In you my world

Юнги присаживается на диван, кутается в плед и поправляет указательным пальцем очки, возвращая те на переносицу. Чтобы было удобнее, художник помещает пару подушек по бокам от себя и под поясницу, мнет в руках книгу в красном переплёте и поглядывает на холст с изображением прекрасного Чимина. Сегодня мальчик придёт в третий раз, но до полуночи ещё час, потому Юнги решает почитать. Юнги теряет счёт времени и отрывает взгляд от желтоватых страниц лишь тогда, когда слышит тяжёлый вздох и похрустывание суставов. Чимин натягивает футболочку творца на свои ягодицы и стремительно идёт к Юнги, садясь рядом. Уже через пару секунд он седлает чужие бёдра и ластится к груди, шепча на ушко, что очень скучал. — Привет, — изрекает Мин и снимает очки, устало потирая переносицу. — Чимин... А что происходит... по ту сторону холста? Юнги, действительно, гложет этот вопрос. Перечитывать пару страниц, теряясь между строк, приходилось по несколько раз, потому что в голову лез этот вопрос и всевозможные ответы на него. Мин даже не заметил, как пропустил все ласковые слова в свой адрес, задавая свой вопрос. — Ну... Там очень скучно, — шепчет Чимин, слегка отстраняясь и надувая губы от лёгкой обиды на художника. — Затекают мышцы, потому что после возвращения и до появления я должен стоять в том положении, в каком ты нарисовал меня... — и к надутым губам добавляется чуть хмурый взгляд. — А в другое время я просто хожу там или лежу... Там все белое и нет границ, а следить за твоей гостиной иногда интересно... — Что же интересного? — Ты часто заглядываешь в двери и смотришь на меня, — смущённо произносит Чимин. — Ещё читаешь и смотришь телевизор. Ты задумчивый и сосредоточенный, но я видел, что ты улыбаешься и иногда смеёшься, когда смотришь мультики. — Неправда! — вообще-то правда, но Юнги просто не думал, что Чимин что-то видит. Он думал, что Чимин просто выключается, словно севший телефон, когда попадает на холст. А оказалось, что нет. — Правда, — тихо смеётся Чимин, снова укладывая голову на плечо старшего. — Мне нравится наблюдать за тобой. Ребята всю ночь беседуют о чем-то, а засыпают в обнимку. Они для этого выбирают очень удобную позу: Юнги ложится на спину, пока Чимин укладывается сверху, обнимая старшего за плечи. Тёплое дыхание в шею умиротворяюще действует на Юнги, но в шесть с лишним утра он просыпается от холода. В шею никто не сопит, а приятная тяжесть чужого тела сменилась адовой тяжестью холодного воздуха. Поднимаясь с дивана и кутаясь в плед, Юнги шлепает босыми ногами к холсту, щуря глаза от яркого света. Чувствуя себя полнейшим идиотом и параноиком, он склоняется над холстом и целует Чимина аккурат в губы, просто чмокая. — Спокойной ночи, Минни.

