном, в поселении не было достаточного количества тех, кто смог бы дать отпор нападающим, а значит, на границы отправят даже мирных жителей. Никому не будет дела до того, чтобы охранять шатер, и Элл сможет ускользнуть из деревни до того, как его отсутствие заметят.       Повязав отросшие каштановые локоны первой нитью, попавшейся под руку, Элл выглянул из шатра, сразу же натыкаясь на одного из западников. Он и еще несколько мужчин стояли возле входа и нетерпеливо переминались с ноги на ногу.       — Что происходит? — Элл сделал вид, что был испуган громким гулом голосов и выглянул только для того, чтобы спросить о причинах шума.       — Зайди обратно в шатер, — скомандовал один из мужчин. — Скоро вернется сын леса. Мы послали за ними гонца.       Элл послушно вернулся в шатер, стараясь не привлекать много внимания, иначе они могли что-нибудь заподозрить раньше времени.       «Значит, отряд охотников скоро вернется. Если я не воспользуюсь ситуацией сейчас, то потом этой возможности может и не представиться».       У одной из стены, которая была прикреплена к земле не так плотно, как остальные, был слабый просвет. Если сделать небольшой подкоп, то в силу своего хрупкого телосложения Элл мог бы протиснуться наружу с другой стороны, оставшись незамеченным для тех, кто остался сторожить выход из шатра.       Окинув пространство беглым взглядом и не найдя ничего, чем можно было подкопать чернозем, омега принялся рыть пальцами. Быстро, отбрасывая легко поддающиеся комья в разные стороны и постоянно оглядываясь. Благодаря рыхлости здешнего чернозема уже через несколько де6сятков минут пространства под плотной тканью шатра было достаточно, чтобы протиснуться наружу. Холод чернозема жег пальцы, но Элл копал словно не чувствуя боли. Сердце продолжало стучать так сильно, что отдавало в висках.       «Это шанс. Это шанс».       Обмотав ноги тканью простыни, которая с треском была разорвана на несколько небольших частей, и крепко обвязав веревками щиколотки таким образом, чтобы это напоминало хоть какую-то обувь, Элл стал рыться в остальном тряпье, чтобы найти накидку потеплее.       Пролезть в подкоп оказалось не так уж легко, но времени оставалось все меньше и меньше, а гул криков становился все громче. Прохладный порыв ветра ударил в лицо, когда Элл поднялся на ноги и боязливо прижал ладони к губам. Как чист и свеж был воздух, как ярко и ясно светила луна, как прекрасна была ночь. Губы изогнулись в кривой усмешке: чувствовать себя на свободе… Как мало нужно для счастья.       «Нет, еще рано. Это еще не свобода. Меня могут хватиться в любой момент».       Омега ринулся в сторону густых зарослей, чтобы скрыться в них и суметь отбежать от деревни на безопасное расстояние. После месяца постельного режима мышцы ослабли настолько, что за каждый шаг приходилось бороться. Колючие ветви вонзались и царапали молочную кожу, покрывшуюся мурашками от резких порывов ветра, бивших по лицу наотмашь. Несмотря на это, Элл продолжал протискиваться меж кустов, стараясь двигаться как можно быстрее, но тише и незаметнее. Из-за того, что листья уже давно пожелтели и иссохли, каждый его шаг выдавал характерный шелест и хруст, которые, однако, заглушались звуками борьбы и людскими криками. Люди, отважившиеся напасть на западное поселение, выбрали особо удачное для этого время. И благодаря верному стратегическому ходу у них были все шансы склонить разворачивающиеся в болотных степях баталии в свою сторону.       Почувствовав, что руки и ноги начинают коченеть, Элл схватился за плечи и поежился, плотнее натягивая на себя меховую накидку. Как хорошо, что он успел схватить ее при побеге из шатра. Без нее пришлось бы нелегко, особенно если учесть, что здешние края Элл не знал от слова совсем и его скитания могли затянуться надолго. Но… Куда он шел?       Крики и звуки сражений давно поутихли: он ушел на достаточное расстояние от западной деревни, оставив за спиной развернувшиеся баталии. Кто и по какой причине решил напасть на западников, оставалось загадкой, которую не больно уж и хотелось разгадывать. Эллу удалось улизнуть из цепких лап диких варваров – это главное. Если бы не случай, вряд ли ему представилась бы возможность для побега.       Колючие кустарники не были большой проблемой, пусть и доставляли немалый дискомфорт. Ноги тонули в мягком после дождей черноземе, отчего каждый шаг запыхавшемуся омеге давался с трудом. Он растерял много сил, проведя лежа в шатре столько времени, и уже спустя несколько десятков минут решил ненадолго остановиться и отдышаться.       «Холодно».       Прислонившись спиной к стволу дерева, Элл вскинул голову и посмотрел в небо.       «Но я не должен останавливаться надолго. Нужно идти дальше».

