Если осмелишься.

Пурпурные гвоздики — изменения, непостоянство.

      Как хочется поворачиваться утром, обхватывая любимое тело поперек талии, и видеть отражение своих мыслей в хитрых глазах. Как хочется запах кофе по утрам и ленивые поцелуи в щеку, а потом прощаться долго-долго перед тем, как уйти на работу.       Хочется ежеминутно улыбаться и смеяться над общими шутками. И у Иры это есть. Есть тёплый кофе с булочками по утрам, ленивые поцелуи перед работой и влюбленные карие глаза, которые заставляют сердце сжиматься чаще, чем хотелось. Но Кузнецова одна просто не может. Ей нужно видеть эти взгляды, ей нужны эти касания. И пусть она не любит так сильно. Она обещала, что попытается. Она сможет.       — Ир! Пойдем кушать! — доносится родной, но слишком далёкий-чужой голос из кухни.       — Иду, Паш, — откликается девушка, в который раз пролистывая их с Арсением совместные фотографии еще с университетского выпуска. Просто потому что соскучилась. Просто потому что… хочется.       Натягивая спальные кружевные шортики, Кузнецова садится на высокий барный стул, закидывая ногу на ногу, и натягивает на себя улыбку.       — Очень вкусно пахнет, — протягивает девушка, вдыхая карамельный запах выпечки, и сглатывает скопившуюся во рту слюну.       Добровольский кивает и оборачивается. А потом улыбается. Так ярко, как Ира никогда не сможет.       — Ты у меня такая красивая, — и смотрит так восхищённо, так преданно, что Кузнецова не хочет, не может смотреть в ответ и опускает глаза. Потому что никогда не сможет смотреть на него такими глазами.       — Я приду сегодня после семи-восьми, вечером. На Арса напал пациент, ему помощь нужна, похоже, — выдыхает Кузнецова. И врет. Паше врет. Потому что помощь нужна ей.       — Ужас какой! — восклицает мужчина, и это так искренне, черт возьми! Он переживает за Арса… — Но я буду ждать тебя, маленькая негодница! — улыбается он и целует Иру в кончик носа. — Пообедай, хорошо? А то опять забудешь… И на работу не опоздай.       Добровольский берёт со стола темно-бордовый портфель со множеством бумажек, торчащих из-под кожаной крышки, и выходит в коридор.       Ира подрывается со стула, захватывая с собой вкусную свежеиспеченную булочку с корицей, и шлепает босыми пятками по холодной плитке, чуть вздрагивая.       А он в сером костюме, который она ему подарила, а у него на шее тот отвратительный зеленый галстук, который они вместе купили на какой-то ярмарке. И почему то…       — Люблю тебя… — шепчет Паша на ухо, притягивая девушку ближе, и целует, мягко сминая женские губы.       — И я тебя, — тихо выговаривает она в ответ, отстраняясь, и улыбается на прощание, слегка махнув рукой.       Мужчина бросает прощальный взгляд и закрывает входную дверь.       Кузнецова медленно выдыхает и идет на кухню допивать еще теплый чай.       Когда волосы уже собраны в витиеватую прическу, а купленные вчера туфли-лодочки удобно сидят на ноге, Ира берёт в руки ярко-красную помаду и стягивает золотой колпачок, на пробу проводя самым кончиком по верхней губе, а потом резко кидает совсем еще новый фиксатуар на полку и с остервенением вытирает краску, даже не заботясь о чистоте пальцев.