***

Теперь каждый день Юнги разговаривает с холстом, а точнее с Чимином. Если Чимин его слышит и видит, тогда никаких преград их общению круглосуточно нет, не считая, конечно, той, что общение до полуночи одностороннее. Чимин говорит, что ему нравится, когда Юнги с ним разговаривает. Пак не чувствует себя одиноко в такие моменты, а любоваться старшим, что для него стал чаще заходить в гостиную, всегда было приятно. Юнги рассказывал о том, куда ходил с утра, какие краски купил и как отличить масляные от акриловых; Юнги рассказывал про родителей, что живут в другом городе, про то, что у него нет друзей, а знакомые — это никакие не друзья. Чимин запоминал все, потому что все, что было связано с Юнги, было интересно. Неделя пролетела быстро. Юнги стал понимать, что уже не может без общения с Чимином, а одностороннего мало. Ночи не хватает наговориться и наобниматься, а светает будто бы специально быстро. Сегодняшняя ночь, которую Юнги проведёт вместе с Чимином, будет особенной. Целый день он не заходит в гостиную, только желает доброго утра. Для уверенности он даже закрывает двери в гостиную и ждёт, когда придёт обижулька-Чимин, который скажет, что очень обижен на то, что Юнги не уделил ему днём ни минуты... Но на самом деле не скажет. Юнги сидит в комнате и ждёт полуночи. Как назло стрелки на часах словно замедляются, а каждая секундная черточка становится часовой. Скрип дверей, обиженный вздох и хриплое «Юнги-я». Как только в комнате появляется обиженная пухленькая мордочка, Юнги усаживает Пака на край кровати рядом с разложенной одеждой и командует, даже не давая подумать. — Скорее. Переодевайся. Только сейчас, сквозь пелену обиды и недовольства на глазах, Чимин видит, что Юнги сегодня не в домашних спальных штанах и не в растянутой футболке, а в брюках и рубашке. Приоткрывая рот от удивления, он вдыхает и выдыхает, словно рыбка, выброшенная на сушу, а Мин цокает языком, решая, что без помощи Чимин тут не справится. Стягивая с младшего футболку, старший бережно одевает хрупкое тело в шёлковую чёрную рубашку и «будит» поцелуем в нос. — Минни, пожалуйста, одевайся. Чимин наконец отмирает и послушно одевается в предложенные ему чёрные джинсы. Застёгивая пуговички на шелковой рубашке, Чимин не перестаёт удивляться, потому что Юнги возвращается в комнату с красивой обувью и легким пальто. Сам художник уже накинул на плечи пиджак и ждал полной готовности Чимина, переминаясь с ноги на ногу и все поглядывая на часы. Лишь во дворе Пак опомнился, хватаясь за предплечье Юнги и озираясь по сторонам. Улицу он видел лишь на картинах своего создателя и в огромное панорамное окно, но в живую никогда на ней не бывал. Здесь было красиво, свежо и... интересно. Шелестели ещё не опавшие зеленые листья сакуры, пели ночные птицы, а издали доносились звуки большого города, включая шум редких машин и заводов. Над ночным Сеулом красивым полотном расстелилось небо, усыпанное звёздами. Над ними качался новорожденный месяц, цепляя рогаткой ночной покров. — Так красиво... — шепчет Чимин на выдохе, потому что доброе маленькое сердце замирает от красоты. — В жизни гораздо лучше, чем в окне или на картине... Юнги тихо смеётся, придерживая руку Чимина, страх которого сменился восхищением. — Когда тебя ещё не было, я любил гулять ночью, — признается он, — но решил, что несправедливо было наслаждаться ночным Сеулом одному, без тебя. — Юн делает акцент на последних словах, а Чимин плывет в счастливой улыбке. Ребята гуляют по городу, наслаждаясь свежим воздухом. Чимин восхищенно вздыхает и любуется яркими вывесками и гирляндами, читает названия магазинов и забегаловок, новостные баннеры и рекламу, тихо смеётся и жмётся к руке создателя. В голове зарождается мысль о том, что это самый прекрасный вечер, самая лучшая ночь, но Юнги делает ее ещё лучше, приводя младшего в своё любимое место около реки. Здесь он указывает на заброшенную, чуть покосившуюся скамейку, но дело не в ней. Присаживаясь на неё, Юнги кивает подбородком на берег и склоняет голову набок. Чимин наблюдает. Берег реки бугристый, густо покрытый зеленой травой; вода гладкая и спокойная, наверняка, холодная, потому что конец августа... Растущий камыш вдоль берега, мост, раскинувшийся над водяной гладью, и отражение... Самое завораживающее в этом всем было отражение неба и редких облаков в воде, словно в зеркале. Чимин, кажется, уже где-то видел это, потому об этом честно и говорит. — Я... красиво... Я где-то уже это видел... Юнги сейчас наоборот увлечён изучением чужих пухленьких пальцев, которые видел уже тысячу раз под всевозможными ракурсами. Оглаживая тыльную сторону ладони подушечкой большого пальца, творец тихо хмыкает, зная, что Чимин сейчас вспомнит. — А!.. Ты ведь рисовал это, да? Юнги чувствует на себе взгляд и поднимает голову, встречаясь с чужими глазами-бусинками. И кажется, что интимнее момента быть не может, а в груди Юнги разливается тепло, рождая в голове странное для него желание. Подаваясь немного вперёд, старший касается пухлых губ Чимина своими, обхватывает нижнюю и нежно посасывает, сжимая чужую ладошку в своей широкой. Чимин вздрагивает от неожиданности и покрывается густым румянцем, но, не струсив, зарывается свободной ладошкой в волосы любимого на затылке и неумело отвечает на поцелуй. Юнги через какое-то время, пока воздух в легких ещё никуда не исчез, проталкивает в горячий ротик Чимина язык и сплетает свой с чужим в медленном и нежном танце. Вдоволь нацеловавшись, (а точнее не вдоволь, а до тех пор, пока не кончился воздух в легких), Юнги отстраняется от сладких порозовевших и припухших губ из-за поцелуев и улыбается. Чимин лишь хлопает глазками, а затем и вовсе опускает те в землю, ему неловко, но очень приятно: любимый поцеловал его по-настоящему впервые. — Я уже не могу представить своей жизни без тебя, — шёпотом признаётся художник, целуя Пака в уголок губ. — Идём домой. И пока в груди Чимина приятным теплом разливается любовь к Юнги, а в голове эхом разносятся слова о том, что его любимый не может без него представить свою жизнь, ребята медленно и без спешки идут домой, затем переодеваются и перекусывают на кухне уже в милых пижамках. Засыпая в объятиях в ещё пока холодной постели, Юнги прикрывает глаза, чувствуя тёплое дыхание на своей шее. И без этого он уже не в силах уснуть.