***

      Длинноногий вороной скакун мчался по болотной местности, погоняемый взволнованным наездником. Копыта упрямо топтали липкую склизкую грязь, морда дергалась в такт галопу. Гонец, которому спешно было наказано отправиться в Мрачные леса и отыскать там отряд главного охотника, чтобы сообщить о нападении, зорко следил за изворотливой тропинкой, вытоптанной здесь задолго до него. Она петляла, словно змея в предсмертной агонии, огибая болота и островки колючих кустарников. Не все, но многие ответвления тропы заводили в тупики или вели к непролазным степям, поэтому по пути в лес легко можно было заблудиться. Если ты недостаточно знаком с западом.       — Сын леса!       Гонец хорошо ориентировался в пространстве и на местности, поэтому ему не составило особого труда отыскать Аарона и сопровождающих его охотников. Мужчина соскочил на землю сразу же, как завидел очертания отряда, но не рассчитал резвость коня и, зацепившись за седло, упал лицом в грязь. Однако сразу же поднялся и, стряхивая с щек мокрый чернозем, громко рвано воскликнул: «На нашу деревню напали южное, северное и восточное поселения!»       Свежевавший до этого момента молодую олениху Аарон медленно отложил острый клинок, весь испачканный кровью и подкожным салом животного, и поднял голову. Стоящие вокруг него охотники напряглись и все разом схватились за оружие. Слышать о подобном было чем-то… невозможным для западников, которые привыкли к неоспоримой неприкосновенности собственных границ.       — По приказу Хранера я прибыл доложить, что они громят алтари и сносят шатры, не желая идти на контакт и выдвигать требования. Их ведет староста южан.       — Что это значит? — зарычал один из охотников, крепко сжимая в руках рукоять кинжала. — Объявление войны без требований? Жалкие выродки. Мы должны вернуться в деревню немедленно и преподать им урок!       Поддерживающий гогот прокатился по лесной опушке. Слегка уставшие от продолжительной охоты, но все еще горящие желанием убивать и проливать кровь, охотники западного поселения вознесли над головами оружие. Новость подобного рода не удивила Аарона или же он просто сделал вид, что совсем не впечатлен дерзостью и смелостью соседних племен, которые решились идти на западников открытой войной. В глубине души он предполагал, что украденный им омега может послужить развитию таких событий, но отчего-то был уверен, что никто не посмеет оспаривать господство западников над континентом.       — Вот как, — просто произнес он.       Темные брови сползли к переносице; сын предводителя западников склонился над мертвым животным и молча вцепился пальцами в олениху, грубо дернув скользкую от сала и крови шкуру на себя, отрывая кусок и отбрасывая тот в кусты. Полые глазницы уродливо выделялись на морде, перекошенной от испуга. Видимо, стрела, вонзившаяся в один момент и проткнувшая сердце, застала животное врасплох. Аарон все так же молча провел ладонью по округлому толстому животу, как будто успокаивающе поглаживая безжизненную тушу. Несколько бугорков, образовавшихся на гладе пуза, дернулись и замерли: в момент смерти в чреве самки оленя покоился еще не рожденный олененок, который, почувствовав смерть матери, попытался преждевременно выбраться наружу, но умер вслед за ней от удушья.       — Неужели им захотелось повторить события двухлетней давности? — тихо произнес сын предводителя западников и раздраженно дернул плечами. — Что ж, так тому и быть. Дадзир, — один из охотников склонился на колено сразу же, как только услышал свое имя. — Веди отряд на южную деревню. И позаботься о том, чтобы все, кто там остался, были убиты самым жестоким образом.       Охотники в непонимании переглянулись, явно не ожидая такого приказа. Они надеялись, что сын леса велит им возвращаться в поселение и воздать нападающим за их дерзость, но, видимо, у Аарона был другой, особо изощренный план мести.       — А как же… — заикнулся Дадзир, высокий седовласый мужчина с несколькими шрамами на лице.       Жестом Аарон приказал ему молча следовать приказу. Охотник кивнул и, чуть колеблясь, махнул товарищам, чтобы те следовали за ним. Уже через пару секунд несколько десятков гнедых скакунов, оставляя после себя лишь ворох пыли, ускакали в направлении к южной границе.       Аарон продолжил невозмутимо свежевать умерщвленное животное, разрезая острым концом клинка податливую мягкую плоть, проливая еще теплую кровь наземь и умывая в ней руки. Стандартный обряд после поимки крупного оленя, который успокаивал и помогал сконцентрироваться на удовольствии, получаемом от издевательства над некогда живым существом. Аарон самозабвенно втянул носом специфический запах и, зачерпнув ладонью, сделал несколько глотков крови. Вкус солоноватости растекся по языку и согрел горло. Альфа довольно улыбнулся, прищурившись, словно мартовский кот. Не меньшее удовольствие приносило и чувство гнева, разгорающееся в груди.       Все это время стоявший в сторонке гонец не без интереса наблюдал за данным зрелищем, словно смотрел представление. Он с упованием ждал следующих слов сына своего предводителя.       — Ты отправишься обратно, — загробным тоном приказал ему Аарон, наконец поднимаясь от тушки, начинающей холодеть. — И передашь Хранеру следующее…       — А как же Вы?       — А у меня, — сощурился мужчина, прикусив губу так, чтобы почувствовать вкус собственной крови и смешать его со вкусом оленьей. — Есть дела поважнее.