In you my world

Много веков назад, когда изначально Сеул значился Виресоном, а люди здесь подчинялись королям, по периметру всего города была возведена крепостная стена высотой до семи метров для защиты населения от диких животных, разбойников и вражеских армий. Со временем город разрастался, но вековые стены оставались на прежнем месте, а тяжёлые ворота практически не закрывались. Но у подножия стены где-то на востоке города, будто бы было там вечно, росло дерево сакуры. Его ствол был настолько объемным, что обхват даже двух пар рук взрослых людей был недостаточно большим, чтобы обнять дерево. На этом дереве никогда не было сухих ветвей, а в кроне могло прятаться с десяток животных и птиц, что жили в зелёной листве в мире и согласии. Щебетание всегда сливалось с шелестом листвы, а в мае ко всему этому прибавлялся чарующий запах нежно-розовых цветов сакуры, а дерево становилось похожим на облачко в небесной глади где-то над горизонтом перед закатом. Дерево имело невероятную невидимую силу; люди, что просто дотрагивались к стволу или листве, цветам — всегда чувствовали прилив сил и энергии, заряд позитивных эмоций и стойкую человеческую мотивацию. Казалось, жизнь векового наследия, (а дерево наверняка повидало не одного короля за свою жизнь), могла продлиться ещё целую вечность, но, к сожалению, из-за расширения города, государство решило избавиться от внеземной красоты древа и срубить то под корень, искоренить чудо природы на независимой территории и построить здесь первый (невысокий для нашего времени) небоскрёб. Остатки дерева не пропали даром: большая часть ствола ушла на строительство нескольких домишек, а из корней древа жизни и энергии решили вырезать рукоятки для художественных кистей, что через много веков будут значиться культурным наследием и будут стоить запредельно много, запредельно дорого на равне с картинами известных художников.