***

      По фиолетовой ветке, через подземку, и она вступает на территорию больницы, обнесенную черным кружевным забором. Оставляя пожелтевшие аллеи из деревьев за спиной, дальше, дальше, на второй этаж, через охранника, мимо стойки регистрации к тридцатому родному кабинету. И запереться бы там. Навсегда. Оставляя проблемы глубоко за порогом.       — Ира! — окликает девушку знакомый голос, и она оборачивается, точно зная, что тысячу раз успеет мысленно умереть за время их короткого разговора, точно зная, что утонет в голубых глазах, захлебнувшись. Без спасения.       — Привет, Арс, — кивает Кузнецова и улыбается сдавленно. Потому что даже смотреть не хочет. Тонуть не хочет. Сдаваться не хочет. О нём мечтать не хочет!       — Пойдём, пойдём, кузнечик, — возбужденно выговаривает Попов, а в его глазах неподдельный интерес, искры; и хватает девушку за руку, затаскивая в свой кабинет.       А у Иры по коже мурашки, а Ира почти не дышит. Ей так хочется ближе: провести рукой по щеке, сварить ему кофе и оставлять легкие поцелуи на шее. Ей так хочется просыпаться и видеть счастливые его глаза напротив.       Арсений резко отпускает тонкое запястье и почти что бежит к столу, выискивая среди горы бумаг ту самую, особенную папку.       — Мне нужны ампулы, три-четыре ампулы грифторезона, ему помочь должно, Ир, всем помогает! И ему обязательно поможет, обещаю! — Попов смотрит с прошением, с надеждой. И Кузнецова не может отказать. А заслужил ли столько внимания этот Шастун? Внимание Арса заслужил ли он вообще?       Почему Антон волнует его больше, чем он сам? Почему так сложно заметить очевидное, почему признать Кузнецова и сама не может. Почему признаться не может? Почему всё разрушить не хочет? Как глупо, Боже.       — Арсений, ему ведь только семнадцать, нужно согласие родителей или опекуна, заверенное у нотариуса, понимаешь? Так скоро не получится, — Ира пожимает плечами и поднимает голову, наконец-то сталкиваясь взглядом с Поповым.       Кажется, внутри у Арсения что-то с треском ломается, разрушаясь на глазах.       — Да, да, да, ты права, — быстро выговаривает Попов и прикусывает верхнюю губу. — Но ты всё равно закажи их для него, хорошо? Они же так идут долго, знаешь, — он обеспокоенно начинает ходить по комнате. — Я должен помочь как можно скорее, нужно устроить больше терапий, может? Или пусть родственники придут, друзья там, одноклассники…       Арсений заламывает руки и закусывает внутреннюю сторону щеки, беспрерывно переводя глаза от одного предмета к другому.       — Всю ночь не спал? — устало спрашивает Ира, взяв Попова за руку и останавливая метания по комнате, и выдыхает.       — Я не могу. Ир, он же мальчик еще, он на выпускной хочет, он же поправится. Он должен. Я должен. Всем, чем могу ему в этом помочь. Я попрошу Окси, она свяжется с отцом, матерью, пускай навещают Антона почаще, а то ему это нужно, знаешь, ему опора нужна, а то кажется, что он долго не выдержит. Так один не выдержит. Ему нужен кто-то…       Вроде тебя.       — Арс… — тихо шепчет Кузнецова и заключает Попова в объятия, смыкая хрупкие запястья у него за спиной. — Себя не угробь. Ты хороший врач, прекрасный человек, и знаешь, ты сможешь всё…       Девушка выдыхает куда-то Арсению в шею, наслаждаясь почти невидными нотками персикового геля для душа.       — Ир, а знаешь что? А приходите с Пашкой ко мне завтра? Чаю попьем, только торт с вас, а матч с меня, хорошо? — Попов поднимает голову девушки за подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза, и улыбается. Той самой тёплой улыбкой, которую он так любит неосмотрительно раздаривать незнакомым людям.       — Хорошо, Арсюш, мы придем, обязательно придем, — Ира делает пару шагов к двери и почти у самого выхода останавливается, оборачиваясь. — Люблю тебя.       Попов поднимает невозможные голубые глаза и улыбается.       — Я тоже тебя люблю, Кузнец.       Девушка закрывает белую дверь и со всех ног бежит за свои родные стены. А потом ещё долго сидит и просто смотрит в окно, доставая из комода пачку сигарет и скуривая все разом по одной.       А если не думать, а если пытаться? А нужно ли? Воздух холодными пальцами захватывает волосы и треплет их, словно в попытке перестать думать. Отвлечься бы. От всего. От него.       Хочется любить его. Чтобы взаимно. Чтобы не тратить время, чтобы жить временем. Это всё так бесполезно, словно просто говорить. А молчать так сложно.       Я не хотела влюбляться в кого-то вроде тебя.       Все кажется таким додуманным, таким ярким. Ненужно бесполезным.

***

      Она давно не такая. Она изменилась и теперь так странно. Как будто перестала. Просто быть. Словно душу вытащили, словно угасла. И Добровольский не понимает, в чем причина. Потому что он свет отдает, а она не принимает, не хочет его принять. Она не светит, даже этот свет не отражает. И это страшно. Потому что не помочь. Потому что любить так сложно становится.       Мужчина покупает маленький букет белых роз в Цветочном на перекрестке и спешит, спешит в больницу. Потому что она любит, когда он такой. Когда неожиданно, когда странно. Почему-то.       Ирка вокруг себя, наверное, любит странных людей собирать.       Паша улыбается и взбегает по скользким ступеням. Добровольский кивает смеющейся отчего-то Оксане и бежит вверх по лестнице. Только бы увидеть этот восторг в карих глазах, только бы дать ей эти секунды счастья. Мужчина распахивает дверь тридцатого кабинета, но… Не находит никого. Так пусто, так холодно. А где она?       Добровольский медленно выходит за порог. И садится тут же на пол. Ждать.       Букет медленно выпадает из рук, оставляя несколько лепестков на белой плитке. В воздухе парит напряжение, тишина, спокойствие, что в ушах начинает звенеть. Одно неверное действие, а кажется, что… Все рушится.       — А чего вы тут сидите? — раздается тихий голос совсем рядом, и Паша вздрагивает. Перед ним, присев на корточки, сидит девушка и с подозрением всматривается в неожиданного гостя. У неё в руке пластиковый стаканчик и синяки под глазами.       — Я могу задать вам тот же вопрос, — тихо отвечает Добровольский и поднимает голову на обладательницу наверняка холодной кулерной воды.       Девушка смешно закусывает губу, становясь похожей на маленького ребенка, и вдруг садится рядом, прислонившись к персиковой стене. На ней тонкая фланелевая рубашка и непонятные пижамные штаны с совами, а глаза серо-голубые и умные.       Павел поворачивается корпусом к незнакомке, прослеживая ее пристальный взгляд к цветам.       — Кому они? — спрашивает девушка и сдувает лезущие в глаза темные волосы.       — Были Ире, но она ушла, кажется, помочь Арсению, — Добровольский пожимает плечами и облизывает сухие губы.       — Хотите? — спрашивает собеседница, протягивая стаканчик.       Паша кивает и берет воду из длинных ледяных пальцев, обжигаясь от этих странных прикосновений. Он чуть отпивает прохладную жидкость и пододвигает к девушке букет.       — Хотите?       Та улыбается и подает руку.       — Ляйсан.       Добровольский пару секунд словно размышляет, а потом сжимает пальцы в ответ, произнося:       — Паша.       И с этого момента что-то меняется.