Если осмелишься.

Гладиолус — Ничего не бойся.

      Хочется сжимать руки крепче, до белых костяшек, до боли в пальцах, и зажимать себе рот, открывая его в немом ненужном крике.       Совсем не хочется видеть никого, ничто. Просто быть сейчас в другом месте, свободном от всего этого сумасшествия. Просто хочется быть где-нибудь в другом измерении, где всё случилось совсем по-другому, где поступки решаются только в лучшую сторону, где ошибки сглаживаются, а всё становится проще.       Но Антону некуда бежать.       А всё раз за разом проносится в голове, начиная стучаться о сознание с двойной силой.       В коридоре раздается знакомый стук высоких шпилек, и через пару моментов перед Шастуном появляется девушка, заходившая к нему уже десять раз за этот час. Её ярко-красные губы поджаты, взгляд холодный и злой.       Антон поднимает глаза и выжидающе смотрит, прокручивая на пальце серебряное кольцо, подаренное еще отцом на шестнадцатилетие.       Брюнетка выдыхает и проводит рукой по длинным волосам, заправляя выпавшую из высокого хвоста прядь за ухо, и выговаривает тихо, так, что Антону приходится податься вперед, чтобы расслышать.       — Ты остаёшься здесь. У Арсения Сергеевича. Он не разрешил перевести тебя. А надо бы было, — Кузнецова поднимает голову и угрожающе близко приближается. — Еще хоть пальцем тронешь Арса, я тебе устрою такую жизнь, что ты сам на верёвке повесишься. У нас тут кругом психи, одного маленького самоубийства даже не заметят… Ты меня понял? — шепотом выговаривает каждое слово девушка, смаргивая выступившие слёзы, и тычет длинным ногтем в грудь Шастун. — Еще раз тронешь Арса и окажешься не здесь. Я дам рекомендации, уж поверь.       Антон округляет глаза и поражённо смотрит на хрупкую девушку, которая выглядит так, будто готова убить его прямо сейчас. Кузнецова резко разворачивается и вылетает из палаты, громко хлопая дверью.       Парень опадает на кровати, зарываясь ногами под одеяло. Воздух такой душный. Словно специально сжимающий легкие и не дающий проникнуть кислороду.       Из головы вылетает всё. Странно. Какой-то кавардак. Туманно. А внутри всё ноет, словно вывернули наизнанку, словно выпотрошили всё живое, оставляя чёртову маску снаружи. Чтобы люди не думали, что тебя нет. Но тебя нет. Ты внутренне уже труп. А никто не хочет видеть. Никто не хочет знать правды. Ведь проще слышать по утрам, что все нормально, не вдаваясь в ненужные подробности. Ведь легче пытаться вспомнить свои проблемы, уплетая яичницу, чем позволить кому-то рассказать о мыслях. А они давят. Куда-то в сердце, совсем по чуть-чуть. А потом перестает хватать воздуха. А потом начинается сумасшествие. Мания. Ох уж эти двойные стандарты.       Тебе нужна помощь. Ты психически нестабилен.       А пробовали ли вы слушать?! Пытались помочь сами? Хотели ли делать это вообще? Вы говорите что-то о помощи, а сами закрываетесь, заставляя закрываться от вас. И в вас нет логики, той чёртовой логики, которой кичится все семейство Шастуна.       Антон улыбается. Он хочет говорить? Тогда почему молчит? Шастуновская логика досталась и ему. Всё это бессмысленно. Потолок такой белый, словно пепел. Он такой чистый для этого места.       Персиковые стены такие яркие, какие-то ненужные здесь. Серее, мрачнее. Зачем пытаться спрятать то, что есть?       Взгляд натыкается на единственную картину в комнате с непонятным лесным пейзажем в бирюзовом и голубом цветах. А потом переводится на Арсения, магическим образом появившегося здесь.       Антон приподнимается на локте и опускает глаза.       — Посмотри на меня, Антон, — тихо просит Попов и подходит ближе.       Парень кусает губы, сцепляя руки в замок. Кричать бы. Уйти бы.       — Я не могу больше… — шепчет на выдохе Шастун и тянет край безразмерной кофты вниз.       — Ты и не должен. Один — нет.       Антон роняет мысли в голубые пронзительные глаза. Парень дрожит и задерживает дыхание на секунду, а потом кидается на грудь не чужого человека. От Попова пахнет теплотой, счастьем. Он надежный, он нужный.       Шастун вздрагивает и сжимает черный пиджак сильнее. И первая слеза упадет на теплое плечо, скатываясь медленно вниз.       — Кричи, — тихо выдыхает Попов в шею и прижимает дрожащее тело ближе.       И Антон кричит, дрожа от накативших слез.       И нет ничего. В голове пусто. Пусто.

