Красные вспышки чёрно-белой камеры

      Уоррен стучит в дверь комнаты сто одиннадцать — сто одиннадцать раз он успевает подумать о том, что его тошнит сейчас от себя и от того, как ему иногда сносит крышу. Окровавленные костяшки болят, бледнеют — но Уоррен продолжает стучать.       — Сваливайте отсюда все, сука, — слышится по ту сторону двери. — Сваливайте, сука. Сюда уже едет мой отец — и скоро тут ничего не останется.       Уоррен нервно кусает губы, эти слова — будто — пропускает мимо ушей, стучит ещё раз, второй — и сделал бы так ещё хоть сто одиннадцать раз. Он не знает, зачем ему это сейчас нужно, ушёл, забил бы на это как тогда, после драки на парковке, заперся бы у себя в комнате, прикладывал бы лёд к синякам… Не стоял здесь. Бы. Но Уоррен стоит здесь, кровь стекает по его пальцам, и всё это кажется ему невероятно тупым.       — Послушай, Нейтан, — говорит он, и его будто током прошибает: всё просто максимально тупо, неловко, неправильно… Уоррен — мальчик, всегда говорящий хуйню невпопад, и он совсем не уверен, что его не пристрелят после этой попытки… извиниться, будь она сто одиннадцать раз проклята. — Слушай меня, пожалуйста…       — Грэхем, чего тебе ещё от меня нужно? Сваливай отсюда за своей Хуёлфилд, ты же делаешь всё, что она просит, — Нейтан переходит на крик. Уоррен чувствует себя всё более неловко. — Или — о нет! — она же тебя кинула вместе со своей подружкой-сучкой Хлоей. Ну конечно, это же её все любят…       Уоррен слышит, как он запинается. Уоррен касается дверной ручки, но не решается её повернуть.       Уоррен тоже молчит — и одна секунда растягивается на целых сто одиннадцать.       — Конечно. Это же меня все ненавидят. Меня ненавидят. Все. — Нейтан уже не кричит, но лучше бы кричал. Этот голос пугает. Он как ненастоящий — и настоящий. — Отъебись от меня, Грэхем. Ты сегодня… герой дня, сука. Радуйся и уходи.       Уоррен поворачивает ручку двери и входит в комнату сто одиннадцать. Здесь темно. Чёрный цвет давит. Эти все извинения кажутся тупыми, невероятно тупыми. Максимально тупыми.       Нейтан в свете треснувшей лампы, с этими жуткими ссадинами на лице, кровью, всё ещё текущей из носа, и отрешённым, пугающим взглядом выглядит уязвимым — и уязвлённым.       Уоррен хочет уже извиниться быстрее, закончить этот глупый момент, закрыть эту дверь снаружи и больше не открывать, не входить. Не делать ничего для Макс. Не быть Уорреном Грэхемом, не умеющим вовремя остановиться.       Не смотреть на свои кровоточащие ладони — и на ладони Нейтана, которыми он закрывал лицо.       — Я сказал тебе, блядь, уйти. Я написал на этой тупой табличке у двери, чтобы меня оставили в покое. Мы, блядь, все тут скоро сдохнем, и я, кажется, буду одним из первых. Так что уходи, — говорит Нейтан, не поднимая глаз, — или добивай меня. Я не думаю, что ты пришёл за чем-то другим.       — Прости, — полушепчет Уоррен, чувствуя, как вокруг шеи затягивается сто одиннадцать невесомых петель. Тупо. Как это тупо.       — Что ты сказал? — переспрашивает Нейтан, словно не веря услышанному, поднимая наконец глаза — которые всё ещё пугают. — Что ты сказал, блядь?..       В тех глазах — какое-то адское болото. Они страшные — и сам Нейтан будто не отсюда. И ни разу Уоррену за всё время этой затеи не хотелось свалить больше, чем сейчас. Но ему надо — надо? — извиниться. Хочется. Он глупый мальчик, поступающий неправильно. Он глупый мальчик, которого заебало, что им пользуются — в сто одиннадцатый раз или это слишком мало?       — Я уже ухожу, Нейтан. Я хотел извиниться, я… извинился. — Уоррен делает шаг назад, думая, что на самом деле надо сказать «я рад, что ты меня не пристрелил» или «я размяк как придурок, когда увидел твоё лицо, разбитое в мясо, пусть ты и заслужил». Руки снова жжёт. Тупо-тупо-тупо всё, блядь.       — Незачем было это говорить. Меня все ненавидят — и ты тоже, — его фраза звучит незаконченной, и он собирается сделать шаг вперёд. — И ты тоже. Уоррен.       Глаза у Нейтана ещё страшнее, хочется бежать. Сто одиннадцать раз будь проклято это желание извиниться.       Сто одиннадцать раз назад бы посмотреть в эти глаза — может, они бы не так пугали.       — Нет, — бросает короткое Уоррен в ответ на те слова. Он хочет уйти. Ему страшно смотреть на такого Нейтана. Ему — больно?       Уоррен уходит, захлопывая дверь комнаты сто одиннадцать, чувствуя себя полностью окровавленным. Его ладони всё ещё жжёт, он сам не знает, как ещё может решиться стереть запись на доске у двери.       Красный маркер. Короткое прости, переписанное несколько раз и совершенно тупое.       Нейтан сотрёт эту хуйню сразу же как увидит.       Уоррен надеется, что сможет войти в эту комнату ещё раз и что наконец перестанет делать всё для Макс Колфилд — и пусть эта надежда будет проклята сто одиннадцать раз.