***

      — Двадцать семь тысяч долларов! — настойчиво произносит Мин Юнги, собирая руки на груди и давая понять, что уступать другим он не собирается. Возможно, сейчас он выглядит глупо, участвуя в аукционе за какие-то там древние рукоятки для художественных кистей из корней могущественного древа жизни, которое, возможно, даже не существовало, но обладать ценной вещью, цену, что набивал он сам, хотелось сильнее всего. Художники — странные натуры по своему естеству, здесь против них не пойдёшь, потому последний конкурент-бизнесмен опускает руки и сдаётся.       — Двадцать семь тысяч долларов — раз, двадцать семь тысяч долларов — два, двадцать семь тысяч долларов — три. Продано! — деревянный молоточек в дрожащей руке аукционера отбивается о деревянный диск, а на лице Юнги появляется победная улыбка. После обмена товара на деньги художник возвращается в свою просторную квартиру с потрясным видом на Сеул, и разваливается в кресле. Панорамное окно охватывает искрящийся огнями сумрачный город, а Юн вертит в руках искусно выделанные деревяшки за двадцать семь штук баксов.       — Наверное, нужно быть совсем идиотом, — произносит Юнги вслух, задумчиво мыча, — если обладание какими-то деревяшками меня приводит в бешеный восторг... Он хмыкает сам себе и поднимается, следуя к рабочему столу. Юн выхватывает из коробки пару стальных наконечников с пушистым ворсом и надевает на кисти. Кинув пару взглядов на мольберт с белым холстом, Мин все же решает опробовать инструменты с утра, а сейчас, бережно складывая кисти в бархатный футляр отдельно от всех остальных кистей, Юнги потягивается и уходит спать, чтобы с новыми силами завтра приступить к работе. Да и рисовать пока... он не знает что. Решая, что образ чего-то или кого-то ему придёт во сне, парень проваливается в сон, но, к сожалению, ничего, кроме светящихся собственных ладоней до кистей, Юнги ничего не снится... За холст Юнги садится лишь под вечер; сетует на то, что забыл палитру в соседней комнате, но решает воспользоваться предплечьем, потому цвета смешивает прямо на бархатной бледной коже. Прикрывая глаза, художник старается вообразить себе какого-нибудь красивого человека и сжимает в руке рукоять новой кисти. Образ приходит спонтанно, а набросок будто бы выстраивается сам. Это был парень примерно его возраста, но почему-то Юнги был уверен, что этот незнакомец был его полной противоположностью. Мазок за мазком, черта за чертой, точка за точкой — и на холсте теперь отчётливо видно смущенного паренька с озорным взглядом. Парнем назвать его было нельзя, а вот мальчиком или пареньком — весьма. Медовые глаза, обрамлённые густым рядом чёрных ресниц, чарующая улыбка на пухлых губах с природным блеском, прямой нос, румяные умилительные щеки, лобик, усыпанный родинками и оттенённый густыми прядями угольно-чёрных волос, тонкая шея, острые плечи и выпирающие ключицы, обтянутые персиковой кожей — этот образ создался прямиком из головы Юнги, прямиком из ложа его креативного подсознания, из мыслей и чувств, которыми в последнее время художник был переполнен. Он решает дать незнакомцу имя, потому что все время произнося в голове дурацкое слово «незнакомец» надоедает. Теперь этого парня зовут Пак Чимин и кажется, что имя идёт ему как нельзя кстати. А ещё, конечно, этот самый красавец по уши влюблён, да-да, в него, самого лучшего творца на всём белом свете! Последние штрихи, блеск в глазах и на губах, блики на кончике носа и над скуловой костью — и все, Чимин, которому Юнги в голове придумал историю на протяжении всей работы над его чертами лица, был готов. Мин и не заметил, как часы пробили половину двенадцатого ночи, но спать почему-то не хотелось, а кисть в руках с той самой новой рукоятью придавала сил и нескончаемый позитив, потому, любуясь проделанной работой, Юнги улыбался. Решая, что фон завершит завтра, он смывает растворителем палитру с предплечья и уходит в душ, попадая в кровать ближе к полуночи. Закрывая глаза, Юнги довольно хмыкает и пытается заснуть, но из гостиной слышится возня. Настороженно приподнимаясь на локтях, он всматривается в темноту и думает, что ему показалось, но нет — шум вновь повторяется, но уже более громко. Мин никогда не отличался трусостью, скорей, наоборот, потому хватая с тумбы канцелярский нож, крадётся к дверям, но неожиданно в проеме появляется голый молодой человек с опущенной головой. Вздрагивая, Юнги от неожиданности совершает шаг назад, а незнакомец поднимает голову, сдувая угольную чёлку со лба. Теперь Мин приходит в полнейшее замешательство, потому что перед ним стоит никто иной, как Пак Чимин с его холста, только вполне живой и не по грудь, а в полный рост.       — Ты кто и что здесь делаешь? — грубо спрашивает Юнги, угрожающее размахивая канцелярским ножом в руках.       — Я... Пак Чимин, — смущённо отвечает мальчишка, потупив взгляд, — ты не узнал меня, любимый?.. Незнакомец прикрывает ладонями паховую область, когда Юнги взглядом опускается туда, и краснеет, благо, лунное освещение не позволяет этого увидеть.       — Что ты несёшь? — рычит Юнги, сдвигая брови на переносице. — Кто ты и как сюда попал?!       — Я же говорю, — сжимаясь в разы от грубого тона своего любимого создателя, Чимин вдыхает полной грудью и пытается по-другому. — Ты же... ты же сам придумал, что я вежливый, трудолюбивый и хороший мальчик, что я родился в семье обычных людей и очень люблю танцевать... и что...       — Достаточно... — поражённо сипит Юнги; он, действительно, все это придумал, но вслух из этого всего не произнёс ни единого слова, тогда... кто этот парень? Может, Юнги просто спит или это все влияние запаха растворителя, черт бы его побрал, надо было проветрить квартиру!       — Если не веришь, — обиженно ворчит мальчик, — можешь посмотреть на холст... Он пустой... Хочется сказать «ага, конечно», но Юнги, отбрасывая канцелярский нож на пол, мчится в гостиную, где оседает на диван от удивления. Холст пуст! Ни единого намёка на Чимина, который загадочным образом теперь расхаживает голышом по его квартире. Но... что это за чушь такая? Неожиданно вдоль его шеи протягиваются тонкие ручки, а на плечо умещается подбородок. Обжигая горячим дыханием тонкую шею Юнги, Чимин ласково шепчет:       — Я так люблю тебя, милый... Ты самый лучший творец на всём белом свете... — странно, но даже голос у этого Чимина в точности такой, каким эхом отражался у него, Юнги, в голове. Юнги судорожно пытается понять, почему это происходит, и решает прямо спросить у, судя по всему, собственного плода воображения, ставшего реальностью.       — Как ты смог выбраться... — он кивает подбородком на холст, — оттуда?       — Мне помогла сила... это... твои кисти, — осторожно произносит мальчик, потираясь носом о впалую щеку художника. — Мне так хотелось скорее сойти с холста и обнять тебя, Юнги... Почему-то ласковые слова наконец-то заставляют Юнги улыбнуться. Кажется, он сам начинает верить в то, что сошедший с холста, действительно, не предрассудки, а живой человек, которого можно осязать, вдыхать, касаться... Слышать что-то приятное в свой адрес парню не доводилось, он был одинок до мозга костей и ни с кем не общался близко после потери лучшего друга.       — Т-тебе нужно дать одежду... — неуверенно говорит Юнги, — идём? Чимин соглашается и отлипает от Мина, следуя уже в знакомую комнату и по-прежнему прикрываясь ладонями. Когда на его худощавом теле оказывается длинная растянутая футболка, а на бёдрах — боксёры, парень не сдерживает довольный визг.       — Ты ведь знаешь, Юнги, я люблю такие вещи! — и да, эту особенность художник тоже для Чимина при-ду-мал. Парни оказываются в постели, разговариваются и долго-долго болтают о том да о сём, пока Чимин липнет, как банный лист, к груди любимого, но Юнги это совсем не раздражает. Через еще полчаса Мин понимает, что засыпает, но Чимин, перед тем как уснуть, тихо зовёт художника, перебирая его пряди волос пухленькими пальчиками.       — Юнги-и-и...       — М?       — Пообещай, что... — Чимин закусывает нижнюю губу, сдвигая бровки на переносице и разглядывая лицо любимого в темноте, — пообещай, что не будешь рисовать других красивых мальчиков или девочек... Юнги приоткрывает один глаз и тихо устало смеётся, поглаживая пухлую румяную щечку лежащего на его груди:       — Обещаю, Чимин. Спокойной ночи...       — Спокойной ночи, любимый, — ласково щебечет Чимин и, когда Юнги засыпает, а за окном занимается заря, парень поднимается с постели и удаляется в гостиную, где с грустным вздохом возвращается на холст. Пока Юнги не полюбит его так же сильно, как он выдумал любовь Чимина, парень не сможет остаться навсегда и будет уходить до рассвета, а приходить лишь в полночь...