***

      Воздух пахнет грозой и едва уловимым его тонким парфюмом.       Холодно. Руки мерзнут. Форточка распахнута и ветер проникает под кожу. Антон бродит взглядом по лицу Арсения, вглядываясь в подрагивающие веки. Спит?       Тонкая полупрозрачная зеленая штора подлетает вверх, улица светит темнотой.       Сердце загнано куда-то внутрь.       Пальцы покалывает от напряжения. Тишина.       Паренек придвигается ближе к теплому телу и выдыхает. Арсений такой нужный, такой важный.       Попов медленно открывает глаза и скашивает взгляд.       — Хочешь есть? — спрашивает Попов, вглядываясь в цветной серый мрак на улице. — Я схожу.       Арсений резко встаёт с узкой кушетки, разглаживая на себе рубашку, помявшуюся от долгого лежания в неудобной позе, и закатывает длинные рукава, обнажая часть крепких рук.       — Не уходите, пожалуйста, — Антон хватает психиатра за руку и тянет на себя. Попов улыбается, теряя равновесие, и падает рядом с пациентом. — Арсений Сергеевич, мне не хочется здесь. Я просто устал, понимаете.       Шастун вытягивает длинные ноги, упираясь ими в раму кровати, и нервно прокручивает кольцо на безымянном пальце.       — Понимаю, Антош, — выдыхает психиатр и гладит мальчика по светлым волосам. — Всё будет хорошо. Ты еще сходишь на свой выпускной. А сейчас спи. Тебе нужно отдохнуть.       Шастун прикрывает глаза и обхватывает рукой свое тонкое запястье.       — Идите, вы должны быть дома. Все будет хорошо, — произносит Антон тихо и кивает, словно самому себе.       Арсений поднимается и внимательно смотрит на лицо своего пациента. Спокойный. Шея откинута назад в безвольном жесте, зеленые глаза плотно прикрыты, бледные губы сомкнуты в линию. Браслеты на руках падают вниз, тихонько звякая в наступившей тишине, а Антон хватает воздух ртом.       — Не натвори глупостей, — бросает он напоследок и закрывает за собой дверь, вступая в освещённый тусклой лампой коридор.       Он оставляет ключи от кабинета на вахте, берёт теплое пальто, оставленное в гардеробной, завязывает синий шарф на шее и спускается вниз по ступенькам на улицу.       Холодный ветер подхватывает последние бледные листья и кружит по ветру, проникая под одежду и оставляя росчерки мурашек. Тёплый воздух вырывается изо рта, окрашивая тёмный вечер белым паром. Арсений засовывает руки в карманы и медленно идёт в сторону остановки. Дрожь проходится по спине, задевая все нервы. Жёлтый фонарь рядом с остановкой ежеминутно моргает, развевая спокойствие.       А дорога чиста. Автобусы давно перестали ходить, а владельцы машин просто волшебным образом решили не ездить по этому шоссе. Что я здесь делаю?       Попов расстегивает черный портфель и достает белую папку с цветной фотографией знакомого лица на первой странице.       Ему нужна помощь.       А в голове пусто. Пусто. Словно и не было мыслей.       Только ветер пронимает до дрожи внутри.

***

      Этим вечером Антон скуривает три сигареты. Он сидит на широком подоконнике, смотря в зарешеченное окно и сжимает тонкими пальцами белые слимсы, выдыхая никотиновый дым на улицу.       Легкие саднит. И Шастун понять не может от чего. В голове мыслей нет. Только тупая боль. От себя самого отвращение.

***

      Этим вечером Арсений впервые за пять лет открывает бутылку виски и выпивает почти половину за полчаса, всматриваясь в чертово непонятное досье. Как? Как помочь ему? Как?!       Попов в бессилии рвет длинные диаграммы, прикрепленные образчиком в папке. И кричит. Так, что голова начинает кружиться.